Дневник Таарока. Глава 6

   Моя жизнь начала меняться. К учению божьего слова добавилось обучение магии.
Последнее мне давалось сложно. Я не понимал свою силу, просто не чувствовал её. Старец Тандул, что обучал меня, говорил невнятно и настолько возвышенно, что было тошно. В его привычке было хлестать меня рогозом по лапам каждый раз, когда у меня не выходили заклинания, что я должен был повторить. То есть каждый раз. В один из дней, когда на моих лапах просто не оставалось места без синяков и Тандул снова замахнулся на меня, я не выдержал и закричал: «Остановись!». Старец застыл с рогозом в руке. Я не мог понять, что происходит. Это было так неестественно, что я подошёл и помахал рукой перед его лицом. Реакции не было, он по прежнему стоял как статуя. За этим действием меня застал Караш. Его удивлённое лицо было даже забавным, а я, переводя взгляд то на кханду, то на старца, чувствовал себя нашкодившим щенком.

– Это, конечно, интересно, но всё-таки что случилось?

– Честно? Не знаю, я просто попросил его остановиться.

– Попросил? Больше похоже, что ты ему приказал, – на лице Караша вспыхнуло озарение. – Так вот оно что. Кажется, способы твоего обучения пора менять, – его улыбка взбодрила меня. – Попробуй повторить свой приказ.

Отойдя назад, я глубоко вздохнул и ровным голосом сказал: «Отомри». Мои глаза горели, и мне казалось, что это говорил не я, а что-то сильное и могучее внутри меня. Старик обмяк и упал на колени, громко охая. Я смотрел на него, и в моей душе было ликование. Сила, что пробуждалась во мне, росла, и я не мог унять желание воспользоваться ею ещё раз.

– Будь аккуратен со своими способностями. Помни, они даны тебе, чтобы нести волю и благодать Птаха, – меня поражало, как Караш угадывал мои мысли и каждый раз попадал в самую точку.

– Я не подведу, учитель.

После того дня Караш сам занялся моим обучением. Мы долго медитировали: я прислушивался к ветру, земле, животным, к себе. Ко всему, что могло дать мне возможность раскрыть свой потенциал. Даже после моего триумфа я понимал, что пройдёт ещё много лет, прежде чем я смогу овладеть силой Птаха.

Спустя какое-то время, выходя из дома под крики Ротта о каких-то чертях, я увидел Караша. Я опешил, потому что редко видел вождя за пределами храма и его окрестностей:

– Кханду, вы что-то хотели? – его хитрый взгляд и сложенные в его любимом жесте руки вызывали лёгкую тревогу.

– Разве я не могу встретить моего любимого ученика? – я не смог сдержаться и поднял бровь в недоумении, Караш посмеялся от моей реакции. – Ладно, ладно, признаю, я к тебе по делу. Пойдём.

Мы вместе вышли на площадь, и я увидел низкого мужчину с густой рыжей бородой, на которой было множество косичек. Большие брови почти закрывали глаза. Он был похож на большой волосатый бочонок, а рядом с ним на земле были разложены вещи на большой ткани. Когда мы подошли ближе, я увидел, что это было оружие: множество разных клинков, топоров, молотов и даже оружие, которое я никогда не видел. Я перевёл взгляд на человека, который, не отрываясь, смотрел на меня. Он смачно сплюнул, отчего я немного опешил. Ротт по сравнению с ним был воплощением грации и обаяния.

– Это и есть твой щенок, что ль? – его голос был настолько скрипучим и неприятным, что меня передёрнуло, но, к несчастью, бородач это заметил. – Тебе что-то не нравится, псина? – я отшатнулся назад, и Караш вышел вперёд, чтобы закрыть меня собой.

– Спокойнее, Паленый, эти споры ни к чему, – кханду взял меня за плечи и подтолкнул вперёд к торговцу. – Этот великодушный человек привёз тебе подарок, – на моё сомнение Караш лишь еле слышно усмехнулся. – Пора тебе выбрать своё оружие, – Караш ещё раз легонько подтолкнул меня ближе к растянутой на земле ткани.

Я рассматривал сверкающий на солнце металл. Молоты были огромные, на вид очень дорогие клинки приковывали взгляд, но одно оружие понравилось мне больше всего – секира с обтянутой кожей ручкой. Я прикоснулся к тёплой рукояти и провёл по нему.

– Хороший выбор, щенок, – пробурчал рыжий мужчина. – А попробуй-ка поднять.

Я поудобнее схватился за рукоять и приподнял так, что лезвие секиры оставалось на ткани. Собрав всю силу, я поднял оружие, но оно оказалось настолько тяжёлым, что сразу упало обратно на клинки, подняв грохот. Бородач заливисто рассмеялся:

– Тебе только с палкой бегать, и то если по лбу себе не залепишь.

Моя обида вот-вот вырвалась бы слезами, но в момент меня обуяла такая злость, что я крепче сжал рукоять.

– Может, выберешь что-то другое? – Караш аккуратно спросил у меня.

– Нет! – я коротко рявкнул. – Я возьму секиру. И когда-нибудь мне не будет равных. – Я вполоборота посмотрел на учителя, и мой взгляд дал понять, что я не шучу.

– А у твоего щенка есть зубы, каранду, я согласен учить его, – я резко повернулся на бородача.

– Кханду. Запомни, уважаемый, – голос Караша чуть похолодел.

– Да, да, да, каханду, – я обернулся на Караша, он закатил глаза, поняв, что с дварфом спорить бесполезно.

А я понимал, что следующие годы будут очень сложными.

 

И был прав. Паленого сложно было назвать хорошим учителем. Оскорбления и обидные слова я слышал чаще, чем что-то полезное, но я смог найти с ним общий язык и понимать его, хоть это и было сложно.

Тренировки были такими тяжёлыми для меня, что каждую ночь я падал без сил, чтобы утром снова начинать сначала. Моим утешением были занятия с Карашем, только благодаря им я мог успокоиться и с новыми силами приходить к Паленому. Но вместе с этим я тосковал – по Нире, которую видел совсем редко и вскользь, по лошадям, которых мог обнять только утром, выходя из дома. Караш всё время говорил мне, что земные радости теперь для меня должны перестать быть важными, но я не мог перестать мечтать об одном дне с Нирой на рыбалке и о полях, которые я мог пересечь на Тучке и скачущем рядом Тумане.

Но взамен я получил другое. Я рос и крепчал. Забраться на дерево теперь не было для меня проблемой, а ростом я почти догнал Караша. И секира наконец стала для меня верной подругой, которую я не выпускал из рук не из-за криков Паленого, а потому что наконец ощущал её своей.

В один из дней я встал даже раньше петухов. Солнце только начинало вставать, и я встречал его, стоя у окна, наслаждаясь редкими минутами покоя. Закрыв глаза, я прислушивался. Даже потеряв одно ухо, я хорошо слышал, и внешне ничего не выдавало моего недуга, кроме опустившегося кончика уха. Единственное, что часто мешало мне, – то, что я плохо понимал, с какой стороны идёт звук. Казалось, это должно сильно мешать волку, но усилившийся нюх делал эту потерю не такой трагичной. Отойдя от окна, я встал напротив зеркала. Смотря на себя сейчас, я совсем перестал узнавать того непутёвого щенка, каким был раньше. Зелёные глаза потеряли юношескую зелень и стали темнее, почти оливкового цвета с небольшими вкраплениями жёлтого. Тело, которое когда-то было таким хилым, стало подтянутым телом молодого мужчины. Мускулы, доставшиеся мне таким трудом, проступали несмотря на густую шерсть. Одежда конюха сменилась на лёгкую броню. И взгляд. Я всё чаще узнавал в своём теперь суровом взгляде Караша. Но мой щенячий взгляд остался со мной, особенно в минуты, когда эмоции брали верх, чего я сильно стеснялся.

Мои мысли прервала тревога. Развернув голову к окну и вздохнув несколько раз воздух, я понял: пахнет гарью. Выскочив на улицу, я побежал на запах и увидел то, что не мог объяснить сам себе. Хибара, в которой жил Паленый, горела, а он стоял перед ней и ничего не делал. Вокруг сновали таароки, нося воду, пытаясь сбить пламя. Я на секунду замялся, не понимая его. Паленый так любил свою хибарку. Он всегда называл её своим последним пристанищем. Я не спрашивал его, почему – это было бесполезно.

Подскочив к нему, я повернул Паленого к себе и застыл. На лице грубого дварфа был неподдельный ужас. Его всего трясло, а глаза были мокрыми и невероятно большими. Я затряс его, пытаясь привести в чувство, но он будто не слышал меня. Уверив его, что скоро вернусь, я кинулся за водой.

Через некоторое время, когда огонь был потушен, а от хибары мало что осталось, я хотел вернуться к дварфу, но его уже и след простыл. Принюхавшись, я сморщился. Запах гари и дыма заполнил мой нос настолько, что закружилась голова. Я понимал, что искать его бесполезно. Я уже давно понял: если этот тучный бородач хотел, чтобы его не нашли, так и будет.

В следующие дни Паленый так и не появился, так что, помимо занятий с Карашем, у меня появилось немного свободного времени. Сначала я хотел навестить Ниру, но, только подойдя к её дому, встретил Хальван. Он подметал жёлтые листья и лишь коротко посмотрел на меня:

– Ниры нет дома.

Я посмотрел на верхний этаж, где дёрнулась шторка. Нира с отцом жили вдвоём, так что вариантов, кто это мог быть, было немного. Хальван увидел мой взгляд и крепче схватился за метлу:

– Ты с первого раза не понял, подкидыш… – он осёкся и покосился в сторону храма.

Я знал, что это значило. В тот момент, когда Караш объявил меня стражем Птаха, я не получил всеобщего обожания и любви, напротив, вся деревня как будто обозлилась на меня, будто не сочла достойным. Но при этом все боялись как-то показывать своё отношение, страшась гнева Птаха. Это было даже забавно: я и не думал, что смогу стать священным изгоем.

Хальван выдохнул и ровно сказал:

– Она не хочет тебя видеть.

– Это Нира сказала? – я не верил этому.

– Она сказала, что ты предал её. Думаешь, никто не знает о твоём несостоявшемся побеге с труппой? Что из-за тебя священная чаша была разбита! – Хальван подходил всё ближе, метла в его руке вот-вот сломалась бы, так крепко он сжимал её. – Думаешь, деревня тебя не приняла стражем из-за того, что ты белый? Пусть Птах спалит меня дотла, но я не буду больше молчать! Ты недостоин его силы, потому что ты – чёртов предатель!

Я стоял неподвижно и как будто не дышал.

Столько лет я старался не думать об этом, но я не мог больше обманывать племя, Караша, Ниру. Я предал их. Я предал Птаха. Я предал себя.