Толстый, Тонкий, Старшой

Толстый и Тонкий лежали на расстоянии револьверного выстрела друг от друга. Временами поглядывали в сторону противника напряженно. Толстый появился здесь недавно и еще не обвыкся, а Тонкий все не мог понять: живой Толстый или нет, и как его применить в хозяйстве.
Толстый ностальгировал по временам, когда мог свободно разгуливать где душа пожелает, подбирать хрящи и заигрывать с другими толстыми. Подобных Тонкому он раньше встречал и относился к ним с презрением. В качестве горстки внимания мог лишь припугнуть, и то, только чтоб отстали. Были в его памяти и моменты, по которым Толстый совсем не скучал: неприятные столкновения с такими, как Старшой, наполненные злостью и сулившие ему оплеухи с побоями.
Очутившись в новом пространстве, куда его принес тот самый Старшой, Толстый сначала ждал неприятностей. Но получал только вежливое обращение и угощения. А еще пристальное наблюдение от непонятного Тонкого.
Толстый бы и не трогал Тонкого, да только тот сам все приставал. То ухо куснет, то лапу лизнет. А приставал, потому что натура у него такая – любознательная и властная. И ему необходимо установить, как обращаться с новым жителем. Узнать пределы допустимого, так сказать.
Иногда Толстый вместе со Старшим исчезал из пространства, а когда возвращался, казался усталым и вместе с тем немного взбудораженным. От него в такие моменты особенно интересно пахло, Тонкий подбегал и долго обнюхивал его, пока тому столь усердное изучение совсем уж не надоедало и он не начинал злобно скалиться.
Если бы нужно было придумать одно слово, чтобы описать всю суть Толстого и Тонкого, то первого можно было бы обозвать флегматиком, второго - холериком. А если б пришлось положить перед этими двумя конфету, одного заинтересовала бы сама конфета для услады желудка, второго – фантик для новой игры. Разные виды, разные характеры, разные приоритеты. Неудивительно, что никакого понимания между ними не сложилось.
Толстый и рад бы оставить все как есть, пусть Тонкий живет себе рядом, но держится на расстоянии. Но Тонкого это не устраивало. Он все никак не мог взять в толк: как можно лежать сутки напролет, лишь только изредка вскакивать с насеста, чтобы произвести сеанс попрошайничества у Старшого. Ведь жизнь – игра, кругом можно найти столько развлечений и поводов для шалости.
Однако Толстый все же совершил так называемую шалость. Он увидел всеми забытый и покинутый банан на том возвышении, за которое присаживается Старшой во время обеда. Никого не было поблизости, и Толстый не удержался.
Банан казался таким сладостным и недосягаемым. Напряжение тела, рывок, движение челюстью – и вот он уже проходит по темному влажному пути в бездонной утробе Толстого. Напоминанием о его бытии во внешнем мире остался лишь слюнной след с парой пузырьков. И с затесавшейся в этой небольшой лужице крошкой корма, что так опрометчиво вылетела из пасти в момент бананового исчезновения.
Вот только зря Толстый совершил сей поступок. Живот у него теперь крутило, как в тот раз, когда он нашел рядом с уличной помойкой большое месиво тухлых харчей, и сердечно поживился.
Но сейчас все было еще хуже. В желудке Толстого будто змей извивался, скручивая и выворачивая кишки наизнанку. В какой-то момент Толстый потерял контроль над своим организмом. Он сделал то, что мог. Точнее, он ничего не мог с собой поделать, поэтому обделался. Свобода воли не указ физиологическим функциям. В данном случае уж точно.
Ему стало не только жутко стыдно за себя, но он и приготовился к суровому наказанию за свой проступок. Ведь раньше он и не за такие дела вечно отхватывал. Какая взбучка его ждет теперь – представить страшно.
Однако Старшой не оправдал его ожиданий. Не стал жестоко наказывать и избивать, только строго отчитал. Он видел, как Толстый весь сжался, превратился в комок стыда и страха. И в очередной раз подумал, видно, доставалось не на шутку бедняге в прошлой жизни.
Все мы порой ошибаемся. Бывает, одного осознания ошибки вместе с пониманием последствий достаточно, чтобы не повторять сделанное.
С Толстым так и вышло, он больше не конфузился.
А Старшой внимательнее следил за бананами.
Ни в коем случае не обижайте маленьких и беззащитных, братцы! Ни в каких целях, даже в поучительных. Это научит разве что бояться вас, больше ничему.
Тонкий пребывал в шоке от произошедшего, он такое впервые видел. Зато взял себе на заметку реакцию Старшого и сделал вывод: хочешь нашалить – пожалуйста, только не забудь потом изобразить раскаяние. А еще он наконец понял: Толстый-таки живой, вон что творит и сколько в нем эмоций, оказывается, спрятано.

В один день пришло время и Тонкому исчезнуть из общего жилого пространства. Старшой посадил его в подобие переносной будки и удалился с ним за пределы видимого Толстого.
По возвращении Тонкого высадили на борт лежанки Старшого. От Толстого не скрылось: что-то в Тонком изменилось, он казался каким-то притихшим. Он не прыгал, не бегал, и даже не пытался приставать. Сидел смирно, а Старшой все гладил его и приговаривал что-то ласковым подбадривающим голосом. В глазах же несчастного читались отголоски боли. Кажется, он чего-то лишился.
И Толстый понял, что с ним сделали. Когда-то он и сам такое пережил, это было неприятно и досадно. В знак понимания и сочувствия решил подойти к соратникам по пространству и присесть рядом. Положил голову на лежанку, мысленно разрешая Тонкому дернуть себя за ухо. Но Тонкому не захотелось. Так они и сидели рядышком все втроем какое-то время.
Очухался Тонкий довольно быстро и взялся за старое. Проделки, шалости, приставания к Толстому – вот она, жизнь.

И все бы ничего, так бы и жили, только случилось вот что: Старшой заболел. Он много лежал в кровати, с трудом вставал на прогулки с Толстым. Силы его оставили, даже прекратил ворчать на Тонкого, когда тот донимал Толстого. А у того как будто и интерес к баловству поугас в сложившихся обстоятельствах.
Время от времени в пространство наведывались врачи, иногда добрые знакомые Старшого приносили продукты и лекарства.
Толстый с Тонким пугались чужого присутствия, в этом они нашли настоящее взаимопонимание. Прятались по углам. Когда же посторонние уходили, струсившие выползали из своих убежищ и направлялись к лежанке Старшого. Им не нравилось, каким пассивным и малоподвижным он стал. Они больше всего хотели, чтобы он поправился, и все вернулось на круги своя. Бывало, оба заберутся к нему и устроятся каждый под боком. Так и лежали умиротворенно, согревая друг друга.

Не было предела их радости, когда Старшой наконец выздоровел и встал на ноги. За все время болезни, сами того не замечая, Толстый и Тонкий совсем перестали сторониться один другого. Нет, они не превратились в лучших друзей, слишком уж разные темпераменты и интересы. Но в отношениях произошли явные перемены.

Толстый и тонкий лежали на расстоянии револьверного выстрела друг от друга. Временами тот и тот поглядывал в сторону второго безмятежно. Устроились с удобством и думали о своем. Они так и предпочитали отдыхать, поодаль. Но теперь в холодные времена могли объединиться и улечься рядом, и это не казалось чем-то зазорным.