Родня

     Бабка Евдокия померла зимой, в самое глубокозимье. Сколько ей было лет, сама она уже не помнила, а другие и не спрашивали.  Хоронили ее на церковном погосте отец Иоанн, да соседка  Никитична. С тех пор стоял евдокиин двор у самого леса пустой да запущенный. И рубленная изба–пятистенок с темными, растрескавшимися от времени мшистыми венцами.  И старый сад. И вросшая в землю баня с покосившейся крышей.
     Весной, когда уже просохли дороги и воздух зазвенел от птичьего гвалта и запахов молодой листвы, к дому подкатил большой черный внедорожник, каких Никитична и не видела никогда. Она как раз вышла по воду к их с Евдокией колодцу с журавлем, и теперь настороженно наблюдала, как из машины степенно выбирались  двое – явно городские. Мужчина - крепкий, стриженный, в черной кожаной куртке и лаковых штиблетах с резинками. И стройная женщина – в светлом плаще и аккуратных сапожках на каблучке.
«Батюшки, никак евдокиин внучок Митенька наконец пожаловал?» – покачала головой Никитична.
     Меж тем гости двинулись по участку.
- Сносить все однозначно. На месте развалюхи поставим коттедж,  - громко рассуждала женщина, - с лужайкой и беседкой. И мангал. Ой! - каблук провалился в рыхлую почву, и она брезгливо вытерла его о траву, - и непременно дорожки. Я в журнале чудесную плитку видела. 
- Яблони все запаршивели. Ни пользы, ни стиля, сплошная  деревенщина. Надо будет дизайнера нанять – разобьем здесь розарий и японский сад с камнями.
- Баню уберем.  Поставим современную, ближе к дому. А на этом месте будет бассейн, поддержал ее Митенька.
Чем ближе городские подходили к дому, тем незаметнее становилась дорожка под зарослями плетущейся травы повилики, и глубже утопали тонкие каблуки сапожек. Отродясь у Евдокии никакой повилики не было. Никитична застыла, крестясь, у журавля – у соседей творилось что-то непонятное. С гортанным карканьем налетела стая ворон, покружилась и расселась на яблонях. Заухал филин в лесу. Резко распахнулась, громко хлопнув о стену вырвавшаяся из рук Митеньки, дверь в избу. Завыли собаки. От травы поднялась мошкара.

***
В старой бане в самом темном углу за печкой слышались возня и шушукание:
- Ты ее Кузьмич, еще с мышками своими познакомь – городские, они страсть как мышек любят, - проговорил маленький старичок, похожий на лешего с пышной зеленой шевелюрой из мха. – Сад она мой вырубать собралась! Не для того его Евдокия сажала и холила.
- Уже. Слышишь, как визжит – седьмая октава,  – захихикал домовой Кузьмич, и добавил, обращаясь к третьему, покрытому сажей косматому старичку, - а ты, банный, вой уже потише.  А то у Никитичны Настена спит. Проснется дите – испугается.
     О чем говорили гости, забираясь в свой внедорожник, Никитична не расслышала.
Только что-то вроде «ведьма старая» и «ноги моей больше не будет».
Она занесла ведро с водой в дом, проверила спящую Настеньку.  Надо будет завтра сходить, рассказать Евдокии, что приезжал ее Митенька.  Она его всегда так ждала.
     В старой евдокииной бане сверчок громко пел победную песню.