Химера по имени... второй рассказ тетралогии
Алиса узнала о беременности в понедельник, когда ленинградский ноябрь сочился за окнами той особенной, безнадёжной моросью, какая бывает только в городах, построенных на костях и болотах, и заключенных в гранитный саркофаг. Две полоски на тесте проступили медленно, словно нехотя, словно сама судьба раздумывала — приоткрыть ли перед этой женщиной дверь, за которой уже нет ни пола, ни потолка, ни стен, ни времени, ни прежней Алисы, а только зияющая, головокружительная бездна материнства.
Она села на край ванны, прижимая пластиковую полоску к груди, и зачем-то прислушалась к себе. Там, внутри, ещё ничего не отзывалось — ни тошноты, ни головокружения, ни той хрестоматийной наполненности, о которой бесконечно трезвонят форумы будущих матерей. Была только тишина — тишина привычной жизни собственного организма, хорошо изученной за жизнь системы. И ещё — страх. Не острый, не панический, а тот особый, тягучий, дёготный страх, от которого кровь сгущается в венах так, что слышно, как она скребётся о стенки сосудов.
— Паша, — позвала она тихо, и голос прозвучал чужим, будто его принесло ветром из параллельного мира, где она не сделала тот шаг, не сказала того «да», не легла в ту постель.
Павел вошёл, ещё ничего не зная, но, по какой-то неясной причине, уже встревоженный всем своим существом — он всегда чувствовал её состояние, как старый барометр чует падение давления перед штормом, как верный пес чует любое изменение настроения собственного хозяина. Высокий, сутуловатый, с вечно растрёпанными русыми волосами и глазами карими, проникающими взглядом вглубь любой проблемы, глазами. Они прожили вместе шесть лет, из которых три — в браке, и Алисе казалось, что она изучила его до самых потаенных глубин, впадин и излучин. Но в ту минуту, когда он взял из её рук тест-полоску и осознал, что она означает, на его лице проступило что-то нездешнее — не радость даже, а благоговение. Такое, какое бывает у человека, впервые заглянувшего за грань собственной судьбы и увидевшего там не пустоту, а продолжение, шаг к вечности.
— Лисенок, — прошептал он, и голос его сорвался, как ветка под тяжестью первого снега. — Алисочка моя ненаглядная. Получилось.
Они пытались почти год. Сперва — беспечно, как все молодожёны: авось само выйдет, как-нибудь прорастёт, как трава сквозь асфальт. Потом — с графиками, с овуляционными тестами, с контролем базальной температуры, методом, наверное, уже архаичным, но им рекомендованным уже очень опытным специалистом, температурой, измеряемой в шесть утра, пока душа ещё спит, а физическая активность не искажает показатели. Ветер обид продувал их в эти месяцы насквозь — не крупные ссоры, а та мелкая, колючая, песчаная позёмка, от которой слезятся глаза и першит в горле. Но теперь, в этот понедельник, когда морось за окном вдруг показалась не безнадёжной, а убаюкивающей, всё переменилось. Теперь внутри неё зародилась жизнь — не метафорическая, не поэтическая, а самая что ни на есть физическая, клеточная, бьющаяся в такт её сердцу, даже если самого сердца у плода ещё не было.
На четвёртой неделе, когда эмбрион представлял собой всего лишь трёхслойный диск размером с маковое зернышко, начала сворачиваться нервная трубка. Алиса не читала об этом в учебниках — она это чувствовала. Не умом, а тем древним, животным, дословесным знанием, которое пробуждается в женщине, когда внутри неё начинает собираться новая вселенная. Она лежала ночами без сна, положив ладонь на ещё плоский живот, и слушала, как в ней что-то гудит — не звук, а вибрация, словно далёкий камертон, по которому ударили в момент её собственного зачатия и который теперь, спустя тридцать два года, отозвался ответной нотой.
Именно тогда начался микрохимеризм — тот таинственный процесс, который Алиса позже пыталась объяснить себе и в полной мере, четко, прицельно, дословно не могла, потому что слова были слишком мелки, как рыболовная сеть, сквозь которую уходит океан. Клетки эмбриона проникали сквозь плацентарный барьер. Не весь эмбрион — отдельные его клетки, крошечные лазутчики с ДНК, в которой уже была записана и форма носа, и цвет глаз, и та особенная, неповторимая комбинация генов, что делала этого ребёнка наполовину, весьма условно наполовину, Павлом. Эти клетки мигрировали в её кровоток. Они плыли по её венам и артериям, как семена по реке, как песчинки по ветру, как слова самой первой клятвы, которую она дала, ещё не зная, чем эта клятва обернётся. Они оседали в её органах — в печени, в селезёнке, в щитовидной железе, в головном мозге. Чужеродные клетки. Мужские клетки. Клетки его, Паши, Павла, единственного, ненаглядного, невыносимого. Обломки мужского фрегата, его Y-хромосомы, теперь циркулировали в её крови, как пароль, как ключ, как несмываемая печать, как неразгаданная тайна бытия.
Алиса больше не была собой. Прежняя Алиса — та, что болела скарлатиной в детстве, падала с велосипеда в пятом классе, целовалась взахлёб с однокурсником на лестнице филфака, — таяла, расплывалась, как акварель, брошенная в воду. Теперь она была колонией. Химерой. Собранием клеток, принадлежащих разным людям, разным полам, разным эпохам. Она была Алиса-и-Павел, Алиса-и-ребёнок, Алиса-и-нечто-третье, чему она пока не могла подобрать имени, но что уже существовало, уже пульсировало, уже заявляло о себе тихим, настойчивым, утробным, требовательным и убедительным тоном, от которого килограммы шума в голове переплавлялись в одну-единственную, кристально чистую, практически Замятинскую ноту: «мы».
На шестой неделе сформировалось сердце. Вначале — примитивная трубка, изогнутая, как вопросительный знак, как изгиб лебединой шеи, как тот самый знак, что судьба ставит человеку в момент его первого, самого важного выбора. Потом — перегородки, камеры, клапаны. Крошечный мышечный орган, ещё не больше рисового зернышка, начал сокращаться — сперва беспорядочно, словно искал свой ритм наощупь с полной уверенностью, что не найти просто не может, затем всё увереннее, подчиняясь древнему, архейскому водителю ритма, который был старше, чем сам плод, старше, чем человек как вид, старше, чем позвоночные, старше, чем сама память мира. Этот ритм был записан в геноме каждой клетки — та самая первая пульсация, что когда-то заставила мёртвую материю сжаться, разжаться и выбросить горячую струю жизненной силы, положив начало всему живому на Земле.
Алиса впервые услышала сердцебиение при выполнении УЗИ в женской консультации, в том самом старом жёлтом здании на Васильевском, где стены помнили ещё имперских, а быть может и императорских, акушерок и где в коридорах пахло дешёвым хлорным антисептиком, перемешанным с ветром из форточек — ветром, что приносил с залива запах водорослей и невысказанных обещаний. Врач, пожилая армянка с усталыми, но удивительно тёплыми глазами, повела датчиком по её животу, и комнату заполнил звук — частый, ритмичный, влажный, словно крошечный кулачок стучал изнутри в стенку мира, заявляя свои права на жизнь и требуя, чтобы его впустили, но в строго отведенные для этого сроки.
— Сто сорок ударов в минуту, — сказала врач. — Хорошее сердце. Будет жить.
«Будет жить», — повторила про себя Алиса и заплакала. Не от радости — от той внезапной, ошеломляющей, сокрушительной благодарности, которая накрывает человека только в те моменты, когда он понимает: чудо — не метафора, не выдумка, не поэтический образ. Оно — вот. Стучит. Бьётся. Живёт.
С каждым ударом этого крошечного сердца всё новые клетки эмбриона появлялись, а некоторые из них отрывались, преодолевая плацентарный барьер и устремлялись в материнский кровоток. Они текли по сосудам Алисы, как приток впадает в реку, как река впадает в море, как море сливается с океаном, а океан — с небом, орошая крыльями дождя всю планету и нет уже ни границ, ни берегов, и сам этот берег — обман, и карты врут, и компасы бессильны. В каждой из этих клеток жил Павел. Его нос, его лоб, его манера хмуриться, его наследственная предрасположенность к осенней хандре и его удивительная, ничем не объяснимая любовь к дождю. Теперь этот дождь шёл внутри неё. И она не знала, плакать ей или смеяться от того, что самый любимый человек так буквально, так необратимо, так навсегда поселился под её кожей.
Павел ничего об этом не знал. Он читал другие книги, смотрел другие сны, мечтал о мостах и сводах, которые соединяют берега и держат небо на каменных плечах. Он приходил с работы, целовал Алису в висок и бархатные щеки, прикладывал широкую тёплую ладонь к её животу и ждал, когда почувствует шевеление. Он не знал, что его клетки уже внутри неё. Что он, сам того не ведая, уже навсегда переселился в тело любимой женщины. Что их любовь, начавшаяся семь лет назад с неловкого поцелуя на скамейке в Таврическом саду, теперь обрела биологическую, нерасторжимую, клеточную форму.
К двадцатой неделе плод обзавёлся собственным костным мозгом. Теперь он не просто получал клетки от матери — он усиленно производил свои собственные. Собственные стволовые, собственные лимфоциты, собственные, ещё незрелые, но уже воинственные Т-киллеры, которые по всем законам должны были атаковать материнский организм как чужеродный. Но не атаковали. Природа — или Бог, или эволюция — предусмотрела сложнейшую, почти невероятную систему иммунной толерантности. Мать и плод не воевали — они сливались, прорастали друг в друга, становились единым организмом. Симбиоз. Слияние. Лента Мебиуса. Химера.
Алиса чувствовала это каждой клеткой. Она больше не могла сказать, где заканчивается она и начинается ребёнок. Теперь это было общее пространство — живое, тёплое, влажное, пульсирующее, пронизанное двумя кровотоками, двумя нервными системами, двумя сознаниями (а может одним общим, как знать), которые пока не могли общаться словами, но уже общались на том древнем, доязыковом уровне, что доступен только матерям и нерождённым детям. Она чувствовала, как ребёнок видит сны, точнее их слышит, воспроизводит звук материнского сердца, дыхания и слов в своей голове. Когда ему снилось что-то тревожное, у неё сбивался пульс. Когда ему снилось что-то веселое и радостное, её губы сами растягивались в улыбке, и Павел, замечая это, спрашивал: «Ты чего?», а она не могла ответить — потому что слов опять не хватало, потому что язык был слишком груб, слишком топорен, чтобы описать ту тончайшую связь.
— Ты знаешь, что ты теперь всегда со мной? — спросила она однажды вечером, когда за окном падал первый снег и ветер с залива гнал по булыжным мостовым Васильевского ту самую позёмку, что казалась живой, дышащей, одушевлённой.
— В каком смысле? — он поднял голову от чертежей, и глаза его были тёмными, но в глубине которых уже разгорался тот особый, тайный свет, который зажигается в мужчине, когда он впервые осознаёт: он стал отцом.
— В буквальном. Твои клетки живут во мне. Ребёнок передал. Называется «микрохимеризм». — Она усмехнулась, потому что слово было слишком научным, официальным, сухим, слишком медицинским для того, что происходило на самом деле. — Я теперь — вы. Вернее, мы. Или даже не знаю, как сказать. Мы все теперь одно. Одно тело. Одна кровь. Одна химера. Химера по имени Алиса. Или по имени Лисенок. Как тебе больше нравится.
Павел отложил карандаш и долго смотрел на неё — не как муж на жену, не как архитектор на чертёж, а как человек, впервые заглянувший в бездну и увидевший там одновременно ужас и любовь
— Это пугает? — спросил он тихо.
— Это прекрасно, — ответила она. — И немного жутко. Как всё настоящее. Как любовь. Как рождение. Как смерть. Как всё, ради чего стоит просыпаться по утрам.
На тридцать пятой неделе, когда плод уже был полностью сформирован и теперь только дозревал, набирал вес — накапливал подкожный жир, тренировал дыхательные движения, готовился дышать не Алисой, а воздухом иной вселенной, сосал палец и видел сны, полные ангелов, или рыб, или птиц, или ещё каких-то существ, которых не видел никто из живущих, — Алиса перестала различать границы собственного тела. Ей казалось, что она занимает больше места в пространстве, чем отведено человеку. Что её кожа — не оболочка, а продолжение чего-то большего. Что она растекается по комнате, по квартире, по городу, по побережью залива, который вонзается в сушу, как невидимый гвоздь, уходящий в самое сердце планеты.
Она стояла у окна поздним вечером, прижимая ладони к огромному, натянутому, как барабан, животу, и слушала, как внутри неё бьются сердца. Не одно. Два. А может — три. Потому что теперь она не могла сказать наверняка, где заканчивается её собственный пульс и начинается пульс Павла, доставленный в неё вместе с клетками их общего ребёнка. Волны тепла покидали её и возвращались обратно — уже не её, а общие, разделённые на троих, как последний глоток воды в пустыне.
Она больше не была Алисой. Она была химерой по имени Алиса. Живым палимпсестом, в котором под верхним слоем проступали нижние — мужские, детские, древние, те, что помнили ещё первых водных животных, выползших на сушу, и первых женщин, зачавших от неандертальцев, и всех тех безымянных, чьи имена стёрлись из памяти рода, но остались в их крови.
И это было только начало. Потому что главное слияние — то, после которого обратной дороги уже не будет, — ждало её впереди, в родовой палате, под светом хирургических ламп, под писк кардиомонитора, под усталые, но всё ещё зоркие глаза акушерки, которая видела тысячи таких химер и знала: каждая женщина, родившая ребёнка, навсегда перестаёт быть только собой. Она становится домом, в котором навечно поселился другой. И этот другой — не только дитя. Это ещё и мужчина, которого она любила до дрожи, до немоты, до той последней черты, за которой уже нет ничего, кроме общего кровотока, общей плоти, общей, ни с чем не сравнимой, страшной и одновременно прекрасной судьбы.
— Лисенок, — прошептала она себе под нос, и губы её тронула та самая улыбка — блаженная и немного жуткая, как свет луны над заливом, как отблеск костра в глазах охотника, как всё, что обещает жизнь и таит в себе гибель.
Ребёнок внутри толкнулся — сильно, уверенно, почти требовательно. Словно услышал. Словно согласился. Словно напомнил: нас теперь трое. Мать, отец и я. И мы — одно. Навсегда. И даже если смерть разлучит нас, даже если время сотрёт наши имена с бумаг, даже если от нашей любви не останется ничего, кроме горстки клеток, блуждающих в чужой крови, — мы всё равно будем вместе. Потому что химеру нельзя разделить. Химеру можно только убить. Но любовь, как известно, не убивают. Она умирает сама. Или не умирает никогда.
Глава 2. Страна чудес на улице Софьи Ковалевской
Имя ей выбрали не по святцам и не по семейной традиции. Отец, Нил Никифорович, физик-ядерщик до мозга костей, защитивший кандидатскую по спектрометрии медленных нейтронов в то время, когда страна ещё верила в мирный атом и в то, что солнце можно приручить, как домашнее животное, — он настоял. Мать, Нелли Матвеевна, женщина не менее острая, чем муж, и не менее упрямая, — она согласилась не сразу. Но когда Нил Никифорович принёс домой томик Кэрролла в переводе Демуровой и зачитал вслух тот самый пассаж про математическую модель оксфордской Алисы, про страну чудес, которая есть не что иное, как развёрнутая метафора теории множеств, Нелли Матвеевна отложила паяльник, которым латала очередной лабораторный прибор, и произнесла:
— Алиса. Пусть будет Алиса. В этой стране чудес, — она обвела взглядом их коммунальную квартиру, — ей это пригодится.
И маленькая Алиса, ещё не умевшая говорить, но уже слушавшая разговоры взрослых с той особой, внимательной тишиной, какая бывает только у детей, которым суждено вырасти в гениев или в безумцев, — она приняла имя, как принимают судьбу. Без спроса, без возражений, без протестов.
Квартира на улице Софьи Ковалевской, названной в честь женщины-математика, легенды борьбы за права женщин, что само по себе было знаком — словно сама топонимика города благословляла девочку на жизнь, в которой цифры и буквы сплетутся в единую, неразрывную, густую косу, — размещалась в старом доме с облупленной краской на стенах, треснувшей штукатуркой, постоянно отваливающейся лепниной и чугунной лестницей, которая стонала на каждом пролёте, будто оплакивала ушедших жильцов. Коммуналка была большая, шумная, прокуренная — табачный дым слоями висел под высоким потолком и не выветривался даже в лютые январские сквозняки. В дальней комнате жил старый большевик с вечно подозрительным прищуром, в средней — одинокая пианистка, игравшая по ночам Шопена так, что даже тараканы замирали на стенах, наслаждаясь прекрасной музыкой, в угловой — целое семейство грузин, от которых пахло кинзой и жизнелюбием. А в самой проходной, где по вечерам собиралась вся квартира, — Нил Никифорович и Нелли Матвеевна.
Их комната была одновременно спальней, гостиной, лабораторией и философским клубом. Вдоль стен громоздились книжные полки, прогибавшиеся под тяжестью монографий, справочников и подшивок «Знание-сила» и «Земля и вселенная». На подоконнике дремал осциллограф, приспособленный под ночник. На столе, покрытом зелёным сукном, протёртым до дыр, вечно кипел электрический самовар и вечно шёл спор — о кварках, о диссидентах, о природе времени, о Брежневе, о том, можно ли описать сознание через квантовую запутанность и не пора ли уже перестать верить в то, что наука способна объяснить всё.
Однажды, когда за окнами моросил тот особый, безнадёжный ленинградский дождь, от которого даже водосточные трубы плачут, кто-то из гостей — лысоватый, остроносый, похожий на оживший шарж, доцент медицинского института— понизив голос до шёпота, рассказал анекдот. Сталин, набивая трубку, говорит на Ялтинской конференции: «Я всегда думал, что демократия — это власть народа, но вот товарищ Рузвельт мне объяснил, что демократия — это власть американского народа». Все рассмеялись — нервно, осторожно, оглядываясь на дверь, потому что стены в коммуналке были тонкие, а старый большевик в дальней комнате имел привычку жаловаться. Маленькая Алиса не поняла, в чём соль, но запомнила интонацию — ту особую, горькую, с привкусом табака, чайной заварки, опасения и недоверия с какой говорят о власти те, кто слишком хорошо знает ей цену.
Алиса росла в этом дыму, в этом гаме, в этом непрерывном, жадном, ненасытном думании. Её не отправляли спать, когда приходили гости, — её сажали на колени к кому-нибудь из молодых аспирантов и разрешали слушать. Сперва она слушала просто так — как гул, как музыку, как шум прибоя. Потом начала различать слова. Потом — смыслы. К семи годам она знала, что такое период полураспада и чем энтропия отличается от энергии. К девяти — могла доступно объяснить, почему нельзя превысить скорость света, даже если очень хочется, даже если светить фонариком из кабины тепловоза. К двенадцати — впервые перечитала Кэрролла в оригинале и поняла, что её собственная жизнь — это и есть та самая математическая модель, развёрнутая в пространстве и времени.
Но физиком, вопреки ожиданиям родителей, она не стала. И математиком не стала. И биологом не стала, хотя биологию любила особенно — за ту таинственную, почти мистическую зыбкость границ, что отделяют живое от неживого, особь от вида, «я» от «не-я». Она стала журналистом. Потому что слова — те самые, которыми отец и мать пытались описать устройство вселенной, — вдруг показались ей самым интересным из того, что можно изучать.
Вначале — школьная стенгазета, куда она писала заметки о повадках птиц и животных. Потом — малотиражка Ленинградского университета, куда её взяли внештатным корреспондентом. Потом — городская газета, командировки, интервью, ночные бдения над вёрсткой и то особое, щемящее чувство, когда видишь свой текст, напечатанный типографским шрифтом, и понимаешь: вот оно. Слово стало плотью. Мысль обрела форму. Идея вырвалась из одной головы и теперь летит к тысячам других.
Но была у Алисы и другая страсть, о которой она не писала в газетных статьях, но которая жила в ней так же прочно, как микрохимерические клетки позже поселятся в её крови. Достоевский. Ленинград — город Достоевского, и девочка, выросшая на улице Софьи Ковалевской, не могла этого не знать. Уже в старших классах она записалась в школьный кружок экскурсоводов и водила группы по местам героев «Преступления и наказания». Канал Грибоедова, Сенная площадь, дом старухи-процентщицы — она исходила эти маршруты вдоль и поперёк, и с каждым новым проходом ей всё сильнее казалось, что Раскольников, Соня, князь Мышкин, Иван Карамазов — не выдуманные персонажи, а её собственные, параллельные «я». Они жили в ней, дышали в ней, задавали ей те самые вопросы, от которых лоб покрывается испариной, а душа — трещинами.
Особенно она любила водить экскурсантов к камню Раскольникова — тому самому, старому, замшелому, вросшему в землю у Сенатской площади. Она рассказывала, как Родион Романович стоял здесь, прятал под камень украденное, и чувствовал не облегчение, а ту особую, свинцовую, петербургскую тоску, которая уже сама по себе тяжелее любого наказания. Алиса, закончив экскурсию и отпустив группу, иногда задерживалась у этого камня, клала на его холодную, шершавую, мшистую спину мистического Левиафана ладонь и думала: вот он, немой свидетель преступления и покаяния. Вот она, точка, где кончается теория и начинается живая, кровоточащая, невыносимая жизнь. И мнилось ей тогда, что камень дышит — не тепло, а тем холодным, подземным дыханием, каким дышат все вещи, видевшие слишком много горя.
А ещё она водила экскурсантов на Гороховую улицу, к дому Рогожина, и голос её дрожал, когда она рассказывала про Настасью Филипповну, про пачку денег, брошенную в камин, про пламя, которое лизало ассигнации, и про то, как гордая, надрывная, невозможная женщина приказала, точнее сказать, разрешила вытащить их — нет, не из жадности, а потому что в этом жжении и был весь её характер. Гореть — но не сгореть. Погибнуть, непременно погибнуть — но на своих условиях. Алиса стояла на Гороховой и смотрела на окна второго этажа, и ей казалось, что она видит отблеск того самого пламени — не физического, а метафизического, того, что жжёт не ассигнации, а души. Она мечтала написать об этом: о доме Рогожина, о Настасье Филипповне, о деньгах, которые стали не деньгами, а символом, пощечиной, вызовом. Ей чудилось, что стены этого дома до сих пор помнят тот жар и тот холод, ту страсть и ту гибель, и стоят они, жёлтые, мрачные, пропитанные петербургской сыростью, как памятник всем женщинам, которые любили слишком сильно и умерли от этой любви.
И ещё была желтизна. Та самая, сумасшедшая, ни с чем не сравнимая желтизна Петербурга, которую Алиса впервые заметила в четырнадцать лет на Сенной площади и с тех пор не могла отделаться от ощущения, что город выкрашен не краской, а экзистенциальной Сартровской тошнотой. Жёлтые стены, жёлтые арки, жёлтые листья в садике у Никольского собора, жёлтый свет фонарей, размытый моросью, — всё это было не просто цветом, а состоянием души. Город болел тоскливой желтухой, погибельным окончанием ракового процесса, и Алиса болела вместе с ним. Она шла по набережной канала Грибоедова, вдоль домов, чьи фасады отливали той самой жёлтой, уксусной, надрывной бледностью, и чувствовала себя частью этого цвета — неяркой, но неизгладимой, как пятно на старой акварели. Когда туристы спрашивали её, почему Петербург такой жёлтый, она отвечала словами Достоевского — про то, что в этом городе даже свет солнца болен, и про то, что жёлтый цвет здесь не от краски, а от предчувствия.
Экзистенциальный кризис настиг её в семнадцать лет, когда одноклассники подавали документы в технические вузы, а она лежала на диване, смотрела в потолок и думала, имеет ли вообще смысл что-либо делать, если все мы умрём. Это была та самая «подпольная» тоска, тоска человека из подполья, которую она вычитывала у Достоевского и которая теперь стала её собственной. Она не ела три дня, только пила чай и читала «Записки из Мёртвого дома». Мать перепугалась, хотела вызвать врача, но отец, мудрый Нил Никифорович, остановил:
— Не трогай. Она думает. Это редкое, почти исчезнувшее занятие. Пусть думает.
Алиса передумала. Не в том смысле, что излечилась от кризиса, — нет, кризисы не лечатся, они просто переходят в хроническую форму, — а в том, что переосмыслила кризис как ресурс. Если всё бессмысленно, если каждый из нас — лишь на мгновение вспыхнувшая искра в вечной тьме, то единственное, что остаётся, — это прожить свою искру так ярко, так горячо, так неистово, как только возможно. И записать это. Потому что слово — единственное, что переживает плоть.
Так сформировался её мозг — тот самый яркий, самобытный, неординарный физико-литературный орган, которым она позже осознает микрохимеризм и всё, что за ним стоит. С одной стороны — строгая, доказательная, математизированная картина мира, унаследованная от родителей. С другой — экзистенциальная бездна Достоевского и та особая, петербургская, надрывная словесность, которая не описывает реальность, а лепит её заново. Синтез. Слияние. Химера.
Когда она встретила Павла — тихого, застенчивого, с вечно растрёпанными волосами и глазами цвета спелых каштанов, тех самых, что каждую осень волшебно падают на стрелке Васильевского острова, выскальзывая из колючей кожуры и ударяясь о гранит набережной с тихим, глубоким, обещающим стуком, — она уже знала, что её жизнь никогда не будет простой. Что она не сможет просто выйти замуж, просто родить ребёнка, просто состариться и умереть. Потому что в ней жило слишком много людей, слишком много голосов, слишком много вероятностей — та самая страна чудес, куда когда-то, тридцать два года назад, её отправили родители, дав имя, которое обязывало.
И когда Павел впервые поцеловал её — неловко, смазанно, на скамейке в Таврическом саду, — у неё внутри что-то щёлкнуло. Не сердце — нечто глубже, первобытнее, клеточнее. Словно каждая клетка её тела вдруг поняла: вот он. Тот самый. Тот, с кем мы построим химеру.
Алиса — Лисенок, как назвал её Павел, — улыбнулась тогда и ответила на поцелуй. Вкус его губ был как вкус первых ноябрьских снежинок, тающих на языке. И она уже знала, сама не понимая откуда, что их любовь будет не просто союзом двух людей. Что она будет чем-то большим. Что она обретёт плоть, кровь и сердце. Сердце, которое забьётся под её собственным, — и которое будет на одну треть Павлом, на одну треть ею, а на оставшуюся треть — той третьей силой, что возникает только в точке слияния.
Так оно и вышло.
А пока — кухня на улице Софьи Ковалевской, дым, самовар, политический анекдот, рассказанный шёпотом, и вопрос, который кто-то из гостей задаёт вполголоса:
— Как вы думаете, коллеги, сознание — это волна или частица?
И девочка с двумя косичками, сидящая в углу, тихо, но уверенно отвечает:
— И то, и другое. Как всегда.
Взрослые смеются. А она серьёзна. Она уже знает. Она всегда знала.
Глава 3. Час раскрытия
Родильный дом, куда «скорая» привезла Алису ранним октябрьским утром, был не тем старым жёлтым зданием на Васильевском, где она наблюдалась всю беременность, а новым, современным, выстроенным недавно на севере города — с панорамными окнами, стеклянными лифтами и той особой, чуть стерильной тишиной, какая бывает только в местах, где жизнь и смерть встречаются ежедневно и уже не кричат, а тихо перешептываются в коридорах. Принцип, который исповедовал этот роддом, Алиса вычитала ещё в брошюре для будущих матерей: «тепло — темно — тихо». Три слова, похожие на заклинание, на три кита, на которых держится первая встреча человека с миром, три кота мерно мурлычущих и окутывающих медитативным спокойствием.
Тепло. В родовой палате воздух был прогрет до той самой температуры, при которой новорождённый не тратит ни калории на дрожь, ни дыхание на крик. Алиса сняла халат, оставшись в одной длинной ночнушке, и не почувствовала озноба — только мягкое, обволакивающее, почти материнское тепло, которое шло от стен, от пола, откуда-то изнутри самого здания.
Темно. Свет был приглушён до янтарного, свечного, убаюкивающего — не операционный, а тот, что бывает в храмах на вечерней службе, когда молящиеся уже не видят лиц друг друга, но ещё различают контуры икон.
Тихо. Никто не кричал, никто не гремел инструментами, никто не отдавал резких команд. Даже КТГ-монитор, закреплённый на животе Алисы, попискивал так деликатно, что его можно было принять за сверчка, поющего где-то в траве, а не за прибор, фиксирующий сердцебиение плода и показывающий, как же тот себя чувствует.
Павел сидел рядом, сжимая её ладонь, и волновался так, как не волновался никогда. Его глаза, цвета спелых каштанов, тех самых, что божественно падают на стрелке Васильевского острова, сейчас были не спокойными и не задумчивыми, а расширенными, влажными, почти детскими. Он пытался быть сильным — мужчина, архитектор, опора, — но внутри у него всё дрожало той мелкой, унизительной дрожью, какая бывает только у людей, впервые осознавших, что они ничего не контролируют.
— Лисенок, — шептал он, гладя её по голове. — Алисочка. Ты как?
— Нормально, — отвечала она сквозь зубы, потому что схватки уже набирали силу — те самые, настоящие, не тренировочные, а родовые, от которых тело на мгновение перестаёт принадлежать себе и становится инструментом, древним, как сама жизнь. — Всё нормально. Только руку мне не сломай.
Он ослаблял хватку, но через минуту снова сжимал её пальцы — и она чувствовала, как его пульс бьётся о её ладонь. Два сердца. Три, если считать то, что внутри. Три пульса, сплетённых в один узел.
В палате, кроме них, находились ещё трое. Акушер-гинеколог — немолодая женщина с седым пучком на затылке и глазами, которые видели, наверное, все возможные исходы родов и уже ничему не удивлялись, но всё ещё сочувствовали. Акушерка Алена – добрая, спокойная, улыбчивая, руки у неё были ловкие, точные, успокаивающие, а голос — как у ведуньи, знающей травы и заговоры. Неонатолог — молодой парень в очках, сосредоточенный и молчаливый, уже приготовивший реанимационный столик с подогревом, отсосом и ларингоскопом, хотя, по всем прогнозам, ничего этого не должно было понадобиться: беременность протекала идеально, плод лежал правильно, головкой вниз, обвития пуповины не было, аппарат ктг говорил о хорошем состоянии плода, переживающим процесс родов и волнения в бригаде, помогающей Алисе в этот не простой день не витало в воздухе.
Но была ещё одна женщина, без которой Алиса теперь не представляла этих родов. Доула. Перинатальный психолог. Её звали Елена, и она появилась в палате раньше всех — пришла ещё на этапе предвестников, когда схватки были нерегулярными, но уже чувствительными. Елена не была врачом. Она не измеряла давление, не смотрела раскрытие, не интерпретировала КТГ. Она была чем-то иным — тем, что не укладывалось в протоколы, но без чего все протоколы казались Алисе мёртвой, бессмысленной, пустой формальностью. Она была присутствием и поддержкой.
— Дыши, Алиса, — говорила Елена тихо, почти нараспев, и её голос вплетался в писк монитора, в шорох капельницы, в тихие переговоры врача и акушерки. — Вдыхай за схваткой, выдыхай за собой. Дыши за двоих. За троих. Ты — река. Ты — океан. Ты больше, чем эта боль.
Алиса дышала. И действительно чувствовала себя рекой — той самой, что несёт на себе лодку жизни, и нет уже ни берегов, ни дна, ни направления, а только движение, мощное, неостановимое, нарастающее, древнее, могучее.
Когда раскрытие достигло полного, а голова плода дошла до выхода из таза - акушерка сказала «можно тужиться», Алиса вдруг вспомнила камень Раскольникова — тот самый, замшелый, вросший в землю у Сенатской площади, на который она столько водила экскурсантов и к которому сама прикасалась ладонью, пытаясь понять, что чувствовал Родион Романович. Сейчас, в этот миг, она поняла. Он чувствовал тяжесть. Не ту, что давит на плечи, а ту, что идёт изнутри, поднимается откуда-то из недр, из самой сердцевины, и требует выхода. Требует действия. Требует, чтобы ты или умер, или родился заново.
Она тужилась. Не так, как кричат в плохих фильмах, — нет, она не кричала. Она работала — протяжно, глубоко, всем своим существом, направляя всю энергию вниз, к той точке, где сейчас, в эту самую секунду, проходила голова её ребенка. Врач говорила что-то про «проводную ось таза», про «прорезывание», про «защиту промежности», но Алиса не слышала. Она была там, внутри, вместе с ребёнком, вместе с Павлом, чьи клетки всё ещё циркулировали в её крови, вместе со всеми женщинами, которые рожали до неё и будут рождать после.
— Ещё раз, Лисенок, ещё, — шептал Павел, и она тужилась снова, чувствуя, как его голос вливается в неё той самой силой, которой ей не хватало. Не медицинской, не физической — той, что передаётся только от человека к человеку, от сердца к сердцу, от клетки к клетке.
Голова вышла в свой новый мир. Потом — плечики. Потом — всё остальное, в одном долгом, скользком, освобождающем движении. Алиса почувствовала, как из неё вышла целая вселенная — та самая, что строилась девять месяцев, от двух клеток, от макового зёрнышка до сложнейшего организма с сердцем, лёгкими, мозгом и душой.
Ребёнок закричал. Не тот крик, которого боятся, — а тот, которого ждут. Громкий, требовательный, торжествующий. Девочка. Три шестьсот двадцать, пятьдесят два сантиметра. Девять/десять по шкале Апгар — сняли один балл за синюшные ручки, которые порозовели уже через пару минут.
Неонатолог, тот парень в очках, быстро, но без суеты, осмотрел малышку, обтёр стерильной пелёнкой прямо на животе матери, приложил к груди Алисы, и в палате вдруг установилась та самая, совершенная тишина, которая не имеет ничего общего с пустотой. Это была тишина абсолютной полноты. Тишина, в которой три сердца, наконец, забились в унисон — не в медицинском, а в каком-то высшем мистическом смысле.
Павел заплакал. Не стесняясь, не вытирая слёз — они текли по его небритым щекам и падали на подушку, на руку Алисы, на лобик новорождённой. Алиса смотрела на него и улыбалась — устало, блаженно, той самой улыбкой, какой улыбаются все женщины на земле, только что ставшие матерями.
И вот в этот самый миг, когда акушерка уже пересекала пуповину, когда плацента ещё не отделилась, когда кровь Алисы и кровь младенца всё ещё обменивались через последние, пока ещё живые капилляры плацентарного ложа, — в этот самый миг Алиса поняла то, что раньше только предчувствовала.
Она стала максимальным вместилищем. Абсолютным. Предельным. Последним. Всю беременность она носила в себе клетки Павла, доставленные ей через плод. Теперь, когда плод покинул её тело, но кровь ещё не остановилась, когда матка ещё сокращалась, выталкивая плаценту, — объём микрохимерического обмена достиг того пика, который не измерялся никакими приборами, но ощущался каждой клеткой. Клетки новорождённой — стволовые, способные превратиться во что угодно, в нейроны, в гепатоциты, в миоциты, — хлынули в материнский кровоток. Они текли по её венам, как последний, самый щедрый дар. Они заселяли её печень, её мозг, её сердце. А вместе с ними — и клетки Павла, которые теперь, после родов, никуда не делись, а остались в ней навсегда, как память плоти, как печать, как биологический обет.
Алиса держала дочь у груди и чувствовала, как в ней замыкается круг. Теперь она не просто Алиса. Не просто Лисенок. Не просто химера. Теперь она — триединое существо, в котором живы, реальны, клеточно подтверждены и муж, и ребёнок. И даже если Павел когда-нибудь уйдёт, даже если их любовь истончится, как старая простыня, даже если сама смерть всё же разлучит их — она никогда не будет одна. Потому что химеру нельзя разделить. Химеру можно только убить, да и то не факт, что до конца.
— Лисенок, — прошептал Павел, целуя её в мокрый висок, — ты невозможная. Ты чудо.
— Мы теперь одно, — ответила она, не открывая глаз. — Ты, я и она. Мы теперь навсегда одно. Химера. Понимаешь?
Он кивнул. Он понял. Не умом — сердцем. Тем самым, которое сейчас колотилось где-то в глубине его груди, посылая в кровь всё новые порции окситоцина, дофамина и того особого, неизученного пока гормона, что делает мужчину отцом.
Алиса начала было проваливаться в дрёму — ту самую, которую физиологи называют «первым материнским сном», а на самом деле это не сон, а пересборка сознания, сборка нового «я», — но прежде, чем её глаза закрылись, она успела подумать о том, что теперь её тело — как та самая жёлтая, сумасшедшая, надрывная желтизна Петербурга. В нём перемешаны все цвета, все тени, все краски. В нём есть всё — и камень Раскольникова, и деньги, горящие в камине Рогожина, и экзистенциальная тоска человека из подполья, и квантовая запутанность, о которой спорили на кухне Нил Никифорович с Нелли Матвеевной, и эти каштаны на стрелке Васильевского острова, и ноябрьская морось, и первый поцелуй в Таврическом парке, и теперь ещё — эта девочка. Тёплая, мокрая, пахнущая началом. И всё это — она. И всё это — они. И всё это — одна химера. По имени Лисенок. По имени Алиса. По имени Любовь.
Прежде, чем провалиться в сон, она улыбнулась и едва слышно, одними губами, произнесла:
— Здравствуй, доченька, здравствую Любушка. Здравствуй, та, которую мы построили. Из клеток, из слов, из любви.
И за окнами роддома, в бледном октябрьском небе, над крышами Петербурга, над чугунными мостами и гранитными набережными, над Невой, несущей свои воды к заливу, — зажглось солнце. Неяркое, северное, но с той особой, прозрачной чистотой, какая бывает только в миг, когда всё завершилось и всё только начинается.
Глава 4. Алхимия начала
Ночью, когда октябрьский ветер гнал по булыжным мостовым Васильевского позёмку из жёлтых листьев, а в палате родильного дома было тепло, темно и тихо, — Алиса не спала. Она лежала на боку, подогнув колени, прижимая к груди тёплый, дышащий свёрток, и смотрела, как в полумраке ночника поднимается и опускается крошечная грудная клетка. Молоко уже пришло — то самое, густое, жёлтоватое молозиво, которое древние называли «жидким золотом» и которое, как теперь знала Алиса, содержит не только белки и жиры, но и стволовые клетки, материнские антитела, витамины, микроэлементы и ещё что-то — то, что никакая наука пока не описала.
Девочка причмокивала во сне, и её тонкие веки, почти прозрачные, как лепестки Питерских каштанов в мае, подрагивали. Алиса смотрела на неё — и не могла отвести взгляд. И не могла не думать.
Она думала о том, что всё началось с двух клеток. Двух крошечных, полупрозрачных, невидимых глазу пузырьков, плававших каждый в своём море. Одна — яйцеклетка — зрела в её собственном теле тридцать с лишним лет, спала в яичнике с того самого дня, когда Нелли Матвеевна, ещё вынашивая саму Алису, заложила в неё этот запас. Другая — сперматозоид — родилась в теле Павла за восемьдесят дней до зачатия, прошла сложнейший путь созревания в извитых канальцах, обрела хвост, митохондриальную спираль и тот особый, целенаправленный, почти разумный импульс, что гонит мужскую клетку вперёд, сквозь вязкую среду, сквозь кислую враждебность, сквозь узкий цервикальный канал — к цели.
Две старые клетки, подумала Алиса. Нилу Никифоровичу было сорок пять, когда она родилась, — по советским меркам почти дед. Нелли Матвеевне — сорок два. Их клетки уже несли в себе груз прожитого: мутации, накопленные за жизнь, ошибки репликации, окислительный стресс, разрывы ДНК-цепочек, зашитые ферментами кое-как, на живую нитку. И всё же — всё же они встретились. И всё же сработала та непостижимая, математически маловероятная, почти невозможная алхимия, которую биологи сухо называют «слиянием гамет», а на самом деле это — первородный взрыв, рождение новой вселенной из двух состарившихся галактик.
Она вспомнила, как отец когда-то, на их прокуренной кухне, объяснял молодым аспирантам, что такое мейоз. «Представьте себе, — говорил он, попыхивая папиросой, — что вы берёте две колоды карт, тасуете их и раздаёте случайным образом по одной. А потом ещё, на всякий случай, меняете несколько карт местами — это кроссинговер. Вот так и получается, что каждый из нас — уникальная, никогда прежде не существовавшая и никогда больше не повторяющаяся комбинация. Ошибка Бога. Или его шедевр».
Алиса лежала и думала об этом — о комбинаторике жизни. Три миллиарда пар нуклеотидов от матери, три миллиарда от отца. Итого — шесть миллиардов, которые в момент оплодотворения перетасовываются, обмениваются участками, складываются в неповторимую последовательность. Число возможных комбинаций превышает число атомов в видимой вселенной. И вот — одна из них, самая невозможная, самая прекрасная, лежит сейчас у неё под боком, дышит и мило посапывает.
Она думала о химии. О том, как ДНК-полимераза, этот крошечный белковый механизм, скользит по цепочке нуклеотидов и сшивает комплементарные пары — аденин к тимину, гуанин к цитозину — с той скоростью, с какой пианист-виртуоз пробегает пальцами по клавишам. И о том, как рибосома, этот древний, архейский молекулярный станок, считывает РНК-матрицу и собирает белок — кирпичик за кирпичиком, аминокислоту за аминокислотой. И о том, что все эти процессы, описанные в учебниках сухими формулами, на самом деле — та самая алхимия, которую искал Парацельс и Агриппа. Превращение неживого в живое. Превращение химической энергии в дыхание. Превращение информации в материю.
Она думала о литературе. О том, что тема сотворения жизни — древнейшая из тем. Доктор Фауст, создающий своего гомункула, Франкенштейн, собравший своё чудовище из кусков мёртвой плоти и ожививший его электричеством, — разве это не метафора зачатия? Пигмалион, влюбившийся в мраморную Галатею и вымоливший у богов, чтобы она ожила, — разве это не мечта каждого родителя: вдохнуть душу в косную материю? А «Братья Карамазовы», где Алёша, стоя у гроба старца Зосимы, думает о том, что из мёртвого семени прорастает живой колос? Алиса всегда знала, что Достоевский был прав: красота — страшная сила. Но теперь она поняла ещё и другое: жизнь — это ещё более страшная сила. И более прекрасная.
Она думала о физике. О втором законе термодинамики — том самом, что гласит: энтропия замкнутой системы только возрастает, порядок стремится к хаосу, всё сложное рассыпается в простое, всё горячее остывает, всё живое умирает. Но рождение ребёнка — это локальный, временный, дерзкий бунт против этого закона. Зигота, одна-единственная клетка, возникшая из слияния двух, начинает упорядочиваться. Делится — раз, два, четыре, восемь, — и с каждым делением не рассыпается, а, напротив, собирается, усложняется, архитектурирует себя. Из однородной массы клеток возникают зародышевые листки, из листков — органы, из органов — системы. Это антиэнтропия. Это чудо. Это, как сказал бы Нил Никифорович, «временное и локальное нарушение второго начала термодинамики за счёт притока энергии извне».
А ещё она думала о квантовой механике. О том, что до момента оплодотворения каждая из миллионов отцовских клеток и каждая из тысяч материнских (если считать все недозревшие яйцеклетки) находятся в суперпозиции. Они — волны вероятности, размазанные по пространству и времени. Но в миг зачатия происходит коллапс волновой функции. Одна-единственная реальность выбирается из бесконечного числа возможных. И эта реальность сейчас дышит. Эта реальность сейчас обхватила её палец крошечными, влажными, удивительно сильными пальчиками.
Алиса поднесла руку к лицу и вгляделась в этот захват. Пять пальцев. Ноготки — как лепестки. Линии на ладошке — та самая, единственная, неповторимая дерматоглифика, по которой эту девочку будут опознавать всю жизнь. И вдруг — та мысль. Не новая, она уже приходила, но теперь, в тишине, в темноте, в тепле, она оформилась до кристальной, почти пугающей ясности.
Микрохимеризм. Фетальные клетки проникают в мозг матери. Нейроны с Y-хромосомой обнаружены в гиппокампе, в коре, в миндалевидном теле рожавших женщин. А нейроны — это память, это мышление, это, в конечном счёте, личность. Если так, то каждая беременность делает мать чуть-чуть другим человеком. Не в метафорическом, а в самом прямом, нейробиологическом смысле. Она вбирает в себя клетки ребёнка. А значит — и клетки отца ребёнка, потому что половина генома плода — отцовская.
Значит, мужчина остаётся в ней не только как призрак, как память, как запах, а как биологическая, нейрональная, электрически активная ткань. Его таланты, его способности, его способ мышления — могут ли они передаться ей через эти клетки? Могут ли несколько детей, зачатых от разных талантливых мужчин, обогатить её мозг так же, как библиотека обогащает разум читателя? Что это, измененная она или Baby-blues, состояние хорошо описанное в медицине и порой приводящее к послеродовой депрессии?
Алиса прикрыла глаза и представила себе это — не как план, не как намерение, а как мысленный эксперимент, как гипотезу, которую не проверить лабораторно, но которая завораживает сама по себе. Вот она рожает дочь от Павла — и в её мозге появляются нейроны с его пространственным мышлением, с его архитектурным даром, с его умением видеть в хаосе линий будущий мост. Вот она рожает сына от математика — и её гиппокамп пронизывают клетки, обученные исчислять бесконечно малые и видеть топологию мира. Вот она рожает второго сына от музыканта — и её слуховая кора обогащается нейронами, способными различать обертоны и диссонансы, недоступные обычному уху. Вот она рожает третью дочь от поэта — и её речевые зоны заполняются клетками, которые знают, как слово становится образом, а образ — ритмом.
Станет ли она от этого умнее? Разумнее? Глубже? Счастливее? Или, напротив, — потеряет себя, растворится в многоголосице чужих сознаний, превратится в ту самую химеру из древнегреческого мифа, что была собрана из частей льва, козы и змеи и погибла от собственной противоречивости? Она не знала. И никто не знал. Наука ещё не добралась до этих вопросов, а когда доберётся — возможно, будет уже поздно. Или, наоборот, слишком рано.
Девочка заворочалась, захныкала, и Алиса инстинктивно, не просыпаясь до конца, приложила её к груди. Тёплое молоко потекло в тёплый рот, и в этот миг — в этот самый миг — ещё одна порция фетальных клеток, уже не через плаценту, а через молочные протоки, проникла в её кровь. Цикл продолжался. Химера росла.
— Что бы сказал папа? — прошептала Алиса в темноту. Нил Никифорович, старый физик-ядерщик, вероятно, усмехнулся бы своей ироничной, чуть грустной усмешкой и ответил: «Не уверен, что гениальность передаётся через клетки. Но если тебе интересно — экспериментируй. Только не забывай записывать результаты в лабораторный журнал. И не перепутай образцы». И обязательно проведи строгий математический анализ.
А Нелли Матвеевна, её мать, вероятно, нахмурилась бы и сказала: «Алиса, ты опять что-то выдумываешь. Родила одного — радуйся. Мы с папой всю жизнь прожили вместе. С папой и тобой»!
И всё же — всё же мысль никуда не ушла. Она затаилась, как эмбрион в толще эндометрия, и будет ждать своего часа. Потому что Алиса была дочерью двух физиков, выросшей на Достоевском и Кэрролле, и она знала: самые безумные гипотезы часто оказываются самыми верными. А самые невозможные идеи — самыми настоящими.
За окном, в октябрьской ночи, ветер стих. Над Невой, над стрелкой Васильевского острова, над спящими каштанами, над жёлтыми фасадами старых домов зажглась одинокая звезда — неяркая, но чистая, как нота, взятая на пределе слышимости. И Алиса, засыпая, успела подумать, что эта звезда — тоже результат коллапса волновой функции. Тоже одна вероятность из бесконечного множества. И тоже, в каком-то смысле, её ребёнок.
Глава 5. Доминанта
Алиса думала об этом три месяца — нет, не думала, а вынашивала, как вынашивают плод. Мысль росла в ней, ветвилась синапсами, прорастала аксонами в те участки коры, которые ещё недавно молчали. Поначалу ей казалось, что всё просто: найти талантливого мужчину, забеременеть от него и вернуться к Павлу. Оставаться в браке, любить мужа, растить дочь, а самой — обогащаться чужими клетками, чужими нейронами, чужими дарованиями. Химера по имени Алиса, собирающая таланты, как коллекционер — редкие экспонаты.
Но биология, как всегда, оказалась сложнее и безжалостнее морали. Она наткнулась на статью в «Nature» — случайно, перебирая подшивки в университетской библиотеке. Статья была посвящена эпигенетике микрохимеризма. Авторы доказывали: если женщина беременна и продолжает половую жизнь с отцом ребёнка, его клетки, его ДНК, его эпигенетические метки продолжают влиять на плод. Сперма несёт не только генетический материал — она несёт микро-РНК, экзосомы, факторы транскрипции, которые проникают в плаценту и меняют экспрессию генов плода. И не только плода — матери тоже. Каждый половой акт с одним и тем же мужчиной усиливает его клеточное присутствие в её теле. Каждый оргазм, каждый выброс окситоцина — это очередная подпись под невидимым договором, который нельзя расторгнуть.
Алиса сидела в читальном зале, глядя на диаграммы метилирования ДНК, и вдруг поняла: если она хочет вобрать в себя другого мужчину, она должна исключить Павла. Полностью. Без остатка. Никаких прикосновений, никаких поцелуев, никакой близости. Иначе её тело будет полем битвы двух мужских геномов, а ребёнок — не гармоничной химерой, а клеточной войной. Она не могла этого допустить. Она слишком хорошо знала, чем кончаются войны. Значит, нужно бросить Павла.
Эта мысль уже приходила к ней ночами, на фоне любви, благополучия и взаимоприятия, но Алиса гнала её прочь, зарывала вглубь, как собака зарывает кость, к которой боится притронуться. Теперь же мысль выросла, окрепла, обзавелась зубами. Она смотрела на Алису из зеркала по утрам и говорила без слов: «Ты знаешь, что должна сделать. Ты всегда это знала».
И она сделала. Разговор с Павлом вышел не крикливым, не скандальным — холодным, как питерский дождь. Он сидел на кухне, ничего не подозревавший и не ожидавший, как человек, на голову которого вылили ведро ледяной воды, вертел в пальцах остывшую чашку, и глаза его, цвета спелых каштанов, тех самых, что божественно падают на стрелке Васильевского острова, смотрели сквозь неё — не на неё, а в ту пустоту, которую она вдруг собой обозначила. Алиса говорила что-то про «должна искать себя», про «кризис идентичности», про «ты заслуживаешь лучшего», — слова были как сухая штукатурка, которая сыплется, едва к ней прикоснёшься, и не приносили ни грамма облегчения.
Павел молчал. Потом встал, взял куртку и вышел. И в этом молчании было больше боли, чем в любом крике. Алиса осталась одна — с дочерью на руках, с дырой в сердце и с той самой, обжигающей, как пламя Настасьи Филипповны, решимостью, которая не спрашивает, имеет ли она право, а просто идёт вперёд.
Через месяц она записалась на цикл лекций по медицинской биофизике в Политехнический университет. Не потому, что её интересовала медицинская биофизика сама по себе, — её интересовал лектор.
Профессор Волин. Доктор наук. Шестьдесят с лишним лет — на тридцать старше Алисы. Высокий, сухой, с той особой, нервной худобой, какая бывает у людей, которые всю жизнь горят на работе и не замечают, как тлеет тело. Он входил в аудиторию стремительно, как порыв ветра, и за ним незримо колыхалось облако — не запаха, нет, а какой-то интеллектуальной грозы, озона мысли, как сказал бы Нил Никифорович. Пиджак он носил поверх футболки — не по расхлябанности, а по той особой, академической небрежности, которая стоит дороже любого костюма. На носу — очки в синей оправе, за которыми прятались глаза того неуловимого цвета, какой бывает у балтийского льда в марте: не серые, не голубые, а какие-то запредельные.
Он читал лекции, как читают поэмы. Голос его то взлетал до трагического шёпота, то обрушивался каскадом фактов и цифр. Он цитировал Сеченова — «Рефлексы головного мозга», ту самую книгу, которую когда-то изъяли из продажи за дерзость, а автора пытались судить. «Мысль есть задержанный рефлекс», — произносил он, и в зале повисала та самая, звенящая тишина, что бывает только перед грозой. Алиса вспоминала, как когда-то, ещё в их коммуналке, отец рассказывал про Сеченова — про то, как этот гениальный физиолог первым догадался, что психика не нисходит с небес, а вырастает из плоти, из рефлекса, из простого сокращения мышцы в ответ на раздражение. Профессор Волин, казалось, знал Сеченова лично — словно сидел с ним в одной лаборатории, ставил опыты на лягушках, спорил до хрипоты.
Но главной любовью Волина был Ухтомский и его принцип доминанты. Алиса впервые услышала это слово — «доминанта» — ещё в детстве, от Нелли Матвеевны, но тогда оно казалось ей просто термином из нейрофизиологии. Теперь же, слушая Волина, она вдруг поняла: доминанта — это ключ к ней самой. Ухтомский открыл, что в центральной нервной системе существует господствующий очаг возбуждения, который стягивает на себя все прочие сигналы, подчиняет их себе, перестраивает поведение. Доминанта — это не просто рефлекс, это вектор. Это судьба.
«Доминанта, — говорил Волин, опершись обеими руками о кафедру, — это наша внутренняя неизбежность. Она формируется исподволь, из случайных впечатлений, из гормональных бурь, из потаённых желаний, из невысказанных обид, и однажды она становится всем. Вы думаете, что выбираете, — а на самом деле она выбирает за вас. Вы думаете, что любите, — а это всего лишь доминанта, захватившая ваш гиппокамп. Вы думаете, что свободны, — но свобода есть не что иное, как осознанная доминанта».
Алиса слушала — и её собственная доминанта, та самая, что росла в ней последние месяцы, вдруг обрела имя и контур. Да, она одержима. Да, она захвачена очагом возбуждения, который требует от неё стать больше, чем она есть. Но разве это плохо? Разве сама эволюция не построена на доминантах? Разве рождение ребёнка — не предельная, абсолютная, всепоглощающая доминанта, которая подчиняет себе всё: тело, разум, совесть?
Потом Волин заговорил о Павлове, и тут Алиса вздрогнула. Павел — это имя её мужа, но речь, конечно, шла о другом Павлове, Иване Петровиче, создателе учения об условных рефлексах. «Рефлекс свободы, — произнёс Волин, и в его льдистых глазах что-то блеснуло. — Павлов заметил, что если собаку долго держать в станке, она перестаёт реагировать на условные раздражители. Одна покорно сдаётся, а другая начинает бороться за свободу — и это тоже рефлекс, врождённый, безусловный, более сильный, чем голод. Человек — та же собака в станке обстоятельств. И когда он рвётся из пут, это не каприз, не гордыня, а физиология. Рефлекс свободы».
Алиса кивнула — незаметно, одними глазами. Да, она рвётся. Да, это рефлекс. Но то, что она задумала, — это больше, чем свобода. Это экспансия.
Анохин. Теория функциональных систем. Волин чертил на доске круги, стрелки, петли обратной связи, и Алиса вдруг увидела в этих каракулях собственную жизнь. Функциональная система — это не просто совокупность нейронов, это временное объединение органов и процессов ради достижения цели. Цель — вот что главное. Цель формирует систему, а не наоборот. Её цель — стать больше, чем она есть, — уже сформировала систему: её мозг, её тело, её гормоны, её доминанта, рефлекс именно её свободы. Теперь ей нужен был недостающий элемент. Донор. Источник новых клеток, новых генов, новых способностей.
После лекции она подошла к нему — не как студентка, а как журналистка, бравшая интервью у сотен людей. Профессор Волин, казалось, не удивился. Он вообще редко удивлялся — возраст и наука приучили его к тому, что мир гораздо причудливее любой фантазии.
— Вы цитировали Сеченова, — сказала Алиса. — Но ведь он был изгнан из Медико-хирургической академии за свои взгляды?
— Не изгнан, — ответил Волин, поправляя синие очки. — Он ушёл сам. Он понял, что его доминанта несовместима с доминантой академии. И выбрал себя. Это и есть рефлекс свободы.
— А вы? — спросила Алиса, глядя ему прямо в глаза. — Вы тоже когда-то выбрали себя?
Волин помолчал. Потом усмехнулся — сухо, одними уголками губ:
— Я выбрал науку. Это почти одно и то же.
Через две недели они стали любовниками. Ещё через месяц Алиса поняла, что беременна.
Она бросила его сразу, как только увидела две полоски на тесте. Не потому, что он был ей противен, — нет, он был прекрасен, в нём была та особая, сухая, высоковольтная страсть, которая не греет, а обжигает. Но её доминанта требовала другого. Ей нужны были его клетки — не его любовь, не его присутствие, не его дыхание в её постели. Она получила, что хотела, — и ушла, не оглядываясь, как уходят хищники, насытившиеся плотью жертвы.
Беременность протекала иначе, чем первая. На этот раз Алиса не читала форумов будущих матерей, не прислушивалась к токсикозу, не покупала кроватку заранее. Она читала Сеченова. Она штудировала «Рефлексы головного мозга» так, как когда-то штудировала Достоевского, — с карандашом, с заметками на полях, с тем особым, жадным, ненасытным голодом ума, который не утоляется ни молоком, ни лаской. Она вчитывалась в строки, написанные полтора века назад, и ей казалось, что Сеченов обращается прямо к ней: «Все акты сознательной и бессознательной жизни по способу происхождения суть рефлексы. Смеется ли ребенок при виде игрушки, улыбается ли Гарибальди, когда его гонят за излишнюю любовь к родине, дрожит ли девушка при первой мысли о любви, создает ли Ньютон мировые законы и пишет их на бумаге, везде окончательным фактом является мышечное движение». Значит, её любовь к Павлу — рефлекс. Её решение бросить его — рефлекс. Её беременность от старика-профессора — рефлекс. Но рефлекс не исключает свободы, думала Алиса, лёжа ночами и ощущая, как в ней растёт новый человек. Рефлекс — это материал, из которого свобода лепит свой храм.
Она читала Ухтомского — его письма, дневники, статьи, — и поражалась тому, как точно этот молчаливый, ушедший в монастырь учёный описал её состояние. Доминанта, писал он, не только управляет поведением, но и меняет восприятие. Под её влиянием человек видит то, чего нет, и не видит того, что есть. Доминанта любви заставляет влюблённого видеть в объекте страсти идеал, которого тот не имеет. Доминанта материнства делает мать сверхчувствительной к сигналам ребёнка. Доминанта познания заставляет учёного пренебрегать едой, сном, близкими — всем, что не связано с его задачей. «Я стала доминантой», — думала Алиса. Или доминанта стала мной.
Павлов, его рефлекс свободы, его учение о типах нервной системы — Алиса примеряла всё это к себе и к ребёнку, которого носила. Какой тип нервной системы унаследует этот мальчик (она почему-то была уверена, что будет мальчик) от своего пожилого, гениального, сухого, как осенний лист, отца? Будет ли он, как профессор Волин, одержим наукой до самоотречения? Или возьмёт от неё, от Алисы, ту особую, петербургскую, надрывную чувствительность, которая не выживает, а горит? Или — и то, и другое, и тогда он будет обречён на гениальность, а это, как известно, самая страшная из обречённостей?
Анохин, его функциональные системы — механизм, который предсказывает будущее и сличает его с реальностью. Алиса вдруг поняла, что её собственный результат действия системы был настроен на эту беременность задолго до того, как она встретила Волина. Она всегда знала, что будет делать это. Всегда знала, что не остановится на одном ребёнке от одного мужчины. Потому что химера не завершается первым слиянием. Химера — это процесс. Химера — это путь.
В середине срока она ощутила первое шевеление — не такое, как в первый раз. Тогда, с дочерью, это было похоже на касание крыла бабочки. Теперь — на удар электрического разряда, резкий, требовательный, почти агрессивный. Мальчик, — подумала она. Точно мальчик. И улыбнулась — той самой улыбкой, которой улыбается женщина, когда понимает, что её доминанта сильнее её самой. Что она уже не принадлежит себе. Что она — не цель, а средство. Что через неё, как через дверь, входят в мир новые люди, новые таланты, новые химеры.
За окнами её квартиры, куда она вернулась одна, без Павла, без дочери (та осталась с ним на выходные), шёл ноябрьский дождь — тот самый, безнадёжный, петербургский, что заряжает душу сыростью и слякотью на месяцы вперёд. Алиса сидела у окна, прижимая ладонь к растущему животу, и думала о том, что скажет Нилу Никифоровичу. Отец, старый физик-ядерщик, наверное, покачает головой и ответит: «Алиса, ты опять экспериментируешь. Но запомни: самый опасный эксперимент — это эксперимент над собой. Потому что в нём ты одновременно и наблюдатель, и объект, и прибор. А принципа неопределённости пока ещё никто не отменял».
Она усмехнулась про себя и ответила — мысленно, одними губами: «Я знаю. Но иначе я не могу. Иначе — зачем всё это?» И мальчик внутри неё — её будущий сын, её новая химера, её расширенная нервная система — толкнулся в ответ. Точно услышал и наверняка согласился. Словно уже начал спорить — как и положено сыну профессора, изгнанного из академии за мысли о рефлексе, за рефлекс собственной свободы.
Глава 6. Хаос
В родильный дом Алиса въехала, как въезжает в знакомую гостиницу опытный путешественник, — без суеты, без страха, с тем особым, почти профессиональным спокойствием. Те же стены, тот же запах — смесь антисептика и чего-то неуловимо живого, тёплого, молочного. Та же акушерка Алёна встретила её в приёмном покое, окинула взглядом и усмехнулась:
— Алиса, ты ли это? Да ты краше, чем в первый раз. Что, на фитнес ходила?
— Ходила, — ответила Алиса, улыбаясь. — И ещё кое-куда.
— Ну-ну, умничка — Алена покачала головой, но в глазах её читалось то особое, уважительное любопытство, с каким акушерки смотрят на женщин, рожающих не по необходимости, а по зову сердца. — Давай, проходи. Сегодня луна не полная и всё должно пройти замечательно, как по расписанию.
Роды начались в полночь — как по нотам, как по тому самому циркадному ритму, который Алиса изучила ещё в прошлую беременность. Схватки нарастали плавно, ритмично, и она встречала каждую не как врага, а как партнёра и помощника. Она дышала так, как учила её доула Елена, — глубоко, утробно, посылая кислород в каждую клетку, в каждую митохондрию, в каждую молекулу АТФ, которая сейчас, в эти самые секунды, питала мышцы матки. Она вспоминала лекции профессора Волина — его голос, его интонации, его слова о том, что боль есть не что иное, как сигнал, задержанный рефлекс, который можно перенаправить, сублимировать, превратить в энергию.
— Доминанта, — шептала она про себя в перерывах между схватками, и акушерка косилась на неё с недоумением. — Доминанта родов. Она сильнее всего. Она сильнее страха. Она сильнее меня самой.
И действительно — доминанта, та самая, которую Ухтомский описал как «господствующий очаг возбуждения», вела её сквозь боль, как лоцман ведёт корабль между рифов в шторм. Алиса не сопротивлялась — она отдавалась. Она позволяла своему телу делать то, для чего оно было создано эонами эволюции, — выталкивать новую жизнь из тьмы на свет.
Мальчик родился стремительно, как будто и впрямь спешил — куда? Для чего? На какое торжество? Алиса успела подумать об этом в тот краткий, ослепительный миг, когда его голова прорезалась, плечики развернулись и всё тело выскользнуло в руки акушерки. Он закричал сразу — не тоненько, не жалобно, а мощно, требовательно, даже басовито.
— Три восемьсот сорок, пятьдесят пять сантиметров, — объявила Алёна, взвешивая и измеряя размеры новой жизни. — Богатырь. Девять-десять по Апгар. Здоров, как молодой лев.
Алиса приняла сына на грудь, и слёзы хлынули сами — те самые, очистительные, гормональные, окситоциновые слёзы, которые не имеют ничего общего с грустью. Она смотрела в его лицо — сморщенное, красное, с припухшими веками и тем особым, упрямым выражением, какое бывает у людей, только что преодолевших невероятное, — и видела в нём всё. Отца — с его сухой, высоковольтной страстью и льдистыми глазами за синими очками. Себя — с её надрывной, петербургской, достоевской бездонностью. И кого-то ещё — того третьего, что возникает только в точке слияния и не принадлежит никому.
— Александр, — прошептала она. — Саша. Первопроходец. Освободитель.
Имя пришло само, как приходят все важные слова. Александр — тот, кто раздвигает границы. Тот, кто идёт туда, где ещё никто не был. Она вспомнила Македонского, рассекающего Гордиев узел, и Невского, останавливающего крестоносцев на льду, и Блока, написавшего «Двенадцать», и Пушкина – титана русской поэзии и ещё сотни, тысячи Александров, носивших это имя как знамя. Её сын тоже будет первопроходцем, думала она. Он уже им стал — просто пройдя сквозь родовые пути. Просто родившись от матери, которая задумала стать больше, чем человек.
Полгода пролетели, как один приятный, тёплый, наполненный молоком день. Алиса кормила грудью — желанно, истово, самоотверженно, с тем особым, почти религиозным усердием, с каким когда-то её мать, Нелли Матвеевна, латала и практически штопала лабораторные приборы. Она знала: каждый глоток молока несёт в себе не только белки, жиры и антитела, но и стволовые клетки. Те самые, что обновляют её собственный организм, проникая сквозь стенки кишечника обратно в кровь. Те самые, что делают её моложе, сильнее, здоровее с каждым кормлением. Химера питает химеру. Мать и дитя — замкнутый круг, вечный двигатель, perpetuum mobile биологии.
Через два месяца после родов она возобновила занятия фитнесом. Для начала — лёгкая йога - аэройога, дыхательные практики, долгие прогулки с коляской вдоль Невы. Далее — бассейн и беговая дорожка, эллипс и велотренажер. Позднее — силовые тренировки. Её тело, ещё недавно казавшееся ей чужим, растянутым, использованным, вдруг начало возвращаться — даже не к прежней, девичьей форме, а к чему-то новому. Более зрелому. Более спортивному и мощному. Мышцы проступали под кожей, как контуры материков на карте. Талия обозначилась. Грудь, налитая молоком, была тяжела и прекрасна той особой, рубенсовской, изобильной красотой, которую Алиса прежде не могла оценить, а теперь полюбила. Она смотрела на себя в зеркало и думала: вот она, химера. Дважды мать. Дважды женщина. Дважды обновлённая.
Но тело было лишь оболочкой. Главное происходило внутри — в мозгу. Алиса чувствовала, как её мышление меняется. Нет, не просто меняется — расширяется, ветвится, как крона старого дуба, как рассекающая темный небосвод молния. С рождением Александра в ней поселились новые клетки — нейроны с Y-хромосомой, доставленные плодом в её гиппокамп и кору. Клетки профессора Волина — его талант, его память, его аналитический ум, его способ мышления. Она замечала это по мелочам: вдруг начинала думать о биофизике не как о чём-то внешнем, вычитанном, а как о родном, интуитивно понятном. Формулы, ещё недавно казавшиеся абстракцией, теперь обретали объём, цвет, вкус. Она могла закрыть глаза и увидеть, как ионы калия, натрия, магния, хлора текут сквозь мембрану нейрона, представляла разнонаправленные потоки, химические насосы, как потенциал действия бежит по аксону, как синаптические пузырьки лопаются в пресинаптической щели, выбрасывая нейромедиаторы. Она стала понимать язык мозга — тот самый, на котором он говорит сам с собой.
А ещё в ней по-прежнему жили клетки Павла. И клетки дочери. И теперь — клетки сына. Они не враждовали, нет — они сосуществовали, как инструменты в оркестре, как краски на палитре, как слова в хорошо написанном тексте, как нуклеотиды, создающие молекулу ДНК. Алиса была этим оркестром. Она была этой палитрой. Она была этим текстом — живым, растущим, бесконечно дописываемым. Она была своей собственной обновленной жизнью.
Алиса с дрожью и трепетом первооткрывателя думала: неужели никто до неё не догадывался? Неужели женщины тысячелетиями рожали детей, не осознавая, что каждая беременность — это не просто прибавление в семействе, а расширение сознания? Что каждый новый ребёнок от нового мужчины — это апгрейд, обновление, скачок на следующую ступень эволюции? Или, может быть, они инстинктивно это знали — все эти крестьянки, рожавшие от разных отцов в голодные годы, все эти вдовы, выходившие замуж повторно, все эти императрицы, выбиравшие фаворитов? Может, они неосознанно следовали той же доминанте — обогатить себя, вобрать в себя, стать больше, расширить границы сознания?
Так, в размышлениях о природе сознания и молекулярных механизмах памяти, прошли полгода. Алиса восстановилась полностью и выглядела так, что на неё оборачивались на улице — не просто красивая женщина, а женщина, излучающая силу. Ту особую, спокойную, уверенную силу, которая даётся только материнством и болью, принятой добровольно, и неустанной работой над собой.
В один из июньских дней, когда белые ночи уже начали своё медленное, колдовское наступление на город, Алиса гуляла вдоль Университетской набережной и набережной Макарова. Она любила эти места — отсюда, от стрелки Васильевского острова, открывался тот самый, канонический, открыточный вид на Зимний, на Адмиралтейство, на Исаакий, но главное было не в открытке. Главное было в небе — огромном, бледном, акварельном, которое в белые ночи никогда не темнеет до конца, а лишь притухает, как свеча, прикрытая ладонью. И в воде — невской, свинцовой, тяжёлой, несущей в себе отражения мостов, шпилей и фасадов прекрасных зданий.
Она остановилась у парапета и стала кормить голубей. Рядом остановился молодой человек — высокий, худой, с длинными волосами, собранными в хвост, и руками, перепачканными краской. Он тоже кормил голубей, и чайки, кружившие над Невой, спускались низко, практически к нему на плечо, как к старому знакомому.
— Вы здесь живёте? — спросила Алиса, кивнув на ближайший дом — старый, облупленный, но с огромными окнами, выходящими прямо на воду.
— Да, — ответил он, оборачиваясь. — У меня там мастерская. Я художник.
— Я так и подумала, — улыбнулась Алиса, глядя на его руки.
Его звали Константин. Ему было двадцать пять — на двенадцать лет младше неё. Глаза у него были серые, как невская вода в пасмурный день, но с искрой — той самой, что зажигается только у людей, которые действительно видят то, на что смотрят. Он говорил о живописи так же, как профессор Волин говорил о биофизике, — с голодом, с жаром, с той особой, одержимой интонацией, которая никогда не юлит и не обманывает.
Он показал ей свою мастерскую — огромную, залитую светом комнату с мольбертами, подрамниками, тюбиками краски и той особой, почти сакральной тишиной, какая бывает только в местах, где рождается искусство. Окна мастерской выходили на Неву, и в них, как в раме, стоял вечный, никогда не повторяющийся пейзаж. Константин писал его каждый день — рассветы, закаты, сумерки, туманы, дожди, снегопады, ледоходы, штили и штормы. На стенах висели холсты, и Алиса, обходя их один за другим, вдруг поняла, что видит не Неву, а душу художника. В каждом мазке, в каждом оттенке серого, голубого, сизого, лилового, жемчужного была не просто вода и не просто небо, а настроение. То самое, которое меняется тысячу раз на дню в Петербурге и которое Константин с такой лёгкостью мог улавливать.
Они начали встречаться. Вначале — просто гуляли по набережной, кормили чаек, обсуждали погоду. Потом Константин предложил сходить в Русский музей, и Алиса согласилась.
В музее он преобразился. Он водил её от полотна к полотну и говорил — тихо, горячо, почти шептал на ухо, словно боялся спугнуть то, что видел. Он говорил о Куинджи — о его лунном свете, который не написан краской, а как будто излучается самим холстом, и о том, как Архип Иванович добивался этого эффекта, смешивая краски с какими-то тайными, почти алхимическими добавками.
— Смотри, — шептал он, стоя перед «Лунной ночью на Днепре», — здесь нет ни одного случайного мазка. Каждый миллиметр полотна работает на то, чтобы ты не просто увидела свет, а поверила в него. Чтобы ты вошла в эту картину, как входят в воду, нырнула в неё, словно сказочная русалка и ощутила на лице холодное, серебряное, нездешнее сияние. Куинджи был не художник. Он был колдун, маг, чародей.
Алиса смотрела — и действительно чувствовала, как лунный свет струится с полотна, как он касается её кожи, как он проникает куда-то глубже, в те слои сознания, которые молчат при обычном освещении. Ей казалось, что она понимает, как устроен этот эффект, — нейрофизиологически, биохимически, — но одновременно она понимала, что никакая наука не объяснит того трепета, который возникает, когда ты стоишь перед этим полотном в тишине музейного зала.
Потом был Брюллов — и его «Последний день Помпеи», где каждый персонаж освещён так, как будто сам излучает свет, а не отражает его. Константин долго стоял перед этим полотном, потом вдруг повернулся к Алисе и сказал:
— Понимаешь, он писал не тела. Он писал свет. Свет — вот что главное в живописи. Не форма, не цвет, не композиция. Свет. Потому что свет — это первое, что мы видим, рождаясь, и последнее, что мы видим, умирая. Всё остальное — производное.
Русский музей и Эрмитаж. Маковский, Дали, Кандинский, Малевич, Васнецов, Айвазовский — они прошли сквозь них, как сквозь воду проходят волны. Константин говорил о каждом так, словно был с ними лично знаком, словно пил с ними чай в светлых мастерских и спорил до утра о природе прекрасного. Алиса слушала — и чувствовала, как её мозг впитывает эти слова, как новые нейронные связи образуются прямо сейчас, в процессе этого разговора, как её собственная доминанта обогащается новыми образами.
Через месяц они стали любовниками. Константин не был похож ни на Павла, ни на Волина. В нём не было тихой, надёжной нежности первого и сухой, высоковольтной страсти второго. Он был пламенем, вулканом, пожаром. Пылкий, нетерпеливый, восторженный. Он касался её тела так же, как касался холста, — с трепетом, с любопытством, с той особой, почти религиозной благодарностью, какую испытывает творец перед своим материалом. Алиса была для него не просто женщиной — она была воплощением той самой красоты, которую он искал в своих бесконечных невских пейзажах и ночных грёзах.
Ещё через месяц Алиса поняла, что беременна. Она ушла от него сразу — как уходила от Волина, как уходила от Павла. Без сцен, без объяснений. Просто перестала отвечать на звонки, перестала открывать дверь, перестала приходить на их обычные места. Константин не понял — да и не мог понять. Он писал ей письма, слал сообщения, оставлял цветы у порога. Но Алиса была непреклонна. Ей нужны были его клетки — его зрительная кора, его колбочки и палочки, его уникальное, обострённое восприятие света и цвета. Не он сам.
Беременность протекала странно — не так, как первые две. Алиса почти не ощущала токсикоза, не чувствовала усталости, не страдала от перепадов настроения. Наоборот — ей казалось, что она наполнена светом. Тем самым, о котором говорил Константин. Она часами сидела у окна, глядя, как меняется небо над Петербургом, и вдруг начала замечать то, чего не замечала раньше. Оттенки. Полутона. Переходы. Переливы. Серый цвет, оказывается, был не серым, а сотней разных цветов — пепельным, грифельным, голубиным, туманным, жемчужным, стальным, серебряным, свинцовым. И небо над Невой никогда не было просто синим или просто белым — в нём всегда была примесь чего-то ещё: розового, лилового, охряного, бирюзового.
Она купила краски. Масло, акварель, пастель, гуашь — всё, что смогла найти в лавке художников на Невском проспекте. Она купила мольберт и холсты. И начала писать.
Получалось ужасно — сперва. Но она не сдавалась. Она знала: в ней уже есть клетки Константина. Его талант уже поселился в её мозгу — нужно только дать ему прорасти. Она писала портреты своих детей — дочери и сына. Она писала натюрморты — чашку с чаем, вазу с каштанами, забытую на столе книгу. Она писала пейзажи за окном — всё ту же Неву, всё ту же стрелку, всё тот же вечный, бесконечно меняющийся Петербургский свет. И с каждым днём её рука становилась увереннее, мазок — точнее, глаз — зорче. Красота внешнего мира слоем красок ложилась на холст.
— Неужели это я? — шептала она, отступая от мольберта и глядя на только что законченную работу. — Неужели это всё — я?
Она была счастлива. Абсолютно, безоговорочно, неправдоподобно счастлива. В ней теперь жили ум (от Волина), красота (от Павла), талант (от Константина), математика и физика (от родителей), литература (от Достоевского, Кэрролла и тысяч прочитанных книг), искусство (от всех музеев, что она обошла). Она была квинтэссенцией. Выжимкой. Экстрактом всего лучшего, что создало человечество. Химера по имени Бесконечность.
— Останется только композитор, — сказала она однажды своему отражению в зеркале и усмехнулась. — Тот, кто умеет искушать слух. Но это будет следующий этап.
До двадцатой недели её счастью не было предела. Живот рос, но оставался аккуратным, почти незаметным под свободными платьями. Дети приняли её беременность спокойно — дочь с любопытством, сын с младенческим безразличием. Алиса продолжала писать, читать, гулять, кормить голубей на набережной. Она чувствовала себя так, словно в ней тихо, торжественно, как симфония, разворачивалось что-то огромное. Что-то, ради чего она и начала весь этот путь.
На двадцать второй неделе она вошла в кабинет ультразвукового скрининга.
Врач — та же пожилая армянка с усталыми, но удивительно тёплыми глазами, что вела её первую беременность, — привычно нанесла гель на живот и провела датчиком. На мониторе замелькали серые тени, изгибы, пульсирующие камеры крошечного сердца. Алиса смотрела и улыбалась — она уже знала, что искать. Головка, позвоночник, ручки, ножки, профиль — всё было на месте, всё было прекрасно, всё было…
Врач вдруг замерла. Провела датчиком ещё раз. Потом ещё. Поджала губы, изменилась в лице, внезапно, как Невская вода или Питерское небо.
— Что-то не так? — спросила Алиса, и голос её дрогнул — впервые за всю эту беременность.
— Подожди немножко, — ответила врач. — Мне нужно позвать коллегу.
И в этот миг — в этот самый миг — Алиса поняла, что химера, которую она строила с такой любовью, с такой страстью, с такой неистовой верой в собственное могущество, может оказаться не всемогущей. Что биология, как всегда, сложнее и безжалостнее науки и морали. Что за каждый дар нужно платить. И что цена — иногда — выше, чем ты готова отдать.
Глава 7. Наша Химерушка
Диагноз прозвучал на двадцать третьей неделе — не приговором даже, а той особой, почти будничной интонацией, какой опытные врачи сообщают то, от чего у пациентов леденеет внутри. Полное предлежание плаценты. И врастание в миометрий — placenta accreta. Глубокое, обширное, достигающее почти серозного слоя. Врач, та же седая армянка с усталыми глазами, показывала Алисе на мониторе УЗИ участки патологической васкуляризации, истончённую стенку матки, хаотично расширенные сосуды, готовые порваться в любой момент, как старая резина.
— Видите эти лакуны? — она обводила кончиком датчика зоны, где плацентарная ткань проросла сквозь эндометрий и внедрилась в мышцу. — Это бомбы замедленного действия. Каждая. Мы не знаем, какая взорвется первой.
Алиса смотрела на экран и впервые за долгое время чувствовала не интерес, не азарт исследователя, а простой, животный, унизительный страх. Не за себя — за девочку. За ту крошечную, невесомую, прекрасную девочку, которая сейчас, на этом самом мониторе, сосала палец и пыталась улыбаться. У неё уже были брови — тонкие, изогнутые, как набросок углём. У неё уже был нос — маленький, точёный, не похожий ни на чей. Она была неимоверно, невозможно, невыносимо симпатичной. И она ещё ничего не знала.
— Что это значит для неё? — спросила Алиса.
— Это значит, что мы должны любой ценой доходить беременность до максимально близкого к доношенному сроку, — ответила врач. — А потом — плановая операция в лучшем роддоме города, у лучшего хирурга. Того, который умеет сохранять матку при врастании. Таких в Санкт-Петербурге совсем немного. Мы всё организуем.
— А если кровотечение начнётся раньше?
Врач помолчала. Сняла перчатки. Посмотрела прямо — тот самый взгляд, который не лжёт.
— Если кровотечение начнётся внезапно — а оно может начаться в любую минуту, — тогда «скорая» повезёт в ближайший роддом. В тот, который дежурит. А там врачи будут бороться за вашу жизнь и за жизнь ребёнка. И им будет всё равно, сохранится ли матка. Потому что лучше живая женщина без матки, чем мёртвая с маткой. Понимаете?
Алиса понимала. Она сама была дочерью двух учёных и матерью троих детей — двух рождённых и одного ещё нерождённого. Она понимала всё: и медицинскую логику, и жестокую арифметику спасения.
— Что я должна делать?
— Беречь себя. Никакого фитнеса. Никаких подъёмов тяжестей. Никаких резких движений. Никаких стрессов. Вы — хрустальная ваза, на которую положили динамит. Живите тихо. Живите нежно. Живите ради неё.
И Алиса жила. Тихо, нежно и аккуратно, как никогда в жизни. Она перестала писать картины — запах масла вызывал тошноту. Перестала ходить в музеи — боялась упасть на скользком паркете. Перестала гулять по набережной — слишком ветрено, слишком людно, слишком много случайностей. Она сидела дома, в кресле у окна, и смотрела, как за окном меняется небо — то самое, которое Константин учил её видеть. Серое, серебряное, жемчужное, розовое, голубое, сиреневое — оно текло за окном, как Нева, как беременность, как время, как жизнь.
Девочка внутри неё росла. Толкалась. Пиналась. Икала. Переворачивалась. Алиса разговаривала с ней — она знала, что та её слышит и, по-своему, понимает, этим внутриутробным пониманием, которое доступно только матери и нерождённому ребёнку. Она рассказывала ей про бабушку и дедушку — про Нила Никифоровича и Нелли Матвеевну, про их прокуренную кухню и политические анекдоты. Про Кэрролла и Достоевского. Про камень Раскольникова и деньги, горевшие в камине у Рогожина. Про нейроны и синапсы. Про квантовую запутанность и коллапс волновой функции. Про свет, который есть первое, что мы видим, рождаясь, и последнее, что видим, умирая.
Она мечтала назвать её Машей. Машенька. Простая, нежная, русская Машенька, которая ни к чему не обязывает, ничего не требует, а просто любит.
На тридцать второй неделе и двух днях, в ночь, когда март ломался в апрель и ветер с залива бил в окна мокрым, тающим снегом, Алисе приснился космос. Не тот, что показывают в фильмах и планетариях, — чёрный, холодный, равнодушный, — а другой. Живой. Тёплый. Наполненный светом, который не жёг, а обнимал. Она плыла сквозь него, раскинув руки, и вокруг неё кружились звёзды — не точки, а пульсирующие, дышащие, поющие существа. Они пели на частотах, недоступных человеческому уху, но Алиса их слышала. Это был хор. Это была симфония. Это была та самая музыка сфер, которую искал Пифагор и которую записывают в нотные тетради композиторы, ещё не родившиеся на свет.
Она проснулась от того, что ей стало мокро. Воды, — подумала она спросонья. — Отошли воды. И включила свет.
Она лежала в луже крови.
Кровь была везде — на простыне, на одеяле, на её бёдрах, на её ладонях. Густая, тёмная, почти чёрная в жёлтом свете ночника. Она не текла — она хлестала, пульсируя в такт сердцу, с каждым сокращением выбрасывая в мир новую порцию жизни, которая уходила, утекала, таяла.
Алиса не закричала. Она набрала «скорую» — голос дрожал, но слова выходили чёткими, почти спокойными: «Тридцать две недели, полное предлежание, кровотечение, адрес такой-то, жду». Потом она легла на пол — почему-то ей показалось, что на полу кровь будет уходить медленнее, — и стала ждать.
Время растянулось, как резиновое. Сирена «скорой» приближалась откуда-то из бесконечности, как звук приближающегося поезда. Врач и фельдшер подняли её, уложили на носилки, понесли. В «скорой» пахло бензином и чужим страхом. Врач что-то говорил в рацию: «Массивная кровопотеря, геморрагический шок, готовьте операционную», фельдшер налаживал инфузионную систему.
— Машенька, — шептала Алиса. — Машенька, держись.
Родильный дом, в который её привезли, был не тем, где она рожала первых двоих. Он был ближайшим — тем самым, дежурным, куда доставляют всех, кого настигло внезапное, экстренное, судьбоносное событие. Старое здание, облупленные стены, запах хлорного антисептика пополам с ветром из разбитого окна. В операционной было холодно и ярко. Кто-то мыл ей живот, кто-то вводил катетер, кто-то считал пульс. Она увидела склонённое над собой лицо — мужское, усталое, с добрыми глазами неопределённого, серо-сине-зеленого цвета и неопределённого возраста.
— Я Валерий Васильевич, — сказал он. — Дежурный акушер. Я буду вас оперировать. Не бойтесь.
— Я не боюсь, — ответила Алиса. — Я только боюсь за Машеньку.
— И за неё не бойтесь, — он улыбнулся — той самой улыбкой, которой опытные акушеры улыбаются женщинам на краю пропасти, протягивая свою крепкую сильную руку.— Она боец. Я в этом не сомневаюсь.
Препараты для наркоза вошли в вену ледяной обжигающей всё внутри волной, и Алиса провалилась в темноту.
Очнулась она в послеоперационной палате. Белый потолок. Капельница. Писк монитора. Тянущая, тупая, глубокая боль в низу живота. Она провела ладонью по животу — он был пуст. Не просто пуст — плоский, стянутый хирургическим швом, чужой.
В палату вошёл Валерий Васильевич — всё с той же усталой, доброй улыбкой.
— Ну что, Алиса, — сказал он, присаживаясь на край кровати. — Поздравляю. Вы — мама. Третий раз.
— Машенька… — прошептала она.
— Жива. Тысяча восемьсот сорок, сорок два сантиметра. Дышит сама, только небольшая кислородная поддержка. Шесть-семь по Апгар — учтите, что это очень неплохо для такой стремительной кровопотери. Она боец. Вырастет — будет вам помогать по хозяйству.
Алиса закрыла глаза, и слёзы потекли — не останавливаясь, не спрашивая, горячие, благодарные.
— А матка? — спросила она, заранее зная и безумно боясь ответа.
Валерий Васильевич вздохнул и отвёл глаза:
— Матку пришлось удалить. Врастание было слишком глубоким. Если бы мы попытались её сохранить, вы бы погибли на столе. Простите.
— Не за что прощать, — сказала Алиса. — Вы спасли Машеньку.
— И вас.
— И меня. Спасибо.
Он кивнул и вышел. Алиса осталась одна — в тишине, в темноте, в тепле. За окнами шёл дождь — первый апрельский дождь, смывающий с города остатки зимы. Первое апреля. День смеха. День дураков. День, когда она в третий раз стала матерью и навсегда перестала быть химерой.
Мысли закрутились в голове, как ураган. Она не смогла завершить цикл. Машенька, малютка, её последняя, её невозможная дочь, не дополучила семьдесят пять процентов тех химерных клеток, которые требовались для её гениальности. Она не вобрала в себя Павла, Волина, Константина — не полностью, не до конца. Она вышла из материнской утробы раньше срока, вырванная кровотечением, выхваченная скальпелем, и её мозг — её прекрасный, ещё не полностью сформированный мозг — не успел насытиться чужими талантами. А сама Алиса… Она не достигла требуемой трансформации. Она не стала квинтэссенцией. Её собственная доминанта рассыпалась, как карточный домик, как волновая функция в момент коллапса. Она осталась недохимерой. Недочеловеком.
Эти мысли крутились, жужжали, роились, как пчёлы, как мухи, как серые точки на экране аппарата УЗИ, не давали уснуть. Алиса лежала и смотрела в потолок, и ей казалось, что на белой штукатурке проступают формулы — те самые, которые она чертила в своих дневниках. Линии, диаграммы, графики. Квантовые скачки. Синаптические связи. Эпигенетические метки.
Через три дня она выписалась. Машенька ещё оставалась — в отделении выхаживания новорождённых, под тёплой лампой, под капельницей, под неусыпным заботливым взглядом неонатологов. Врачи говорили, что девочка прибавляет в весе, фокусирует взгляд, узнаёт лица, улыбается, когда к ней обращаются. «Это будет талант», — сказала одна медсестра, и остальные закивали. Алиса улыбнулась — той самой улыбкой, которая не обещает ничего, — и ушла…
Её нашли через три дня. В пригороде, на какой-то старой, ржавой теплоцентрали, где пахло углём и временем. Она сидела на корточках, раскачивалась и что-то непрерывно бормотала. Перед ней на асфальте были разложены листы бумаги — исчерченные, исчирканные, залитые формулами, линиями, диаграммами, связями. Она рисовала. Не переставая. Не замечая ни дождя, ни ветра, ни прохожих. Она рисовала мозг — свой мозг, который она так и не смогла построить до конца. Она рисовала химеру — ту, которой она мечтала стать. Она рисовала детей — всех троих, их лица, их руки, их глаза.
Её увезли в Сумасшедший дом — тот самый, о котором так много писал Достоевский. Старое, жёлтое, облупленное здание на окраине, где пахнет безумием и несбывшимися мечтами. Там её быстро полюбили — и пациенты, и персонал. За добрый взгляд. За ласковый голос. За то, как она разговаривала с чайками, прилетавшими к больничному окну.
— Наша Химерушка, — называли её санитарки. — Иди, Химерушка, пора обедать. Иди, Химерушка, пора на процедуры.
И она шла — послушно, тихо, всё так же улыбаясь своей отсутствующей, нездешней улыбкой.
С Павлом она так и не удосужилась развестись. Он приехал за ней — молчаливый, постаревший, с глазами цвета спелых каштанов, которые теперь смотрели не на неё, а куда-то сквозь, в ту пустоту, где когда-то была их любовь. Он забрал всех троих детей домой — дочь, сына и крошечную Машеньку, которую выходили неонатологи. И с любовью воспитывал их — всех троих, не деля на своих и чужих. Потому что детей не делят. Потому что любовь не признаёт границ.
Раз в неделю они вчетвером приходили навестить Алису. Она сидела в больничном саду, на скамейке под старым дубом, и смотрела, как они приближаются. Дочь держала за руку сына. Павел нёс Машеньку. Они садились рядом, и Алиса улыбалась, показывала свои рисунки — кривые, непонятные, с хаотичными мазками, исчерченные линиями, цифрами и графиками. Она что-то объясняла — быстро, горячо, неразборчиво. Про нейроны. Про доминанты. Про химер.
— Ты понимаешь, Паша? — спрашивала она, заглядывая ему в глаза. — Ты понимаешь, что я хотела сделать?
— Понимаю, Лисенок, — отвечал он тихо. — Я всё понимаю.
Но она, похоже, совсем не узнавала своих родных людей. Свою неразрывную часть. Своих детей. Своего мужа. Она смотрела на них, как смотрят на персонажей давно забытого сна, — с интересом, с нежностью, но без узнавания.
И всё же иногда она замирала. Взгляд её останавливался — на пару секунд, на десяток. И в эти секунды в её глазах зажигался тот самый свет, который Константин учил её видеть в полотнах Куинджи. Свет понимания. Свет присутствия. Свет любви, которая не умирает даже тогда, когда умирает разум.
— Мама, — шептала дочь. — Мама, ты меня видишь?
И Алиса, Химерушка, несостоявшаяся квинтэссенция всего человечества, качала головой и снова начинала рисовать. А за окнами Сумасшедшего дома, в бледном Питерском небе, кружили чайки и голуби. Они падали вниз, хватали крошки и уносились обратно — туда, где Невские воды встречаются с морем. Туда, где на стрелке Васильевского острова до сих пор, как и сто, как и двести лет назад, цветут каштаны. И в их цветении, в их спелых, падающих на гранит плодах, в их розовых лепестках и колючей кожуре — во всём этом было столько же смысла, сколько в формулах, которые чертила Алиса. Столько же порядка. Столько же хаоса. Столько же любви. Столько же вечности.
Свидетельство о публикации №226081900421