Милосердие история пятая

Весна в Ленинграде — это особое время года: город, пробуждаясь от зимней стужи, словно расправляет плечи, и поднимает голову, золотой шпиль Петропавловской крепости пронзает яркое небо, пытаясь дотянуться до солнца. В парках и скверах начинают зеленеть деревья, появляются желтые сигнальные огоньки весны — мать-и-мачеха. Воздух наполняется ароматом свежести и легким запахом смолы молодых листочков. А главное — птицы: они первые чувствуют изменения в природе, о чем радостно сообщают своим гомоном жителям города.
Учебный год подходил к концу, и теперь девочки стайками собирались во дворе во время перемен, и начинались игры: одни прыгали на скакалках, другие бегали по двору и «салили» друг друга, третьи, начертив мелом на асфальте квадраты, кидали камешек и прыгали в классики. Теперь после уроков ученицы уже не торопились домой, и казалось, что школьный двор с утра до позднего вечера наполнен смехом и детскими голосами.

Наденька и Лилия очень подружились за это время. Им никогда не было скучно друг с другом; наверное, оттого, что по характеру девочки были разные. Надя — смелая, быстрая в принятии решений, веселая, в паре с подругой она была заводилой. Лилия — спокойная и тихая девочка, но, подружившись с Надей, она изменилась, даже одноклассницы это заметили: перестала стесняться, чаще принимала участие в общих разговорах и спорах, потому что подруга всегда была рядом. Лилия с детства много болела и поэтому боялась сквозняков, стараясь всегда одеваться тепло. Но когда Надя распахивала пальто и кричала: «Давай наперегонки!», Лилия развязывала ненавистный колючий шарф, и они бежали по школьному двору; холодный ветер пробирался им под одежду, трепал распущенные концы шарфов и обдавал лицо свежестью. В этот момент казалось, что они летят на большом корабле, а вокруг такой огромный океан-мир, полный чудес и необычайных приключений.

Однажды, выйдя из школы, подружки решили прогуляться и отклониться от обычного маршрута до дома. Надо сказать, что в этот период этот район города был неблагополучным — рабочая окраина, здесь селились иногда люди с темным прошлым, потому как легко было затеряться. Мамы девочек строго-настрого запрещали куда-либо ходить без разрешения. Лилию мама даже встречала и забирала к себе либо на работу, либо отводила девочек домой к Наденьке, где они до самого вечера делали уроки, играли и ждали прихода родителей. Но сегодня по сложившимся обстоятельствам мама не могла встретить Лилию.

— Девочки, вы видели немцев? — спросила Маша Рубцова, высокая ученица с короткой стрижкой.
— Ну видела, — неохотно сказала Надя и добавила: — только я совсем их не помню. Бабушка говорила, они страшные и злые.
— Говорят, где разрушенный завод, они работают, — продолжила Маша, не обращая внимания на ответ Нади, — хотите посмотреть?
— Не знаю, — с сомнением протянула Лилия. Она не хотела ослушаться маму и вопросительно посмотрела на Надю.
— А пошли, — решительно сказала Надя, — мы не трусихи, посмотрим, какие они злые.
И девочки быстро зашагали в сторону рабочего квартала, где действительно высилось полуразрушенное здание старого завода Обуховской обороны.

     Пленных немцев было хорошо видно, они не отличались особым разнообразием в одежде: шаровары, телогрейки и шапки, на ногах — рабочие ботинки. Лица пленных были изможденные, некоторые давно небритые, в глазах читалось полное равнодушие. Рядом с ними находился солдат с автоматом — на случай побега, но Наденьке подумалось, что они так обессилели, что вряд ли могут сбежать. Подходить было боязно, особенно пугало оружие в руках конвоира. Девочки осторожно придвинулись к проволоке, что огораживала участок, где работали немецкие военнопленные, и внимательно наблюдали за происходящим. Солнце уже довольно сильно припекало, хотя воздух по-прежнему оставался холодным; некоторые пленные сняли свои телогрейки и работали обнаженные по пояс. Их худые, грязные тела производили жуткое впечатление, словно ожившая картинка из рассказов про горные рудники, где заставляли людей работать. Немцы негромко переговаривались на своем гортанном языке.

— Что они говорят? — шепотом спросила Маша у Нади. Та только пожала плечами.
— Не знаю.
— Страшные какие, — протянула Лилия. Ее пугали эти небритые, изнуренные тяжелой работой люди. — Может, пойдем уже, а?
— Трусиха, — резко сказала Надя, и в это время в их сторону посмотрел один из военнопленных. От неожиданности Наденька даже вздрогнула и закрыла рот рукой. Ее подружки замерли на месте, застигнутые врасплох неожиданной ситуацией. Усталое лицо пленного тронула полуулыбка, и он украдкой помахал рукой девочкам. Это было уже слишком: они бросились бежать, перепрыгивая через кучи камней и рытвины, бежали так, словно этот немец бежал за ними следом. Только завидев свою родную улицу, они остановились, чтобы отдышаться.
— Вот страх-то, — сказала Маша, — я больше не пойду.
— И я не пойду, — тут же выпалила Лилия.
Наденька промолчала. Распрощавшись, подружки разошлись по домам.

Вечером мать удивленно смотрела на притихшую дочь; Надя ничего не рассказала ей о сегодняшнем происшествии. Понятно, она не хотела, чтобы мама ругалась: ей и так доставалось за шалости, а здесь такое произошло. Вечером в задумчивости она рисовала рисунок: небо, домик и сад, который был в Белоруссии, с яблоками. И ей вновь вспоминалась песня, которую она слышала на немецком языке: «Schlief meine Prinzessin, schlief deine Augen»1.
На следующее утро, когда они шли с Лилией в школу, Надя сказала: «Я хочу еще раз сходить посмотреть, как они живут».

— Кто? — переспросила Лилия.
— Немцы, — ответила Надя так просто, как будто она собиралась погулять в парке.
— Зачем? Я не понимаю.
— Не знаю, просто хочу. Ты со мной?
— Конечно, мы же подруги, — вздохнула Лилия.
Больше к этому разговору в течение дня они не возвращались. А после уроков, быстро собрав портфели, чтобы одноклассницы не увязались за ними, они выскочили из школы и побежали к месту разрушенного завода.

Подойдя ближе к проволоке, они смотрели, как немецкие пленные работают. Вскоре конвоир крикнул: «Перерыв!». В это время подъехала машина, похожая на солдатскую кухню; немцы выстроились в очередь, в алюминиевые миски солдат-повар наливал суп и давал кусок хлеба. Получив свою порцию, немцы рассаживались вдоль ограждения на свободной земле, где кое-где пробивались зеленая трава и мать-и-мачеха. Вдруг к месту, где стояли девочки, подошел военнопленный и, улыбнувшись им, сел на землю и стал жадно есть какую-то баланду. Возраст было трудно определить; Наденьке тогда казалось, что он совсем старик: лицо худое, обветренное, темное от загара, с белыми морщинками вокруг глаз, впалые щеки и небритый подбородок. Она смотрела и испытывала смешанные чувства в этот момент: ей было неловко видеть, с какой жадностью немец поглощал жидкий суп, и в то же время ей было как будто его и не жалко.

Лилия жалась к подруге, боясь дышать, она никогда не видела так близко немецкого солдата. Он же, заметив взгляд Наденьки, виновато криво улыбнулся, что-то типа: «Извините, фрау, просто очень хочется есть». И в это время рука Нади скользнула в карман пальто, и она достала кусок черного хлеба. Вчера за обедом припрятала, пока никто не видел, и положила в карман своего нарядного красного пальто с кушаком. Лилия, увидев это, широко распахнула глаза.
— Ты что, ему хлеб принесла?
— На, — сказала Наденька, не отвечая подруге, и протянула немцу хлеб.
— Vielen Dank2, — ответил тот и взял в руки протянутый кусочек хлеба. Взял осторожно, словно боялся вспугнуть девочку. Надя почувствовала прикосновение его руки; она была грубая, шершавая, ей стало страшно: а вдруг он сейчас ее схватит за руку? И она резко отдернула руку. А потом, развернувшись, они побежали и остановились, только оказавшись на своей улице.

— Ну ты даешь, — сказала Лилия, — тебе не страшно?
— Страшно, — честно призналась Наденька.
Ее сердечко и вправду стучало и готово было выпрыгнуть из груди, и не столько от быстрого бега, сколько от ощущения потаенного страха, который, видимо, жил где-то в глубине ее сознания.

Так они стали иногда приходить к разрушенному заводу, и Надя всегда приносила кусок хлеба; и каждый раз отдавала тому самому немцу — она теперь его знала, его звали Питер. Лилия по ее примеру тоже иногда захватывала кусочек черного или белого хлеба, когда отправлялась с ней в рабочую окраину. Питер всегда обедал на одном и том же месте, как будто ждал своих маленьких «Brautjungfer»3. Как-то раз в обмен на хлеб Питер из кармана шаровар, похожих на галифе, достал маленькую деревянную лошадку и, улыбаясь, протянул Наденьке через ограждение: «Das ist Nadia f;r dich»4. Она тоже улыбнулась и, как вежливая девочка, ответила: «Danke»5.

Но однажды, когда Наденька и Лиля вновь пришли к забору из колючей проволоки, огораживающей завод, они долго искали глазами знакомую долговязую фигуру. Не найдя ее и немного потоптавшись, они с Лилией вернулись домой; по дороге они ни слова не произнесли, да и вообще об этом не вспоминали. Больше Надя не приходила в рабочий квартал, и до сих пор ей неизвестно, что же случилось с Питером. Может, он заболел, может, его освободили, и он уехал в Германию, — о другом думать Надя не хотела.





ПРИМЕЧАНИЯ:
1. Schlief meine Prinzessin, schlief deine Augen...” (немец.яз) – Спи, моя Принцесса, спи, закрывай глаза…
2. Vielen Dank2 (немец.яз) – большое спасибо
3. Brautjungfer (нем.яз) – подружки
4. Das ist Nadia f;r dich. (немец.яз) – Это тебе, Надя.
5. Dankе. (нем.яз) – Спасибо.