Добыча

Алёшка стоял у калитки, засунув руки в карманы, и хмурил брови. Сначала до него донеслись крики из двора Петровых — громкие, возмущённые, будто там  праздник украли. Он даже подумал: «Опять они с соседом из-за грядки спорят…» — но тут из-за сарая вылетел Васька.

И не просто вылетел — он нёс в зубах огромную отварную курицу. Ту самую, праздничную, с золотистой корочкой, от которой ещё шёл лёгкий пар. Васька, тяжёлый, раздувшийся от важности, дотащил добычу до середины двора, плюхнулся на задние лапы и, не глядя ни на кого, вцепился в бедро.

— Ну ничего себе… — прошептал Алёшка, раскрыв рот. — Да он же сейчас всё сожрёт!

Васька и правда не церемонился. Он рвал мясо с таким азартом, будто это была не курица, а трофей, завоёванный в честном бою. Усы у него были в жире, глаза горели, а уши подрагивали — то ли от удовольствия, то ли от страха, что сейчас выскочит хозяйка и всё отнимет.

Алёшка хихикнул, но тут же прикрыл рот рукой, чтобы не спугнуть кота. Ему было и смешно, и немного жалко Ваську: он-то знал Анну Петровну. Если она его поймает — точно по ушам нахлопает.

Но Васька, казалось, об этом не думал. Он доел бедро, потянулся за крылышком, замер на секунду, будто прислушиваясь к судьбе, а потом вдруг резко поднял голову. Прямо на него смотрел Алёшка.

Кот прищурился, будто пытался понять: друг это или враг? Потом фыркнул, будто решил, что мальчишка ему не указ, и снова вгрызся в курицу.

Тут из дома наконец-то вылетела Анна Петровна — в фартуке, красная от возмущения.

— Ах ты, разбойник полосатый! — закричала она, замахиваясь не всерьёз, а так, чтобы напугать. — Да я эту курицу три часа варила!

Васька не стал ждать финала. Он одним прыжком метнулся в сторону, прихватив с собой остатки курицы, шмыгнул под забор и исчез в зарослях крапивы. Только хвост мелькнул и пропал.

Анна Петровна остановилась, тяжело дыша, посмотрела на Алёшку и вдруг рассмеялась:
— Ну что, видел героя? Теперь небось сидит где-нибудь в кустах и доедает, пока не поймали.

Алёшка кивнул, сдерживая смех:
— Ага… А вы его сильно ругать будете?

— Да куда там, — махнула рукой Анна Петровна, уже не злясь. — Он же не со зла. Просто кот. А коты, они как дети: если вкусно пахнет — не могут устоять.

Она вздохнула, поправила фартук и пошла обратно в дом, бормоча:
— Ладно, пельмени так пельмени. Лишь бы этот разбойник потом не пришёл и не начал жалобно мяукать, будто он с утра не ел ничего.

Алёшка ещё немного постоял, посмотрел на пустую траву, где только что сидел Васька, и улыбнулся.
Он ещё  глядел на пустую траву, как вдруг из крапивы показалась голова. Но это был уже не тот важный кот, что гордо тащил курицу. Это был Васька — взъерошенный, с прижатыми ушами, с поломанным хвостом, который торчал вбок, будто сломанная антенна. Один бок у него был примят, шерсть на загривке стояла дыбом, а в глазах читалось: «Я выжил. И я всё ещё опасен».

Он выбрался из кустов, осторожно прижимаясь к земле. Сначала замер, прислушиваясь: не бежит ли за ним с веником Анна Петровна? Потом заметил Алёшку.

Алёшка даже шаг назад сделал. Этот Васька совсем не был похож на того ленивого кота, что спит на крыльце у тёти Маши. У этого каждый шрам, каждая царапина на ухе кричали: «Я дрался. И я победил».

— Вась… Васька? — тихо позвал Алёшка, будто боялся спугнуть дикого зверя. — Ты это… с курицей-то что? Доел?

Васька не ответил. Он сел прямо тут, в пыли, и начал яростно вылизывать бок — не от грязи, а чтобы залечить обиду, смыть с себя запах страха. Уши у него дёргались, ловя каждый шорох: скрип калитки, чириканье воробья, шаги где-то далеко. Он был как натянутая струна — в любую секунду готов сорваться и убежать или, наоборот, броситься в драку.

— Ты же крыс ловишь, да? — не унимался Алёшка, присаживаясь на корточки, но не слишком близко. — Все говорят, ты самый лучший охотник в округе. Крысы тебя боятся…

Васька на секунду замер, будто эти слова попали точно в цель. Он поднял голову, посмотрел на мальчика жёлтыми, чуть прищуренными глазами — и в этом взгляде было столько гордости, что Алёшка даже улыбнулся.

«Да, — словно говорил Васька. — Крысы, гаражи, старые собаки — это моё дело. А курица… ну, курица была исключением. Ради такого трофея даже матерому коту можно забыть про осторожность».

Он фыркнул, будто сам над собой посмеялся, потом потянулся, хрустнув костями (жизнь у него была не сахарная), и медленно, тяжело пошёл прочь. Не убежал, а именно пошёл — властно, по-хозяйски, как кот, который знает: этот двор, эти гаражи, эти подвалы — его территория.

Алёшка смотрел ему вслед и думал: «Вот он, настоящий воин. Пусть уши подраны, хвост сломан, бок примят… Зато он никого не боится. Даже Анну Петровну».

И когда Васька скрылся за углом, растворился в тени старых сараев, Алёшка тихо прошептал ему вслед:
— Удачи, охотник.