Августовское возвращение

Он вернулся в подвал. Щёлкнул выключателем.
Тишина обрушилась на него, тяжелая и глухая, контрастируя с гулом толпы в ушах. Адреналин начал отпускать. Пришла боль.

Летний подошёл к треснувшему зеркалу над раковиной.
Снять футболку оказалось сложнее, чем он думал. Кровь запеклась. Хлопок намертво прилип к ранам на груди и плечах. Он потянул за ворот — ткань затрещала. Это было как снимать с себя вторую кожу.
Он сорвал её с мясом, тихо зашипев, и бросил на табурет.

Фото. Подпись. Имя. Всё превратилось в буро-чёрное месиво. Лица Эпштейна больше не было. Было только кровавое пятно Роршаха.

Виктор посмотрел в зеркало.
На него смотрела опухшая фиолетовая слива вместо правого глаза. Порванная ноздря. Синяя челюсть.
Он попытался улыбнуться. Выдать ту самую, свою фирменную ухмылку превосходства. Ухмылку человека, который выше всей этой мирской суеты.

Но разорванные мышцы лица не слушались.
Вместо снисходительной улыбки в зеркале отразилась гримаса бесконечного, невыносимого страдания. Жалкая. Сломанная.
И в эту секунду постирония закончилась.

В пустом, сыром подвале не перед кем было играть.
Он вдруг понял, что не был никаким зеркалом. Он был просто пустой комнатой, в которую люди приходили поорать, чтобы услышать эхо. И теперь, когда они ушли, в этой комнате не осталось ничего. Вообще ничего.

Смех застрял в горле, превратившись в хрип.
Желудок свело судорогой.
Виктор Летний, великий провокатор, рухнул на колени перед грязным унитазом.
Его вырвало. Желчью, слюной, собственной кровью. Он блевал, задыхаясь от слёз, скуля в темноту, один на один со своей выжженной пустотой.

А с табурета, из-под корок запекшейся крови, на него смотрела футболка.
И теперь улыбался не Эпштейн.
Улыбалась сама бездна.