Калейдоскоп

Жизнь не дни, что прожил,               
А которые помнишь…
Анатолий Лукьянов.

      Недавно, будучи в гостях у соседки на вечернем чаепитии, уходя, я обнаружила перед входной дверью, приготовленный к выбрасыванию пакет с игрушками. Внучке соседки было 6 лет, родственников много, все дарили игрушки и был изрядный переизбыток таких подарков. Вся квартира была забита мягкими и пластмассовыми китайскими игрушками и всевозможными развивающими играми. А игрушки всё несли. В пакете лежали уже изрядно поднадоевшие яркие Мики-Маусы, Чебурашки, машинки с утраченными колёсами, зверушки, всевозможные куклы мягкие и пластмассовые – обычный китайский ширпотреб. И, конечно же, куклы Барби. Куклы были жестоко расчленены, вероятно, из-за плохого качества. Головы этих несчастных, со спутанными волосами, среди надоевшего хлама выглядели удручающе, – мягко сказать. О, эти попки, острые грудки, гипертрофированные по длине ноги. В своё время, работая художником-реставратором в этнографическом музее, я спасла много таких несчастных. Этим довольно пошлым (на мой взгляд) куклам я дала вторую жизнь.  Кукол я мыла, расчёсывала и укладывала волосы. Собранных, с руками и ногами кукол, я одевала в этнографические наряды, стараясь соблюсти все тонкости национального костюма. Одетая в новый костюм кукла теряла своё первоначальное несколько порочное (на мой взгляд) лицо. Куколка в сарафане, в кофте с широкими рукавами, с заплетённой косой выглядела скромной, красивой, русской барышней. Одну куклу я удачно переодела в немецкий костюм, создав образ сказочной Красной шапочки. Шапочка на кукле была в виде красного чепца. Белая блузка, длинная синяя юбка и чёрная бархатная жилетка. Белый, отороченный кружевом фартук удачно составлял образ немецкого костюма. Была кукла, одетая в традиционный польский костюм. Барби в таком виде угадывалась не сразу.
     Я снова возвращаюсь к пакету с игрушками на выброс. Мой взгляд, вдруг, зацепился за лежащий сверху этого вороха игрушек калейдоскоп. Невзрачный, изрядно потрёпанный калейдоскоп среди пластикового хлама. Мне, вдруг показалось, что эта игрушка из моего детства.  Нас тогда было трое: я, старший брат Шурик и четырёхлетний Володя. Я Катюшка, и останусь с этим именем для моих братьев и сестёр до конца своей жизни.
     Молниеносно возникла картина: возвратившиеся с базара родители принесли картонный цилиндрик – со странным названием Калейдоскоп. Это была волшебная игрушка. Вращаешь её, и одним глазом (второй прищурен), видишь постоянно меняющиеся яркие картинки-мозаики, необыкновенной красоты. Чуть повернёшь – легкий шорох, – и видишь в безупречной яркости цвета чудный орнамент.  И бежишь, стараясь не потревожить, показать всем родным, казавшийся неповторимым, сложившийся рисунок.
     Калейдоскопом мы играли без ссор, поочерёдно передавая игрушку друг-другу, и игрушку очень берегли. Любознательный исследователь всего Шурик, вскоре разобрался, не разбирая по частям игрушку, и объяснил её устройство.  Оказалось, на противоположном круглом конце, между двух круглых прижатых стёкол насыпаны цветные мелкие стекляшки, которые при движении смешиваются, создавая симметричный узор. Вдоль цилиндра на всю длину проходят три зеркала, образуя треугольник. Эти зеркала, отражая цветные стёклышки, увеличивают свет и создают многочисленные варианты красочных орнаментов, в основе которых – треугольник. Я не знаю, был ли калейдоскоп рассчитан на определённое количество вариантов, или его возможности были безграничны, но нам он казался бесконечно неповторяющимся, волшебным.
     Какого же было моё разочарование, когда дома я рассмотрела спасённую от мусорной свалки современную игрушку. Она была жалким подобием, продуктом современного ширпотреба: всё в ней было пластиковым и, конечно, не передавало волшебных свойств моего детского калейдоскопа. Во-первых, из-за малого количества стёклышек, рисунки часто повторялись, их было определённое количество вариантов. Во-вторых, они были тусклы и неяркие. Да и внутренний мир игрушки, как в дождливый сумеречный день, – довольно унылый. Радуга счастья здесь не ожидалась из-за быстро поистёршихся внутренностей пластикового нутра калейдоскопа. Как говорится – Федот, да не тот!
     Калейдоскоп моего детства оживил незабываемы яркие страницы моей утраченной, но не забытой родины моего детства в г. Бузулуке Оренбургской области.   Я и Шурик – послевоенные, желанные дети репрессированных родителей, проведших десять лет в Печорских лагерях. Шурик, нежный, сероглазый, в крупных светлых кудряшках, (как мне и теперь кажется), – любимец мамы. А я папина любимая девочка, только у меня его карие глаза, – остальные семеро, родившиеся в течение всей семейной жизни родителей, – сероглазые. И до сих пор, и папы уже давно нет, а я бабушка двух внучек, всё равно и на таком временном расстоянии я чувствую папину любовь и его житейское ободрение моей жизни. Наверное, вообще мужчины по-особому любят дочерей. Конечно, мальчики продолжатели рода, фамилии, – особая мужская гордость, ну а девочки – нежность, красота, особая дочерняя привязанность, до последнего вздоха. Во всяком случае это про меня. Папу я долгое время считала своей собственностью. Я ждала его с работы, чутко прислушиваясь, когда хлопнет калитка и залает радостно Дружок. Едва дождавшись, когда папа разденется, я уже не слезала с его рук и коленей. – «Мой папа!»
     Отец по образованию историк, закончивший Самарский пединститут, привёз нашу молодую маму на свою родину в Бузулук, хотя мечтал вернуться в Самару, где провёл счастливые студенческие годы. Мама, уроженка тёплой Воронежской области, (моложе отца на 13 лет) до конца жизни мечтала вернуться на свою родину, к многочисленным родственникам. По законам того времени, репрессированные не имели права селиться даже в областных городах. К тому же, осуждённый по 58 статье (как политический), отец не мог заниматься преподавательской деятельностью. В печорских лагерях папа переквалифицировался и до конца жизни проработал инженером (по техническому нормированию) на заводе им. Куйбышева.
     Мне было три года, шёл 51-й послевоенный год. Хотя отменили карточки, хлеба вдоволь мы не ели, не говоря уже о многом другом. Тем более, что мои родители строили дом и им было не до игрушек – выжить бы! Послевоенные дети были худы и страдали малокровием. Мы выглядели, как перезимовавший лук в плетёной корзинке в кладовке – жёлто-зелёные и заморённые. Государство поддерживало как могло: выписывали из аптеки бесплатно рыбий жир. До сих пор помню ненавистный флакон с приклеенным к нему жёлтым рецептом. Но была ещё большая проблема родителей заставить ребёнка выпить это полезное снадобье. На наших детских фотографиях того времени заметны, по форме головы, признаки рахита. У меня в глазах часто плавали чёрные мушки, и я, втайне, гордилась, что у меня очень хорошее зрение – я вижу микробов.
    
Мои игрушки

     Первые, так называемые игрушки, папа принёс с завода, от зайчика, вместе с ломтём булки. Игрушки были непонятные, из коричневой пластмассы, круглые у основания с заострённой верхушкой, в виде небольшого колпачка. Внутри полой игрушки была резьба. Как ими играть, я так и не поняла до сих пор. Наверное, не знал и папа. Из них нельзя было сложить пирамидку или домик. Не удерживался, сползал платок, при попытке сделать куклу.      
     Потом были игрушки настоящие: заводной мотоциклист. Из металла, яркий, в шлеме. Заведёшь его ключиком, и он тарахтит, едет от меня к Шурику и обратно. Приносили родители с базарной ярмарки и игрушки народных промыслов: красочную матрёшку со всеми вложенными детками, глиняные свистульки, деревянные расписные яйца. Был коричневый, плюшевый, пляшущий медведь. Когда его заводили ключиком, он, дребезжа, кружился и взмахивал лапами. Однажды в нашем доме появилась низкая деревянная коляска для ребёнка. Кажется её купили для Лёли. Коляска была расписана яркими анилиновыми красками, и когда ехала, на фасадной её части крутились в разные стороны разноцветные пирамидки. Деревянные, расписные колёсики неутомимо вращались, коляска нещадно тряслась на ухабах нашей улицы. Несмотря на матрасик, нашу девятимесячную терпеливую Лёлю, буквально подбрасывало. Но все были довольны, и друзья просили поочерёдно покатать замысловатую коляску.
    Были ли мы несчастливы? – ни в коем случае! Ведь счастье, недолговечно, это как яркие искорки от костра – отлетают и гаснут. На фоне скучных буден редкие яркие события воспринимаются, как счастье, и потому запоминаются надолго. Тем более, что достаток в нашу страну придёт ещё не скоро. И жили многие семьи примерно одинаково и сравнить было не с чем и не с кем. Это теперь, на расстоянии времени, видится, какие мы были не по-детски терпеливые – послевоенный дети.
Повседневная еда была скучна и однообразна. Запомнилась затируха, заправленная поджаренным салом. Помню постоянный запах в доме вымачиваемой солёной камбалы и трески. Рыбу продавали в магазинах в бочках. Как бы мама её ни вымачивала, рыба оставалась солёной. Наверное, рыба не так бы уж была и плоха, я во всяком случае, сейчас бы не отказалась попробовать. Просто питание было однообразным и не детским. Ещё часто мама варила овсяный кисель – это вообще, полезная еда. А ещё была кулага, из ржаной муки – как готовили – не знаю, но довольно приятная, кисло-сладкая, напоминающая кисель. Изредка мама варила молочный кисель, ныне совершенно забытый.
С аванса и получки папа, со счастливым лицом, приходил с работы нагружённый деликатесами. В сетке-авоське в кулёчках из грубой обёрточной бумаге были финики и жареные арахисовые орешки в скорлупе. Вся эта роскошь высыпалась в тарелки и ели мы без ограничения, досыта.
     Я была счастлива, когда мне купили чёрные резиновые, на кнопочках ботики, с плюшевыми отворотами поверху. А вместе с ними красную фетровую шляпку, с чёрной лентой по тулье и с загнутыми вверх полями. А вот пальто почему-то не запомнилось. Я чувствовала себя красавицей, гуляя на улице.
    
Смерть И. В. Сталина

     В начале марта 1953 года умер И. В. Сталин. У меня и Шурика было собственное, неодназначное отношение к вождю. С одной стороны – многочисленные портреты на улицах и во всех учреждениях. Портреты на демонстрациях внушали благоговейное отношение к главе государства. Дома, из тихих разговоров родителей на кухне, мы уже знали о пресловутой 58-й статье. Постепенно у нас сложился образ преступного человека, обидевшего много людей. Наш несовершенный детский рассудок со временем проанализировал поступающую скудную информацию и вынес свой детский приговор: во всех бедах наших родителей виновен он, Иосиф Виссарионович Сталин! Ну, и немного Берия, – вышедший из доверия. 6 марта 1953 года в определённое время, вдруг одновременно загудел заводской гудок и все паровозы на станции, гудело всё, что могло издавать звук. Это было не только тревожно, но и страшно. Мама плакала. О чём? – о поруганной молодости? – о годах, проведённых на Печоре? Хотя она ни о чём не жалела, ведь она пострадала за веру, за Христа. Вечером она о чём-то шепталась с отцом на кухне. Газеты в тот день вышли с портретами И. В. Сталина в траурных рамках. По городу были приспущены государственные флаги, с длинно спускающимися чёрными лентами. Ну, а я с Шуриком, по-своему отметили этот скорбный день. Под кроватью, (любимое мест наших игр), из газетной полосы мы вырезали портрет Сталина. Акция проходила в тайне от родителей, они никогда этого не узнали. В алюминиевой чашке мы сожгли портрет вождя. В полумраке нашего убежища мы смотрели друг другу в глаза, боясь, как бы мама не почуяла запах горелой бумаги. Вскоре после смерти Сталина, начался пересмотр судебных дел и возврат заключённых. В нашем доме иногда останавливались на время родительские друзья по несчастью, из того страшного прошлого. Всегда говорили шёпотом, стараясь уединиться от нас, детей. Дольше всех в нашем доме задержалась Юлия Сергеевна, чёрная худая старуха, сгорбленная, с палкой в руках. Она была в круглых проволочных очках, в которых одна линза была с трещиной. Седые волосы заплетены в тонкие коски с ленточками ткани и стянуты  завязанными узелком на затылке. Юлия Сергеевна, детей не замечала, смотрела как бы сквозь нас. Она была страшная старуха и мы её боялись, старались не попадаться на глаза. Мама и Юлия Сергеевна часто молились и пели псалмы. Пела мама, а Юлия Сергеевна что-то шептала. Молодая, красивая мама и чёрная старуха – их связывал Бог. Позже мама рассказала, что в лагерях заболел муж Юлии Сергеевны. На шее образовалась гнойная флегмона и лагерный врач отказался вскрывать её. Юлия Сергеевна на свой страх и риск решила вскрыть гнойник. Она прокалила на огне опасную бритву и разрезала флегмону. К сожалению, спасти мужа ей не удалось.                Мама попала в Печорские лагеря по причине истовой веры в Бога. Она с ранних лет была прихожанкой в храме и пела в церковном хоре. В 14 лет мама заболела туберкулёзом и часто лечение проходило в Крыму, в детском санатории. На какое-то время болезнь отступала, но обострения повторялись. Девушкой мама работала телеграфисткой и очень этим гордилась – эта профессия в то время считалась престижной. И была в этом заведении яркая, очень активная барышня, коротко остриженная, по тогдашней моде в короткой юбке. Я представляю её с широким крестьянским лицом – русые остриженные волосы на затылке стянуты коричневой гребёнкой. Оратор, с лидерскими способностями, постоянно проводящая молодёжные собрания, без которых теряется смысл её жизни. Она обратила внимание на особняком держащуюся Елизавету Горшкову (нашу маму) – это была недоработка с её стороны. Идейная стукачка, делающая свою политическую карьеру, как она могла пропустить такой шанс, лишний раз не проявить себя? Неутомимая активистка предложила маме посещать молодёжные собрания и подготовиться к вступлению в комсомол. Ответ мамы был лаконичен и бескомпромиссен – я лучше буду в храм ходить! За этот смелый отказ она заплатила жизнью в лагерях Колымы и Печоры. Мама не работала на лесоповале из-за частых лёгочных кровопотерь. Она работала в бухгалтерии и часто, во время обострений, находилась в лазарете. Мама так интересно рассказывала нам о красотах севера: о северном сиянии, о полярных маках, о полянах белых грибов. А зимой заключённые спасались от цинги строганиной из оленины и рыбы. Мама ни о чём не жалела – скольких грамотных, талантливых людей повстречала она в заключении, сколько интересного повидала. Везде есть хорошие, достойные люди. А самое главное – ей выпала судьба пострадать за Бога! Вот и с папой они встретились не в лучшее время, но на всю жизнь. Там, на Печоре, родился их первенец Шурик. По причине неизлечимой маминой болезни и рождении ребёнка, родителей освободили досрочно. А оказалось, что север чудесным образом излечил её от страшной болезни. Мама подарила жизнь еще семерым детям. И всё благодаря вере в Бога. Она до конца жизни оставалась верующей, преданной Богу. Испытание Гулагом, только укрепило её веру.               
     У мамы всегда были роскошные – до колен, русые волосы, она никогда их не укорачивала. И это было чудо, когда она их расчёсывала. Романтично настроенная и мечтательная мама (в отличии от прагматика папы), обладала хорошей памятью и была прекрасной рассказчицей. Ещё в дошкольном возрасте мы узнали о нежной и несчастной Козетте, о баррикадах в Париже и доблестях бесстрашного  Гавроша, подносящем бастующим снаряды, о благородном Жане Вальжане. Думаю, что она много читала, находясь в Гулаге. Гораздо позже, мама поразила моего мужа, поэта Евгения Курдакова, чтением по памяти стихов С. Надсона (ныне совершенно забытого).
     Папу я не помню молодым. Я родилась, когда ему уже исполнилось 42 года. Кстати, на ранних фотографиях папа внешне, менее интересен, чем в зрелом возрасте (на мой взгляд). Его густые, курчавые, чёрные волосы унаследовали только мои братья. Папа всегда отличался спокойным уравновешенным характером. Много читал, книги брал из библиотеки.                В 1957 году отца реабилитировали, полностью сняв ложное обвинение. Реабилитировали и маму. Даже выплатили денежную компенсацию. На эти деньги купили стиральную машину и маме зимнее пальто. Так государство возместило 10 лет Печорского Гулага. Но главное, что для папы было наиважнейшим, – мы уже не были детьми врагов народа.
    
Расчёска

    Один поворот моего детского калейдоскопа и ещё яркий эпизод нашего детства. Предварительно придётся рассказать предысторию случившегося. Мои родители были разных сословий. Папа из беднейшего крестьянства, а мама купеческого, отнюдь не бедного рода. Это объясняет сложившуюся ситуацию. Мама была транжиркой, не умела растянуть папину инженерную зарплату на месяц, – деньги у неё всегда кончались невовремя. Поэтому кошелёк был у папы. Мама, конечно же обижалась… Утром, собираясь на работу, папа оставлял ей деньги на конкретные покупки. Иногда мама срывалась и тратила деньги не по назначению. Покупала какие-то милые её сердцу женские мелочи. Однажды, как обычно папа утром ей выдал деньги на оплату земельной ренты. И маму занесло…  В магазине она увидела немыслимой красоты расчёску.  И даже при теперешнем изобилии красивых вещей, та расчёска помнится мне до сих пор. Запыхавшаяся, взволнованная мама, ещё с порога, не раздевшись, достала из сумки прекрасную расчёску и помахала ею. Она была пластмассовая, прозрачная на просвет и расцвечена волнообразно, как наш калейдоскоп.  С несколько виноватым видом, мама предупредила нас: – «папе не говорите». Мы дружно пообещали. Весь день мы были взволнованны и возбуждены маминым приобретением. Расправив кусочек кальки между зубьев расчёски, она превращалась в музыкальный инструмент. Весь день по очереди мы расчёсывались и наигрывали песенки. До вечера у нас был праздник. Но вот пришёл с работы папа. Он сразу заметил наше возбуждённо-таинственное состояние. Папа поинтересовался – «что случилось?» Из нас троих подбежал трёхлетний Володя и радостно сообщил: – «Папа, а мама расчёску не купила!» Надо было видеть лицо нашего папы – оно стал багровым, глаза выпучились, и он скомандовал Володе – «неси расчёску!» Володя только и ждал такой команды – радостно принёс требуемое. А дальше был ужас – папа хлопнул чудесную расчёску об пол, и она разлетелась брызгами на мелкие кусочки. – «Не ври сама и не учи детей врать!» – грозно рявкнул папа. Таким я еще не видела его никогда. Я не видела лица бедной мамы, я с Шуриком уже услышала эти слова из нашего надёжного убежища – под кроватью.
     Лично для меня, это был большой урок, – на всю жизнь – не врать! Конечно, прожить жизнь без вранья очень сложно. Иногда лучше промолчать, хотя и молчание в некоторых случаях равносильно лжи. Но при этом в жизни имеет место быть и откровенной лжи во имя спасения. И всё же, я стараюсь не врать и оскорбляюсь, когда врут мне. Я от вранья впадаю прямо в бешенство, всё же я папина дочь!
Скарлатина.
     Заболела я внезапно, вдруг. С утра ещё была здорова, а в обед почему-то отказалась от пельменей – чего, в общем-то, быть не должно. И почему-то уснула днём… Когда потрогали лоб – и без градусника стало ясно – заболела. Какая-то мелкая сыпь, капризный клёклый плач. Вызванный на дом врач, диагноз поставила сразу – скарлатина. И откуда она взялась, была зима – предновогодье, холодно, на улицу не ходили, с друзьями не общались. Врач выписала направление в инфекционную больницу, срочно! Объявили карантин.               
     В 50-е годы скарлатина была страшным заболеванием, много детей умирали, не успевали довезти до больницы, особенно в сельской местности. Мне шёл пятый год и меня завернули в ватное одеяло, прикрыв уголком лицо. Инфекционная больница находилась на краю города, в районе речки Домашки. Автобусы туда не ходили, и папа меня повёз в больницу на санках. Я чувствовала дорожные ухабы, слышала скрип папиных валенок и шум ветра. Я не знала куда и зачем меня везут. Папа занёс меня в приёмный покой, развернул одеяло. Тусклая лампочка освещала убогое помещение, с какими-то незнакомыми и неприятными запахами. Я ничего не понимала и была в полубредовом состоянии. Папа меня успокоил, сказал, что привёз меня в баню: сейчас помоюсь в ванне и поедем домой. Меня несколько насторожило, что меня поставили на табуретку и зачем-то наголо остригли. Но папа стоял рядом и держал одеяло и мою одежду. Потом раздели полностью, и нянечка на руках унесла в ванную, где меня искупали в большой ванне с потёками ржавчины по стенкам. Одели в какую-то длинную, не очень белую рубаху с чёрными штампами и завязками на горловине. Нянечка понесла меня через приёмный покой, и я отметила, что папы там уже не было. Был поздний вечер, в большой комнате было много кроватей с детьми и под потолком на длинном шнуре висела голая лампочка. На несколько дней я провалилась в небытие. Приходила в себя, когда нянечка уносила в холодную, пахнувшую дезинфекцией комнату, садила на горшок, и на руках уносила обратно в кровать. Она же насильно заставляла проглотить несколько ложек куриного бульона. В первые дни я не реагировала на уколы, которые делали каждые два часа днём и ночью. Лампочка горела всю ночь. А потом, однажды, я обнаружила, что палата находится на нижнем этаже и нижняя часть окон закрашена белой краской, а за окнами слышен гул машин и голоса. Я уже обедала за общим столом с выздоравливающими детьми, и сама ела куриный бульон с белым вкусным хлебом. И уколы мне стали делать реже. Однажды вечером в окне я увидела папу. Он радостно улыбался и показывал кулёк, в котором оказались ржаные пряники, политые белой глазурью. А вскоре меня выписали домой.
    
Школьные годы

Училась я в школе неплохо до пятого класса, а потом съехала, и была твёрдой троечницей. Я была гуманитарием. Шурик на все годы учёбы везде был отличником, краснодипломником. В своё оправдание скажу, что, будучи старшей сестрой, в те годы я была активной нянькой – мама всегда работала и на уроки мне не всегда хватало времени. Но мои первые школьные годы, – они прекрасны! Уроки я делала с папой, дождавшись его с работы. Мне кажется ему это тоже доставляло удовольствие. В те годы от нас требовалось не только грамотность, но и каллиграфия. Писали стальными пёрышками из чернильниц. А это далеко не просто. Нужно было держать наклон и соблюдать красоту букв. Буквы писались в сочетании с утолщениями и волостными линиями. Смею уверить – это было красиво, но сложно. В последний момент с пёрышка могла предательски скатиться клякса и вся работа насмарку. Щека к щеке, чуть дыша, папа спокойно диктует: нажим – волостная... От папы исходит знакомый мужской, терпкий запах, смешанный с табаком. И вдруг – клякса! Папа успокаивает – сейчас осторожно подотрём лезвием и будет незаметно.  – «Папа, нам учительница запрещает подтирать ошибки, ругается», канючу я.  – «Ничего, ничего, я аккуратно, будет незаметно. На листе зияет отверстие. Папа сконфужен.
     Папа преподал мне первые уроки рисования. Он нарисовал простой кружок. – «Что это?» – кружок! А теперь – пририсовывает хвостик сбоку и теперь я угадываю контур яблока. А потом папа округлыми штрихами заполняет боковую сторону, а из-под основания яблока по низу ложится тень. Это уже не плоский кружок с черенком сбоку– это полновесное, объёмное, без сомнений яблоко. И от него падает тень, что тоже дает округлый объём. И вдруг – чудо! – я вижу круглое, почти живое яблоко. Я сразу же нарисовала стоящую рядом кружку. Обозначила свет от настольной лампы и падающую тень от кружки на столе. И у меня получился неплохой набросок. Позже, уже учась в техникуме, я записалась в художественную студию и несколько лет посещала уроки. От того времени остались карандашные портреты младших Вали и Юры. Нет, художником я не стала, но интерес к изобразительному искусству остался навсегда.
    

Пионерский лагерь

     Каждый год, по путёвке от профкома з-да им. Куйбышева, мы ездили в пионерский лагерь. Обычно, из нашей семьи, отдыхали по двое, возможно, чтобы не скучали. Я всегда с Шуриком. Пионерский лагерь 50-х годов, наверное, значительно отличается от современного (с тех пор я ни разу не была в тех благословенных местах – не привилось!). Лагерь построили километров 7-8 от города и располагался он на высоком берегу реки Бузулук, в окружении смешанного леса – дубровника, осинника, берёзовых рощ. Это было прекрасное, по своей природе место.  Недалеко было озеро с белоснежными лилиями. Альфа-мальчики вплавь доставали эти лилии и дарили приглянувшимся девочкам. Во все времена симпатии не отменяются – они присущи всем возрастам. Жилые строения пионерского лагеря сильно напоминал, неутепленные, беленые, дощатые бараки, разделённые поперёк – для мальчиков и девочек. Барак, населённый детьми одного возраста, считался отрядом и руководился воспитателем и его помощником – пионервожатым. Таких отрядов в лагере было несколько. Столовая, в виде веранды под крышей – всегда занимала и притягивала наше внимание ожидаемым меню. Умывальник, в виде трубы с просверленными дырками вдоль, находился недалеко от речки. А над ним старые белоствольные осины, с неумолкающим шелестом листвы. Откручивали краник и поступала вода. Возле умывальника был стойкий сырой запах чистоты – земляничного мыла и зубного порошка в картонных круглых коробочках. На территории лагеря было несколько крытых беседок, футбольное поле, вытоптанный круг со столбом по середине, с прицепленными к нему толстыми верёвками, – гигантские шаги.
     Техперсонал жил в больших брезентовых палатках, по несколько человек. Кормили, надо сказать, – неплохо, разнообразно, в сравнении с домашним питанием. Зимой я часто мечтала о лагере. Хотелось на свежий воздух, забыть надоевшую школу, сменить обстановку, завести новых друзей.
     Но, буквально через несколько дней жизни в лагере, я начинала скучать по дому, по семье и сожалеть что приехала. Меня раздражали утренние линейки, хождение строем, невозможность побыть одной. Дощатые уборные, побелённые извёсткой и густо обработанные хлоркой, разделённые вдоль перегородкой, – для мальчиков и девочек. В перегородке обязательно были пробитые мальчишками дырки для подсматривания – как же без этого!  В уборную ходили строем и оправляться нужно было всем одновременно. Все эти особенности коллективной жизни в пионерском лагере были тяжелы для домашних детей, не ходивших в детсад (касается лично меня). Ночами я плакала в подушку, не досыпала. Утром подъём в 7-00 под звук пионерского горна. Никто не спросит, а во сколько ты уснула? Ежедневный скучный ритуал утренней линейки, ну и прочее.                В пионерском лагере я вдруг выясняю для себя, что я не понимаю вкуса сыра – в нашей семье не ели сыр. Мне он показался необычно вонючим, несъедобным. Не знала я и вкуса сливочного масла – столь необходимого при моём малокровии. С изумлением смотрела я на сидящую за столом напротив толстушку Лидку Гниломёдову (фамилию помню до сих пор). Она съедала с аппетитом свой сыр, и метнув на меня взгляд – «что, не будешь сыр?» – мгновенно съедала мою порцию. «Что и масло не будешь?» – гыльк – и кубик масла исчезал за жирными Лидкиными губами. Я довольствовалась варёным яйцом и стаканом чая – тоже неплохо. В этой ситуации не Лидка виновата, а моё незнание этих ценных, столь необходимых для здоровья продуктов. Не во всех семьях ели сыр, ещё не всем был доступен этот деликатес. А масло зачастую заменял маргарин
     Но однажды, случился незначительный эпизод, запомнившийся мне надолго. Мальчик приплыл на лодке с отцом-лесником, через несколько дней после организованного заезда детей. В отличие от нас, у него за спиной был рюкзак с бельём, – мы же все приехали с чемоданчиками, и наше белье было аккуратно разложено и не мялось. Мальчика поселили в брезентовой палатке техперсонала. По-видимому, это был чей-то родственник и приехал он без путёвки. Он был, примерно моего возраста (8-ми -9-ти лет) – мальчик Победы и имя его было победительное – Виктор. Так, ничем не примечательный, сероглазый с выгоревшими волосами мальчик. Но через несколько дней я стала ощущать какое-то беспокойство. Меня повсюду стал преследовать его пристальный, завораживающий взгляд, который я чувствовала затылком. Оглянусь – ищущий взгляд Вити. На мой вопрошающий взгляд он не отвечал. Этот взгляд находил меня повсюду. Он исчезал только на послеобеденный и ночной сон. Как-то мы встретились вечером во время танца «Ручеёк», – когда меняются партнёры. В полумраке я увидела в паре Витю, и он крепко сжимал мою ладошку в руке. Но через минуту моим партнёром был уже другой мальчик. В какой-то момент мне, вдруг, стало необходимо его присутствие и уже не раздражал постоянный ищущий взгляд. Так продолжалось во всё время его нахождения в лагере.                Витю увезли дней через десять, также неожиданно, как и привезли. Опять приплыл на лодке его отец. И я пошла провожать Витю на берег реки. Отец, стоя отталкивался веслом от дна, выводя лодку в глубокое русло реки. Витя, с рюкзаком в руках, сидел спиной к отцу, на поперечине лодки. Вдруг он поднялся и стал махать мне рукой. Так мы прощались, пока лодка не скрылась за изгибом реки. Теперь я уже знаю, что это была первая детская любовь – прелюдия к большой взрослой, которая случится в моей жизни не скоро. Не было произнесено ни слова, да они и не нужны были в то время. Время, почему-то, не стёрло из памяти образ этого мальчика, я помню его до сих пор.
 
Лесное озеро

Таинственное лесное озеро с поэтическим названием Синещёкое. Оно было недалеко от нашей дачи, и я часто с замиранием сердца посещала его. Что-то необъяснимое, неподвластное мне, магнетически притягивало к этому месту. Небольшое озеро, всегда тёмное, почти чёрное, непрозрачное. Заросли черёмухи, крушины, колкого терновника, с зацветающим шиповником, кольцом печально склонившись, обречённо смотрели в озеро. А за ними высокие, тополя, дубы, вётлы с серебряными распустившимися серёжками. Озеро напоминало недобрый глаз в окружении чёрных ресниц – старых разросшихся деревьев. И только ангельские белоснежные лилии и жёлтые кувшинки оживляли поверхность спящего волшебным сном озера. А ещё невидимые в кущах деревьев птицы. Их присутствие выдавало пение: гулко и отрывисто отсчитывала года (всем одинаково без разбора) кукушка. Осторожная, золотая иволга тягучими свистами-стонами заставляла остановиться и долго вглядываться в густые тёмные вершины деревьев. Никогда я не видела рыбаков на озере, не замечала мелкой ряби на её поверхности от какой-либо подводной живности, не слышала голосов лягушек. Усилием воли заставляю себя разорвать магическое притяжение озера. Я взбегаю на зелёный пригорок к молодому сосновому бору, где меня уже заждался Шурик. В общем-то цель нашего прихода – набрать грибов. Искусственное насаждение сосен – золотой солнечный храм, со стройными, оранжевыми колоннами-стволами, ровными рядами уходят вдаль. Просторно, сухо, светло. Пружинит под ногами слежавшаяся сухая хвоя, вкусно пахнет грибами. И такая тишина… Маслят мы, конечно, набрали, чем несказанно обрадовали папу. Он умел жарить грибы – с луком с добавлением сметаны, а ещё лучше – радоваться нашей удачной грибной охоте!
     Ещё поворот калейдоскопа и вижу речку моего детства – тёплую Самарку, с жёлтым песчаным пляжем, ослепительное солнце и нас ребятишек, посиневших от долгого купания с кастаньетным зубовным стуком. Река в те годы достаточно полноводная, широко разливающаяся весной, заливала близлежащие усадьбы. Длинный деревянный мост, слегка прогибающийся в середине.
Лежу рядом с Шуриком (как я без него). Подгребаем под грудь раскалённый песок, закапываем ноги. Я вижу перед собой спешащего по своим делам муравья и делаю ему преграду из песка и травинок. Муравей мечется, наконец помучив его изрядно, открываю проход на волю. Подсыхают на нас мокрые трусишки, исчезают на теле противные мурашки, и мы окончательно согреваемся – и снова в воду.
     Этой осенью Шурик уедет учиться в Колтубанку, в строительный техникум, по-нынешнему колледж. Ему всего 14 лет, и он с другом будет жить на съёмной квартире. Я тогда не знала, что Шурик уже не вернётся в семью, уйдёт во взрослую жизнь. Вскоре он для всех будет Саша, а ещё спустя время – Александр Фёдорович Гусев. Дальше Армия и поступление в МИСИ (Московский инженерно-строительный институт), который он закончит с красным дипломом.
Через два года я тоже поступлю в Бузулукский техникум, но в своей специальности не состоюсь – ошиблась в выборе. Мне тоже, как и Шурику было на тот момент 14 лет.                Незабываемый для многих 1961 год. Человек в космосе! Ликовала не только наша страна – ликовал весь мир. Этот год знаменателен ещё и тем, что родился наш младший брат – родительский последыш, поскрёбыш, и конечно, единодушно его назвали Юрием!
     Теперь я понимаю, какая это короткая пора детства и юности! Именно в эти годы, зимой, прислонив ухо к столбу мы слушали гудение деревянных электрических столбов. Кто-то неведомый, тревожной флейтой, звал в волшебные страны, будоражил наши неокрепшие души, детское воображение сказочными чудесами. Где-то там, далеко, находится неведомая страна, в окружении прекрасных гор с опасными перевалами и белоснежными вершинами. И текут там быстрые реки, с опасными порогами, с затягивающими бурунами, с белой пеной на перекатах. Называют эту страну Алтаем, Беловодьем… Наверное об этой стране в детстве гудели столбы возле родительского дома. Именно там я состоюсь как личность, и это будет то, что зовётся судьбой. Проживу я там всю свою взрослую жизнь. Будет прекрасная творческая семья, не обделённая житейскими испытаниями, невзгодами, но и незабываемым счастьем.
    
Танцы

И снова поворот калейдоскопа…                Я ещё пока ещё я живу в родительском доме. Мне 18 лет. Я высокая, тонкая и звонкая и, наверное, красивая – молодые все красивые. Я лёгкая, невесомая. Я бегу-лечу по жизни и земной шар отталкивается, как воздушный шарик из-под моих ног. Я не знаю усталости. Это молодость. Я живу в ощущении близкого счастья. На всё хватает времени: работаю на заводе, помогаю по дому, хожу на танцы в Дом культуры, зимой на каток в Пушкинский парк. Со мной моя подруга Галя Быковская. Я не терплю пустоты вокруг себя, мне нужно внимание и ухаживание парней. Я живу в атмосфере обожания, это повышает мою самооценку – я красивая! Но при этом – ни-ни, никаких вольностей. В наше время с этим было строго. Я знаю, что скоро, возможно в этом году, уйду из родительского дома – встречу Его, единственного – на всю жизнь. Что омрачало меня тогда, так это минимум нарядов. У меня были два платья, которые я всячески обновляла аксессуарами. Шерстяное, вишнёвого цвета платье носила с кружевным белым воротничком, с дешёвыми бусами, а однажды украсила полоской пушистого, белоснежного, кроличьего меха, – красота, ну прямо песец (так мне казалось)! Было шерстяное белое платье, украшенное по низу подола коричневой вышивкой, с мотивом русского орнамента – вышивала мама. Были у меня роскошные, по тому времени, румынские туфельки на шпильках. Длинные волосы заплетала в косу, часто носила распущенной, а иногда укладывала на затылке короной.
     Той зимой, на танцах в Доме культуры произошёл такой случай.  На сцену, где находился эстрадный оркестр, вдруг вышел директор Дома культуры:
 – Сейчас в зале появятся наши зарубежные гости из Болгарии. Попрошу вести себя соответствующим образом. Спустя время                вошла группа мужчин, человек шесть в строгих костюмах, при галстуках. Возрастом от 30-ти до 40 лет. Мне тогда они показались старыми. Молодёжь настороженно наблюдала за происходящим. Заиграли вальс «Венок Дуная», песню Эдиты Пьехи: –  «Вышла мадьярка на берег Дуная, бросила в воду цветок…». Мужчины стали приглашать на танец. Образовался кружок танцующих и наблюдателей-зрителей. Вдруг я заметила пристальный взгляд и направляющегося ко мне мужчину, из числа гостей. Я спешно попятилась, пытаясь скрыться в толпе. Я до сих пор застенчивая, неуверенная в себе и всячески избегаю быть в центре внимания. Но мужчина последовал за мной, протянул руку и слегка поклонился. Я зашла в образовавшийся круг, собралась с духом, положила руку на плечо партнёра, – вторая рука в его ладони. И мы закружились в легком вальсе. На какое-то время я забыла свою растерянность.        – «Какая красивая, русская девушка!» – услышала я комплимент. От мужчины вдруг резко пахнуло водкой и почему-то луком…
    
Золотая осень.

     Это последняя картинка моего волшебного калейдоскопа. Она сложилась в тёплый охристый, жёлто-красный с проблесками зелени, узор. Эти цвета золотой осени, – прекрасной осени моей жизни. Затянувшаяся тёплая сухая погода. Ещё не раздражает шелест реденького дождя, и утренние заморозки, белая изморось ложится на фиолетовые пожухлые кустики сентябринок. Нипочём заморозки рябине и калине – среди жёлтых листьев гордо краснеют кисти красных ягод. Разжуёшь такую ягодку, и кисловатая горечь приятно освежает рот. На Алтае бывают случаи, когда зима наступает в октябре, а бывает и в ноябре ходим в плащах и туфлях.                Так и осень моей жизни, пока щадит меня. Одно, мне кажется, не предусмотрела природа – не соответствие возраста и души. Посмотришь на себя в зеркало и содрогнёшься – кто там, неужели это я?
     Давно нет мужа – я его потеряла дважды, – во второй раз окончательно. Первый раз я потеряла его неожиданно для себя – врасплох. Я не была готова к расставанию из-за житейски наивности и доверчивости. Кровоточащую рану я пыталась всеми силами залечить, закрыть, но увы… Муж тоже не смог перенести расставания и создать другую семью. Он умер от болезни, причиной которой была непроходящая тоска. Теперь я точно знаю – браки совершаются на небесах. Сейчас я чувствую Его незримое присутствие рядом и это поддерживает меня. За двадцать пять лет семейной жизни наши корни переплелись, срослись и дали побеги жизни двум нашим дочерям, наделёнными родительскими генами.  Маленькими они были такие разные характерами и внешне, но теперь я вижу в наших дочерях очаровательные, смягчённые природой черты отца, а иногда, вдруг, вижу себя – молодую. Слава Всевышнему, после всех неизбежных жизненных испытаний, они не одиноки. Как поётся в той песне, заклинание всех матерей: «…только бы не были вы одинокими после разлук и утрат…» У обеих девочек семьи. У нас три внучки и правнук Мирон – и это счастье. Надеюсь, в скором времени на рождение ещё правнуков. Это совсем другое поколение – маленькие люди современного мира.
     Мои родители ушли в иной мир, не узнав, не застав всех перемен последнего времени.  В чём-то они остались счастливыми.                – «Хотят ли русские войны, спросите вы у тишины?» –так вопрос для них не стоял. Они не узнали о никчемной чеченскую войне, о многих мелких и крупных междуусобицах на Кавказе, не прекращающихся до сих пор. О нестабильности в России. Они не узнали даже о распаде нерушимого Советского Союза! Не узнали они о нынешней братоубийственной славянской войне, подстрекаемой недругами. Сейчас на этой войне рискует жизнью их правнук Дмитрий. В чём-то, возможно, они были счастливее нас. Хотя и на их жизнь пришлись невзгоды: репрессия, Отечественная война и послевоенная разруха.
     Родители приезжали в Усть-Каменогорск по разным поводам и просто в гости. И это был праздник для нас.
    Где-то потаённо в душе, на протяжении многих лет, у меня был вопрос к папе, да я в суете всё забывала его задать. И как-то в его последний приезд, гуляя по улице я его спросила: – «Папа, а что это за игрушки, которые ты приносил мне с завода, а я так не сумела ими играть?» Ответ поразил меня. Это были пластмассовые навершия, которые навинчивались на боевые снаряды. Бузулукский завод им. Куйбышева в войну выполнял военные государственные заказы – работал на войну! И после войны этими неиспользованными колпачками, с внутренней резьбой, были забиты заводские склады. Я послевоенный ребёнок, пыталась играть фрагментами неиспользованных снарядов! – как это символично!
     После войны всегда наступает мир – жизнь продолжается, рождаются дети...
      Я откладываю свой детский калейдоскоп. Он, кажется, напомнил, помог мне рассказать кое-что из прошлого моей долгой жизни. И мнится мне, что время собирать камни подоспело… Надо успеть.

                Усть-Каменогорск. 2026 год.