Саша и Саша

Ей было семнадцать лет. Все эти годы она прожила в крепкой христианской семье. Отец её, сколько она себя помнила, всегда был служителем и проповедником — человеком очень авторитетным. В молодости он сидел за веру, и теперь к его мнению в общине прислушивались почти безоговорочно.

Она была четвёртым ребёнком и первой девочкой из семи оставшихся в живых детей.

Скромность и отделение от мира были одними из главных принципов воспитания детей в их семье. В доме не было телевизора, никогда не звучала мирская музыка, не водились светские книги, журналы и газеты. Девочки с ранних лет носили длинные юбки, а повзрослев — косынки, не пользовались косметикой и не носили украшений. Брюки для женщин и девушек были под полным запретом.

Звали её Александрой, но чаще всего она была просто Сашей. Иногда — Сашулей. Некоторые звали её Шурой. Отец же, кажется, всегда называл её только Александрой.

Для Саши он всегда был человеком, через которого говорит Бог. По крайней мере, именно так она с детства привыкла воспринимать его слова. Отец всегда был готов молиться, проповедовать, наставлять. Он учил людей в церкви, к нему приходили домой за советом.

И Саша никогда всерьёз не задумывалась над тем, где в словах отца заканчивается Божья воля и начинается человеческое мнение.

Она вообще ещё не думала об этом.

Жила она невинно, счастливо и чисто. Ей всего хватало. Она ничего не боялась. Семья и церковь были для неё той самой «крепкой башней», в которой, как ей казалось, она находилась в полной безопасности.

Старшие братья занимались частным ремонтом и строительством. У них была крепкая неофициальная артель, которую возглавлял первенец — Андрей. Все работники артели были молодыми верующими, в основном пятидесятниками и баптистами.

Братья были неженаты и по-прежнему жили с родителями в большом доме. Уже довольно давно именно они были основными добытчиками в семье. Поэтому отец относился к порядкам в их артели снисходительно и особенно в её дела не вникал. Он знал, что сыновья работают с верующими, зарабатывают честно и приносят деньги в дом. Этого ему, казалось, было достаточно.

Саша в меру своих сил с большим желанием помогала братьям. Когда готовила еду, а когда бралась и за малярную работу. Её в артели все, конечно, хорошо знали и любили.

Когда Шура закончила восемь классов, именно Андрей настоял на том, чтобы она пошла учиться в строительный техникум. Ему виделось, что она может стать хорошей помощницей — грамотной сметчицей и счетоводом.

В техникуме она, конечно, сильно выделялась своим необычным внешним видом. Но её это не смущало. Она ведь и в школу ходила, чтобы учиться, а не затем, чтобы кому-то угождать.

На хлопок, правда, отец её не отпустил. Сам ходил к директору техникума и, когда узнал, что девушки и парни будут спать в одном бараке, сказал, что лучше заберёт документы из техникума, чем позволит Александре жить в таких условиях.

Ему пригрозили, что Сашу отчислят, но не отчислили. Разрешили ей во время хлопковой кампании убирать аудитории в техникуме. Она с удовольствием это делала.

Но вот первый курс остался позади. Лето всегда было горячей порой для строительных артелей, таких как у Андрея. Ещё в мае они подрядились строить дом с полной отделкой. Были и другие объекты по мелочи, но на этой стройке были сосредоточены основные силы.

И, конечно, Саша была там вместе с братьями — кашеварила на всех. Работали допоздна. Решили и обедать, и ужинать на месте. Так что Саша была занята с раннего утра до вечера.

С утра — базар, закупка продуктов. Потом сортировка, подготовка закладки на обед. Обедать садились в час. Саша всегда укладывалась в срок.

В час бригада собиралась за сколоченным из грубых досок столом, накрытым чистой клеёнкой. Ребята были все молодые. Смеялись, шутили. Никто к еде не притрагивался, пока кто-то из братьев не совершал молитву.

Молились стоя, а в конце молитвы все дружно говорили:

— Аминь.

Этот звук очень нравился Саше. Он напоминал ей звук какого-то большого, безупречно работающего механизма. Паровоза, например, когда тот выдыхает из себя отработанный пар, чтобы вобрать новую порцию, необходимую для работы.

Ужинали в семь. После этого большинство возвращались доделывать дневной объём работы. Саша же, убрав после ужина, шла домой ещё засветло — по знакомым улицам, согретым летним солнцем, но уже впитывающим вечернюю прохладу.

Жизнь казалась прекрасной, осмысленной, наполненной порядком. А будущее представлялось ей добрым и светлым, как это лето.

В повседневности, казалось, всё повторялось день за днём, но ей не было скучно. Обыденность не тяготила её. Тем более что в этой обыденности были моменты, которые придавали быстро текущим дням приятные оттенки.

Одним из таких моментов было появление на стройке молодого плотника. Его взяли в бригаду на время, чтобы перекрыть кровлю над основным строением. Он работал неделю или чуть больше.

Этот парень был не из их церкви. Он ходил к регистрированным пятидесятникам. Не то чтобы он сильно отличался от всех остальных, но всё же была заметна какая-то свобода в манере его общения с другими. Он больше других шутил, насвистывал какие-то неизвестные мотивы. А в первый раз на молитву не встал, а остался сидеть и так сложил руки для молитвы. Но потом понял свою ошибку и с тех пор всегда вставал вместе со всеми.

Но самое главное — его звали Александром, Сашей.

Раньше, когда звучало: «Саша», она знала, что зовут её. А теперь... теперь приходилось уточнять. Например:

— Саша, сестра, подай-ка хлеба.

Или:

— Саша, брат, сегодня балки привезут. Ты их пока у ворот разгрузи.

Они не могли не замечать друг друга и за прошедшую неделю стали относиться один к другому чуть иначе, чем к остальным.

Закончив объём работ, для которых он был нанят, Александр перестал приходить на стройку. Но спустя некоторое время ближе к вечеру появился опять.

Саша поняла, что до этого не видела его в обычной, нерабочей одежде. Так он выглядел совсем по-другому: яркая свободная рубашка навыпуск была ему очень к лицу. Светло-голубые клёшеные джинсы хорошо подчёркивали статность его фигуры.

Так в её церкви не одевались.

Она, конечно, видела много неверующих парней, одетых ещё более выразительно, чем Саша. Но они были «внешние», как их называли в церкви, — люди из другого мира. А этот был почти свой.

В тот день Саша пришёл за расчётом. Получив деньги, он собирался уже уходить, когда обратил внимание, что она тоже почти собралась идти домой. То ли он специально подгадал минуту, но получилось так, что из ворот они вышли одновременно и уже совершенно естественно разговорились.

Она спрашивала его, где он работает сейчас, он охотно рассказывал. Они прошли вместе до её остановки — метров триста, не более. Там она села в автобус, помахав ему рукой.

Никто, даже строгий отец Александры, не увидел бы в этой мимолётной встрече ничего предосудительного.

Однако через пару дней Александр появился на стройке вновь. К воротам его подвезла машина — то ли частник, то ли такси, неважно. Важно, что он привёз с собой четыре большие мирзачульские дыни.

Он привёз их к ужину. Это было выражением его благодарности за совместный труд и за щедрый и честный расчёт. Дыни были медовые, все были довольны и десертом, и поступком Александра.

Саша ела дыню вместе со всеми. Александр отрезал ей кусок во всю длину. Сладкий сок тёк по рукам девушки, а сердце непонятно отчего билось тревожно, как будто предчувствуя что-то.

Из ворот стройки в тот вечер они опять вышли вместе. В этот раз, понимая, что впереди только триста метров, Александр сразу начал разговор по сути:

— Дыни ведь только повод. Я приехал, чтобы увидеть тебя. Ты мне очень нравишься.

Нельзя сказать, что она ждала именно этих слов, но Саша точно чувствовала, что сейчас произойдёт что-то подобное. И потому уже была готова сказать фразу, привитую ей с самого детства:

— Я должна рассказать об этом отцу. Если он благословит, мы сможем видеться.

То был вечер субботы. Отец пришёл домой после посещения поздно, было уже не до разговоров.

На следующий день после утреннего служения, как обычно, семья собралась за столом. В тёплое время обедали и ужинали в беседке под тенистым виноградником. После обеда молодые быстро расходились, а отец ещё долго, иногда почти до самого времени выхода на вечернее собрание, сидел на своём месте и пил чай с фруктами, отдыхая. Его не принято было беспокоить в это время.

Но Саша понимала, что завтра будет понедельник, рабочий день. А что, если Александр придёт опять? Это будет без разрешения отца. Ей очень не хотелось быть непослушной, и поэтому она решилась.

Закончив с мытьём посуды, она вернулась в беседку и подошла к отцу.

— Пап, — начала она, перед этим глубоко вздохнув.

— Слушаю тебя, доча.

— Я хотела тебе сказать... сказать, что один брат со стройки признался мне. Ну, он сказал мне, что я ему нравлюсь.

— А он тебе?

— Я не знаю. Хороший брат, он с нами работал по кровле. Его Андрей хорошо знает.

— Я тебя спросил: он нравится тебе?

— Пап, я не об этом сейчас. Ты ведь говорил, что ты первым должен узнать, если что-то подобное начнётся. Я потому решила тебе сказать. Ему я ответила, что, если ты благословишь, мы с ним сможем видеться.

Отец положил виноградину в рот и, медленно пережёвывая её, сказал:

— Да ты садись, поговорим. Это серьёзный вопрос. Торопиться нельзя. Андрей, говоришь, знает его, а ты? Ты о нём что знаешь? Он верующий?

— Да, пап. Он к регистрированным ходит, а так, как мы, верит.

Отец перестал жевать. Через несколько секунд он вынул изо рта виноградные косточки, проглотил недожёванную ягоду, сделал большой глоток из кружки с чаем и сказал, чётко произнося каждое слово:

— Александра, ты ведь знаешь, за что меня держали в лагере целых пять лет. Я напомню, если ты забыла: за то, что мы отказывались подчиняться безбожным законам государства. А зарегистрированные сдались, стали сотрудничать с безбожниками, и потому их церкви превратились в преддверие ада. Ты хочешь в ад пойти? Я не для того тебя растил, чтобы допустить это. А потому, Александра, я не благословляю это. Не бла-го-слов-ля-ю. Ты поняла меня? Не благословляю, и аминь, всё на этом. Иди с миром!

Саша очень хорошо знала, что перечить отцу не имеет никакого смысла. Да она и не умела перечить. Обычно в жизни её всё устраивало. Она любила отца за его мудрость, за его заботу о семье и обо всей общине.

Но тут впервые воля отца отозвалась болью в сердце.

Она ушла в дом, к себе в комнату. Но казалось, день вокруг отчего-то померк. Такого с ней раньше не было, и она старалась понять, отчего это. Что произошло? Как это назвать словами? Что-то изменилось, но что? И отчего?

На вечернем собрании она ничего не услышала. О чём говорили проповедники, какие пели гимны — всё прошло мимо, не оставив следа. Она пыталась понять, что именно потеряла или что приобрела такое, что сделало её вдруг растерянной и несчастной.

До сегодняшнего дня была она и был отец, мама, были братья, сёстры — семья. Остальные люди были вне семейного круга. Отношения с ними были не так важны, как отношения внутри семьи. Она чувствовала сильное единение со своими родными. Про себя и про них она думала: это мы.

Это было самое крепкое «мы» на свете.

Смысл всех остальных «мы» был незначительным и мимолётным, быстро проходящим, временным. А теперь, она поняла это, у неё возникло новое «мы», отдельное от отца, отдельное от всей семьи. В это «мы» входили только двое: она и Александр.

И это «мы» было не угодно отцу, а значит, и всей семье, церкви и Богу.

В ней не было протеста против этой мысли. Она была согласна подчиниться. Но дело в том, что это подчинение теперь зависело не только от неё. Теперь ей надо было решать этот вопрос с Александром — с едва знакомым, хотя и таким приятным сердцу человеком.

Ей было бы легче и понятнее, если бы отец сказал: «Я не благословляю, но тебе не надо беспокоиться об этом. Я сам с ним поговорю». Ведь именно так он поступил, когда добился освобождения её от хлопка.

Но сейчас она чувствовала себя так, будто её выставили за дверь и сказали: «Это твой вопрос, решай его сама. И смотри не ошибись, а мы посмотрим, как ты справишься».

От этого было больно и обидно.

— Обидно, — вдруг произнесла она вслух.

Ночью она спала тревожно. Все сны были сбивчивыми и тягостными, а фоном их была какая-то нескончаемая ночная тревога.

Она проснулась совсем рано, за окном только светало. Попробовала уснуть, но тут реальные мысли нахлынули с такой силой, что она даже не могла лежать, не то что спать.

Ей казалось, что за окном пасмурно и холодно. Она металась по дому, не зная, чем заняться до завтрака, а позавтракав, тут же вышла за ворота.

Над головой светило яркое солнце, но ей казалось всё вокруг тёмным, и птицы, кажется, не пели в то утро.

Андрей приоткрыл глухую калитку и спросил:

— Ты куда собралась? Пешком на базар, что ли? А деньги? Щас едем.

Она поняла, что сделала глупость, непонятную брату, и стала ждать, пока он выгонит машину — видавшую виды голубую «копейку».

Целый день она думала о том, придёт или не придёт Александр вечером. А что, если он не согласится? А что, если ему будет больно? А что, если он будет упрашивать её? Как сказать ему то, что она обязана сказать?

Обычно она работала с удовольствием, но в этот день всё было не так. Даже еда оказалась пересолена.

И вся бригада смеялась:

— Пересол! Знать, кто-то влюбился!

Александр пришёл, как она и думала. Он ждал её на улице, по пути к остановке. Увидев её издали, пошёл навстречу.

— Приветствую, — сказал он, когда они оказались рядом.

Саша, не поднимая глаз, ответила:

— Приветствую, Александр.

Впереди было триста метров до остановки. Они шли и ни о чём не говорили. Она думала: «Я должна ему сказать о решении отца», — но никак не могла произнести эти слова. Просто не было сил начать, выговорить это.

«И какие слова подобрать? С чего начать?»

Она молча думала, а они шли довольно быстро. И вот уже остановка, а они так и не проронили ни слова.

Ей можно было сесть на любой номер. Ехать всего четыре остановки по прямой — все попутные автобусы проходили этот отрезок пути одинаково.

Пришёл первый автобус и уехал.

Пришёл второй.

Она сказала как бы с облегчением:

— Ну, с Богом, — и шагнула к дверям автобуса.

— Погоди, — сказал Александр. — Я молюсь, чтобы Бог...

Он прервал фразу.

— Ладно, с Богом! Я приду завтра.

Она заскочила в автобус уже почти на ходу. И сразу же обернулась, чтобы видеть его. Сердце щемило от тоски и жалости к нему.

Александр стоял такой растерянный, что ей даже показалось, будто он плачет.

«Наверное, он почувствовал что-то. Я была сегодня другая, не такая, как в субботу. Он наверняка почувствовал. Но я-то что наделала? Я не смогла сказать ему главного, я не выполнила волю отца. Но я не могу. Это так тяжело!

Он плакал? Или мне показалось? Он так хорошо ко мне относится, я не могу причинить ему боль. Нам обоим больно. Но почему? За что? В чём наша вина?

Я виновата перед отцом. Господи, помоги мне! Я не знаю, что делать!» — думала Саша по дороге домой и весь вечер, до самого сна.

Отец, придя домой, ни о чём её не спросил.

«Он уверен во мне. Он уверен, что я объяснилась с Сашей. Я не оправдала его доверия. Господи, прости меня».

На следующий вечер Александр ждал её на том же месте. Она удивилась, что сегодня чувствует себя легче, чем вчера. Словно вчера Саша переступила что-то, глазами невидимое, но так трудно преодолимое. А сегодня переступала это уже легче.

Саша улыбнулась, когда он приблизился. Она не хотела, чтобы он сегодня был таким же потерянным, как вчера. Ей не хотелось, чтобы он плакал. Ей хотелось, чтобы он был счастлив.

Они пришли к остановке, когда Александр предложил:

— Давай дойдём пешком до следующей.

Она согласилась.

Шли медленно, останавливались. Саша задавала вопросы — она ведь ничего о нём не знала. Александр отвечал.

Саша узнала, что Александру уже исполнилось двадцать два года. Он отслужил в армии и только что закончил второй курс дневного отделения института. Плотницкой работе он научился в армии. Там строили новую столовую, и солдат привлекали к строительству. Потом работал плотником в стройотряде.

Летом он старался заработать, потому что хотел помочь маме. Жили они с ней вдвоём. С отцом мама была давно в разводе. Мама давно ходила в ту же церковь, что и сын теперь. Александр ещё до армии бывал там.

И тут отмеренная ими дорога закончилась. Саша попрощалась, села в автобус и уехала домой, уже с нетерпением ожидая завтрашнего дня.

Так продолжалось ещё несколько дней: они встречались возле стройки, и Александр провожал её всё дальше и дальше, всё ближе к дому.

Саша узнала об Александре уже очень много. Особенно её поразил рассказ о том, как он покаялся и был крещён Духом. Случилось это в армии.

В их части был свой свинарник. Мясо на столе почти всегда было оттуда. Солдаты с иронией называли свинарник «Конфетной фабрикой». Когда новобранцев спрашивали, кто хочет в наряд на «Конфетную фабрику», все с удовольствием соглашались, не зная, что им придётся убирать навоз в свинарнике.

Так вот, старшим на свинарнике был молодой человек — пятидесятник из Белоруссии. Звали его Егор. Он был призван в армию против воли и категорически отказался принимать присягу. Его судили, и именно трибунал принял довольно мягкое решение: позволить ему служить без присяги, занимаясь хозяйственными работами.

Так этот брат Егор оказался на свинарнике. Погон он не носил, но был очень исполнительным, и свинарник при нём процветал.

Егор был общительным, но склонять кого-либо к вере ему было категорически запрещено под страхом тюремного заключения. Александр сам как-то сказал ему, что вместе с мамой ходил в пятидесятническую церковь. Так у них появился свой секрет.

Егор задавал Саше вопросы: почему он до сих пор не крещён, что его удерживает?

Саша долго сомневался, а потом решил покаяться.

У Егора была каптёрка в свинарнике. Там Саша впервые встал перед Богом на колени. После молитвы покаяния Егор спросил, хочет ли он получить дары Духа. Саша ответил, что хочет.

Егор помолился за него, и Александр получил дар языков.

Этот рассказ произвёл на неё неожиданное впечатление. Сашу поразила мысль, что Александр получил дар языков именно по молитве пятидесятника из отделённых. Если бы такое свидетельство рассказал кто-то из братьев в её церкви, все бы дружно воскликнули:

— Аллилуйя!

«Тогда что не так с Александром? Если дар Святого Духа живёт и действует в нём, как тогда этот человек может идти в ад?»

Она не могла этого понять.

Она боялась даже думать об этом, боясь услышать свой собственный ответ.

Между тем они стали всё дольше задерживаться, не в силах наговориться. Ей нравился его голос, нравилось то, как он улыбается, как старается заглянуть ей в глаза, чтобы увидеть, не грустит ли она. Ей нравились его длинные волнистые волосы.

Но самое главное — ей нравилось, как просто, ярко и естественно он говорит о жизни, о простых вещах, составляющих её ткань: о природе, о музыке, о поэзии, о любви... и ещё много о чём.

Лето подходило к концу, темнеть стало значительно раньше. И однажды она пришла домой уже затемно. Это было на неё совсем не похоже.

Мать только спросила:

— Что-нибудь случилось?

Она ответила:

— Нет, просто шла домой пешком.

Но при этом Саша знала точно: мать обязательно скажет о её позднем возвращении отцу.

На следующий день, когда Александр провожал её, Саша увидела на другой стороне улицы «копейку» Андрея. И всё сразу поняла.

Дома с ней никто ни о чём не говорил — ни в тот вечер, ни позже. Ей только показалось, вернее, она почувствовала, что отец уже о чём-то важном договорился с Андреем. Утром всё было как всегда, но после базара Андрей куда-то уехал. Так бывало часто, но в этот раз она почувствовала: что-то случится.

Вечером Александр не пришёл провожать её.

Она, едва не плача, дошла до остановки и поехала домой.

Александр не пришёл и на следующий день. И ещё на следующий.

И тогда до неё дошло: он больше не придёт никогда!

С того момента Саша изменилась. Раньше весёлая, лёгкая в общении, теперь она стала замкнутой, неразговорчивой, раздражительной. Всё чаще, просыпаясь и глядя на утреннее солнце, она чувствовала, будто кто-то завесил его от неё тёмной шторой.

Она не искала Александра, не ходила к нему домой, не ходила в его церковь.

Но как-то уже глубокой осенью услышала, как молодые братья в церкви разговаривают об Александре. Говорили, что он бросил институт и уехал куда-то на стройку — то ли на БАМ, то ли ещё куда-то.

Она продолжала учиться, ходила в церковь, как и раньше, молилась, читала Библию, но перестала ощущать тот мир в сердце, ту беззаботную светлую радость от общения с родными.

Незаметно пришёл день рождения — она стала совершеннолетней.

Однажды, неожиданно, отец позвал её к себе в комнату. Он стоял у стола возле окна. Был холодный зимний вечер. В комнате было тепло, даже душно, а за окном кружились снежинки. Они невесомо бились в стекло, словно искали тепла, чтобы снова превратиться в капли и, слившись в поток, стать летней водой в шумном арыке, вдоль которого они с Александром ходили ещё совсем недавно.

«Что за глупые мысли?» — подумала она.

Войдя, Саша молча села на стул напротив отца.

Отец молчал. Она тоже.

— Э-э-э, Александра, — заговорил наконец отец, и голос его дрогнул. — Доча... Мне не нравится, какой ты стала после лета. Я заметил это. Мать всё время молится о тебе, плачет.

На секунду в ней вдруг пробудилась надежда, что он скажет:

«Я благословлю вас. Давай найди Александра, и приходите, поговорим. Всё сладится».

Но тем больнее ей было услышать следующие слова отца:

— Я несколько дней назад встречался с Берестянский Сергеем Степановичем по нашим церковным делам. У него сын — Павел. Ты его, конечно, знаешь. Так вот, Сергей Степанович... как это сказать... посватал тебя, что ли. Я подумал: если ты так хочешь замуж, то чем он тебе не пара? Сильный брат в вере. Работящий. У них пасека, сама знаешь. Ну, в общем... пойдёшь за него?

Её охватила паника, как будто за окном она увидела огромную снежную лавину, с бешеной скоростью несущуюся прямо на неё.

Не отдавая себе отчёта в том, что делает, она стремительно выскочила за дверь, добежала до своей кровати и упала лицом в подушку.

Она думала, что заплачет и будет плакать долго — так тоскливо было на сердце. Но слёз не было. Вместо этого ей хотелось всё сильнее вдавиться в подушку, чтобы провалиться в неё и больше никогда не встречаться с этим миром.

Но вечер сменился ночью, ночь — утром, за утром пришёл день, а потом снова вечер. Её никто не трогал, как будто того разговора с отцом вовсе не было.

Тоска постепенно стихла: от сильной — до умеренной, потом слабой, привычной. И Саша стала думать о своей судьбе и о будущем, которое перед ней открывалось.

Павла она знала столько, сколько помнила себя. Он всегда был заметной личностью среди церковной молодёжи. Красивый, статный, невероятной физической силы молодой человек. Саша своими глазами видела, как он грузил на борт грузовика по две полные фляги мёда за раз: в каждой руке по фляге.

При этом Павел был очень стеснительным, крайне вежливым и обходительным со всеми. Особенно его любили церковные старики, которым он часто помогал с ремонтом в доме и работой в огороде.

Словом, Павел, по мнению многих, был идеальным женихом. Вот только почему-то с девушками у него ничего не клеилось. Почему? Что с ним было не так?

Может, просто ему было не до этого? Ведь у них было много пчёл и большая передвижная пасека на нескольких прицепах. Летом они с отцом всё время перевозили прицепы, охотясь за лучшим взятком. Но и зимой забот хватало. Пчёлы требовали ухода, нужно было выгодно реализовать мёд.

Отец Павла — Сергей Степанович — считался в церкви одним из главных проповедников. Был членом совета, уважаемым служителем.

Правда, проповеди его были тягучими. Говорил он долго, и вся проповедь состояла из почти непрерывного цитирования библейских стихов, слабо связанных между собой общей мыслью. Когда проповедь заканчивалась, никто не мог точно ответить, о чём же он говорил. Зато все восхищались его блестящим знанием Библии.

До разговора с отцом Саша не обращала внимания на особенности проповедей Сергея Степановича. Но теперь они начали её раздражать.

«Это оттого, что мне нужны ответы на мои вопросы. А вместо этого я полчаса стараюсь понять, о чём он вообще говорит», — думала она.

Она пыталась понять, в чём сейчас трудность её положения, в чём её боль.

«От меня хотят, чтобы я сделала свой выбор? Но что я должна выбрать? Выбрать Павла? Но выбор — это когда выбирают по крайней мере из двух. Кто второй, если Александр под запретом? Тогда в чём выбор?»

Она мучительно пыталась найти ответ.

«Скорее всего, выбор в том, выходить ли мне замуж или вообще не выходить. Я вообще не хочу замуж. Не за Павла — вообще не хочу ничего и ни от кого. Я хочу только, чтобы всё было как раньше.

Но я уже точно не та, что прежде.

«И всё-таки я хочу, чтобы в семье были мир и согласие, как раньше. Тогда выбор состоит в том, соглашусь ли я с волей отца ради мира или нет?»

Время шло, и эта мысль постоянно билась рефреном в её сознании:

«Ради мира в семье я согласна».

Нет, она не испытывала радости от этой мысли, но её успокаивали слова, сказанные об Иисусе Христе: «страданиями навык послушанию».

«Пусть я буду страдать, лишь бы больше никто не страдал. Пусть отец успокоится, пусть мама улыбается, а не плачет. Хочу всем смотреть в глаза без напряжения, открыто, как раньше».

Однако она ни с кем не поговорила на эту тему. Просто внутри сформировалось решение, которое в тот момент несколько её успокоило. Но из этого решения, как это часто случается, не родилось никакого конкретного действия.

Между тем время бежало. Приближалась весна.

Повсюду в городе вода превратилась в очень опасную гололедицу. Никто не мог припомнить, когда ещё так совпадали климатические условия, чтобы почти вся поверхность земли покрылась мокрой и невероятно скользкой ледяной коркой. Ночью она становилась твёрдой, а утром под действием солнца её отпускало, и тогда с людьми случалось немало неприятностей.

Утром Саша шла в техникум. Она стояла на краю дороги, пропуская транспорт, чтобы перейти на другую сторону.

В это время слева от неё белую «Волгу» вдруг закрутило на дороге. Машина скользила вправо, к обочине. Когда «Волга» завершала полный разворот, её правое заднее крыло оказалось уже прямо напротив Саши.

За доли секунды девушка поняла, что машина не остановится и удар неизбежен.

Она вскрикнула.

И тут же получила сильнейший удар, от которого её отбросило довольно далеко. Возможно, именно это и спасло ей жизнь, потому что «Волга», продолжая движение, вылетела на тротуар.

Основной удар бампера пришёлся в середину правого бедра Саши.

Саша не потеряла сознание, только от удара головой при падении в глазах вспыхнули искры. Немного придя в себя, она попробовала встать, но не смогла.

Первым на помощь пришёл водитель «Волги». Он подбежал к ней, стал ощупывать ногу:

— Слава Богу, переломов нет.

Он схватил девушку в охапку и поспешно понёс к двери сберкассы. Ему помогли открыть дверь. Он усадил Сашу на невысокую кушетку. Следом за ним кто-то принёс её сумку.

Вызвали скорую.

Вокруг суетилось много сочувствующих: кто-то спрашивал её адрес, кто-то — номер домашнего телефона. Телефона дома у них, конечно, не было. Поэтому кто-то вызвался сбегать по домашнему адресу, чтобы оповестить родных о случившемся.

Наконец приехала скорая.

Сашу привезли в травматологическое отделение клиники неотложной помощи. Там провели первичный осмотр, сделали рентген.

Перелома действительно не было, но на бедре образовалась обширная гематома. Были также травмированы спина и шея, диагностировано сотрясение головного мозга.

Её положили в палату и строго-настрого запретили вставать.

Андрей с родителями разыскали её быстро. Кто-то из добрых людей действительно пришёл по адресу к ним домой, чтобы сообщить о случившемся. Благо всё произошло недалеко от дома.

Их пустили в палату — отца, мать и Андрея.

Мать, сидя на стуле рядом с кроватью, причитала, плакала, целовала и гладила дочь. Отец и Андрей стояли молча.

Наконец отец сказал:

— Ну, будет, мать. Дай мне с дочкой поговорить.

Мать встала, он сел на стул. Немного помедлив, отец сказал:

— Я помолюсь.

Он опять встал на ноги, закрыл глаза и помолился:

— Отец наш Небесный! Мы благодарим Тебя за Твоё всеведение и мудрость. За то, что по милости Своей Ты открываешь нам, неразумным, Свои истины. Благослови же меня донести до рабы Твоей волю Твою, чтобы хромлющее исправилось и твёрдо держалось на путях Твоих. Во имя Иисуса Христа. Аминь.

Все вторили ему:

— Аминь.

Он опять сел на стул и мягко, спокойным тоном сказал:

— Александра, ты ведь знаешь, что без воли Господа и волос не может упасть с головы человека. Я думаю, ты понимаешь, конечно, что произошедшее сегодня допустил Бог. Вопрос только в том, зачем Он допустил это. Я хочу, чтобы ты увидела во всём произошедшем Божью руку, чтобы мы могли исполнить Его волю — благую, угодную и совершенную. Аминь. Ты поправляйся, молись и думай. В чём воля Его. А как надумаешь, мне скажешь, чего надумала.

Сказав эти слова, он встал, нагнулся к Саше и поцеловал её в лоб.

— Ну, пора нам. А ты поправляйся и думай.

После недолгого прощания они ушли.

До сна были ещё врачебные процедуры. Саше сделали укол обезболивающего и снотворного. И она тут же уснула.

Неизвестно, сколько она проспала, когда увидела этот сон.

Саша шла по большой площади, сплошь покрытой гололёдом. Было невероятно скользко. Она не могла сделать и нескольких шагов без падения.

Она думала: как же так? Как ласковая влага, приносящая прохладу и отдохновение летом, становится такой предательской и жестокой?

Она вновь вставала и снова падала. Каждое падение отдавалось болью во всём теле. Ей казалось, что все внутренние органы надрываются внутри, когда она падает.

В то же время над собой, в тёмных, клубящихся небесах, она видела Бога. Саша не могла разглядеть Его, хотя очень старалась. Бог был безучастен к её страданиям.

В очередной раз пытаясь встать, она смогла подняться лишь на колени. Стоя так, Саша подняла лицо к Небу и закричала:

— Господи!

И тогда она разглядела лицо Бога.

Оно было в точности как у её отца.

Он посмотрел на неё и сказал:

— Чтобы хромлющее исправилось.

Саша в ужасе проснулась, понимая, что это был кошмарный сон. Но боль была во всём теле, она вся горела, её трясло мелкой дрожью.

Ей было так страшно, что она стала горячо молиться:

— Господи, я всё поняла! Я каюсь, каюсь в моём грехе. Прости меня, прости меня! Я согласна на всё. Я выйду замуж за Павла.

Саша скоро поправилась — она была молодая и сильная. Но та ночь была самой ужасной в её жизни, и она запомнила её навсегда.

Огромный синяк, правда, ещё долго оставался на бедре. Но коротких юбок она никогда не носила, и потому синяк никто, кроме неё, не видел.

Сразу после выписки Саша поговорила с отцом и дала своё согласие выйти замуж за Павла.

Тянуть с браком не было никакого смысла. Павел уже давно был готов жениться. Дело было только за ней.

Правда, было одно обстоятельство, которое окончательно определило срок брачного пира, — завершение пасечного сезона. Решили подождать до октября, когда пасеку окончательно подготовят к зимовке.

Лето для Саши прошло как обычно. Она, как и прежде, помогала Андрею и братьям на стройке. Правда, теперь её роль значительно расширилась: она уже во многом стала настоящим специалистом.

Не было больше той девчонки с наивным обаянием. Теперь Саша была грамотной и умелой помощницей, которой Андрей доверял самые ответственные вопросы.

Но самое главное — похоже, изменился сам её характер. Она редко улыбалась, мало разговаривала с людьми.

— Видать, после аварии с ней что-то приключилось. Нет больше нашей прежней Сашули, — говорили те, кто знал её прежде.

Павел бывал в городе наездами, весь в делах.

— На свадьбу зарабатывает, — говорили про него.

Каждый раз, приезжая в город, он обязательно приходил к ним в дом с подарками, повидаться с Сашей.

Когда он появлялся, в доме начиналась суета:

— Заходи, Павлуша, садись, Павлуша. Сейчас на стол накрою, Павлуша. Саша сейчас выйдет, Павлуша, — причитала мать.

Но Саша не торопилась на встречу с женихом.

Наконец появившись в гостиной и сдержанно сказав:

— Приветствую, —

она садилась за стол, за которым уже сидел Павел, а сёстры уплетали с чаем принесённые им конфеты.

— Она у нас работает, устаёт, Андрею помогает, Павлуша, — объясняла мать.

Саша, не поднимая глаз, смотрела в чашку.

По глазам Павла было видно, что он любуется Сашей и, возможно, даже радуется её молчаливости, принимая её за скромность.

— Ну что сидеть-то? Пойдите погуляйте вместе. Жара уже совсем спала, — не замолкала мать, стараясь сгладить поведение дочери.

Они послушно выходили вдвоём на улицу.

Театры, кино, рестораны, кафе — всё это было для них закрыто. Они ходили в парк, ели там мороженое, запивая минеральной водой.

Павел задавал вопросы, стараясь нащупать нить разговора, но Саша почти каждый раз обрывала эту нить короткими, односложными ответами:

— Да.

— Интересно.

— Нет.

— Спасибо.

Они шли рядом, не прикасаясь друг к другу.

И только уже в конце августа, два месяца спустя после того, как в церкви объявили, что они теперь жених и невеста, Павел, прощаясь, взял её руку в свою. Очень нежно, осторожно.

Она не противилась, но всё время, пока он не отпускал её руку, думала:

«Скорее бы это всё кончилось».

— Ну, с Богом. Я скоро приеду опять, — сказал Павел, наконец отпуская повлажневшую руку Саши.

Её пальцы скользнули по его ладони.

— С Богом, — коротко ответила она, резко повернулась и побежала в дом.
 
Внешне казалось, что в их семье наступили мир и согласие. Отец вёл себя, как всегда, спокойно и сдержанно, но теперь стал даже ласков с Сашей. Мать снова улыбалась. Отец Павла тоже улыбался Саше, не скрывая своего удовлетворения.

Обсуждали свадьбу, приданое, продукты, гостей. Саша участвовала во всём этом иногда почти деловито.

Её желание исполнилось: в семье снова был мир. И что-то говорило в ней:

«Вот видишь, всё правильно».

Но вместе с тем всё чаще перед глазами появлялись вещи, которые делали её будущее материальным. В такие минуты она понимала, что ей предстоит не просто «выйти за Павла», а жить с Павлом.

Вот мама, складывая в чемодан постельное бельё, которое собирала для дочери годами, вдруг сказала:

— Это вам с Павлом.

И это «вам» вдруг стало для Саши очень тяжёлым, словно неотёсанный камень, ранящий своими острыми углами. Она никак не могла уместить его в своём разуме, а уж тем более — в душе.

В памяти осталось то самое нежное, рождённое ими самими «мы», состоявшее из неё и Александра. Там не было места для ещё одного человека и совместных с ним простыней.

Мать однажды после сбора приданого осторожно сказала:

— Ты ведь понимаешь, доченька, что после свадьбы муж и жена...

Она не закончила.

Саша тоном, в котором слышалось желание поскорее закончить этот разговор, ответила:

— Понимаю.

И в этот момент она действительно окончательно поняла, что неумолимо идёт к неизбежному.

Перед внутренним взором опять ожил тот вечер, когда Александр привёз дыни на стройку. Она увидела его руки, отрезающие ей кусок во всю длину дыни, свои руки, по которым течёт сладкий дынный сок, его лицо на остановке, услышала его слова:

«Я приду завтра».

Захваченная этим видением, она вдруг сказала:

— Ты не придёшь.

— Что? — не поняла мать.

— Ничего, мама. Всё в порядке. Я уже взрослая и всё понимаю.

«И будут двое одна плоть».

Разговор не закончился на этом. Она продолжала говорить, теперь уже не с матерью, а сама с собой.

Раньше этот стих казался ей просто красивым. Но сейчас...

«Одна плоть с совершенно чужим человеком! Мне страшно.

Но чего я боюсь? Он будет моим мужем, значит, станет мне родным. Как говорят — стерпится, слюбится. Значит, ничего страшного в этом нет. Бог благословляет брак. Я должна буду любить его.

А если я не смогу?

Нет, я не о том, что не захочу. Нет! Именно — если не смогу.

Да, я хочу быть послушной. Но что, если есть то, что невозможно вызвать в себе послушанием?»

День, когда неизбежное должно было случиться, начался рано. Всю ночь Саша не могла уснуть.

Утром на неё надели белое платье. Сестрёнки верещали:

— Какая же ты счастливая, Саша! Какая же ты красивая!

Настал момент, и она вышла за порог родительского... нет, родного дома, с каждым шагом приближаясь к той двери, за которой останется с Павлом одна.

Одна мысль не покидала её весь день:

«Этой ночью мне придётся остаться с ним одной».

От этой мысли всё остальное блекло: и красивый кортеж машин, и богатый стол, и вкусная еда. Всё пролетало мимо, не оставляя эмоциональной памяти.

На свадебных пирах в их церкви не принято было кричать: «Горько!» Заставлять молодых целоваться при всех считалось неприличным.

И только в самом конце, когда торжество подходило к завершению, молодых просили скрепить свой союз поцелуем любви.

Они встали, повернулись лицом друг к другу, и Павел поцеловал её в губы.

Это был первый в жизни Саши мужской поцелуй, коснувшийся её губ.

Утро оказалось тяжелее, чем она думала. Вернее, раньше она вообще не думала про утро.

Вчера после свадебного пира они с Павлом вошли в новый, специально для них построенный дом. Саша думала только о предстоящей ночи. Но теперь ночь прошла и наступило утро.

За ночь они не стали ближе. Павел был очень терпелив и нежен с ней, но это не пробудило в Саше никаких ответных чувств.

И вот сегодня они проснулись в новом доме вместе — мужчина и женщина, для которой этот мужчина за ночь так и не стал мужем сердцем. Телесная близость не пробудила в ней чувства к нему.

А теперь ей предстояло быть для него хозяйкой, заботиться о нём, угадывать его желания. Ей даже было бы нетрудно делать всё это, если бы не щемящее чувство, которое не оставляло её и от которого светлый день становился будто пасмурным.

Тогда она ещё не знала, что так будет почти всегда. После близости с Павлом на следующее утро ей хотелось плакать, хотя она не могла объяснить даже самой себе, в чём суть и в чём логика этой боли.

Она только понимала, что эта боль не даёт ей создать то, что является основой семейного счастья, — семейный очаг, возле которого вечерами, после любых невзгод, в любую погоду встречаются два по-настоящему дорогих друг другу человека. Где они «воркуют», как два голубя, наслаждаясь простым пребыванием рядом.

Этого в доме Павла и Александры не было никогда.

Через девять с небольшим месяцев родился их сын. Они назвали его Сергеем.

Александра не удивилась тому, что появление ребёнка не сблизило её с Павлом. Она ведь даже не надеялась на это. Ей уже стало всё равно, хотя она никогда не признавалась себе в сформировавшемся внутри равнодушии.

Непроходящая боль не давала ей почувствовать и полноту материнства. Может быть, поэтому сын с первых месяцев больше тянулся к отцу. Павел охотно брал его на руки, возился с ним, и малыш отвечал ему особенной привязанностью.

Тогда Александра решила, что больше рожать не станет.

Никому ничего не сказав, она сходила к врачу и поставила внутриматочную спираль.

В ночь после этого ей опять приснился тот же сон.

Она шла по гололёду и больно падала. А с высоты, с неба, на неё смотрел Бог с лицом отца.

На этот раз она не поднимала на Него глаз. Просто знала, что Он там.

И тогда она сказала:

— Знаю, знаю, это грех. Я знаю, что спираль — это грех. Я знаю, что иду в ад. Но я уже в аду и ничего не могу с этим поделать. Я просто не хочу умножать мои мучения, делать их ещё большими.

Так прошли следующие девятнадцать лет.

С детства приученная к домашнему труду, Саша поддерживала дом в идеальном порядке. Хотя порой из-за тоски, которая никогда не оставляла Александру, ей было трудно даже встать с постели, она всё же заставляла себя подниматься и делала домашнюю работу, порой сверх сил. Это было почти единственным её утешением, поскольку Павел был против того, чтобы Саша где-нибудь работала.

Она помогала мужу на пасеке. Там наблюдала за природой, и созерцание тоже приносило ей облегчение.

Но она почти никогда не смеялась, была очень строга с домашними, раздражительна, часто плакала, а в зимнюю пору, когда вода в арыках превращалась в лёд и дороги становились скользкими, её одолевала особенно мучительная тоска.

Над ней молились с возложением рук, изгоняли из неё бесов, но ничего не помогало. В качестве крайней меры Павел согласился на визит к психиатру, но и таблетки не приносили облегчения.

— Чего тебе не хватает? — со слезами на глазах спрашивал её Павел. — Дом — полная чаша! Что тебе ещё?

Но эти его вопросы оставались без ответов.

Между тем старики один за другим уходили к Господу. Первым оставил их Сергей Степанович — отец Павла. Потом умер отец Саши.

На его похоронах она была словно в оцепенении и не проронила ни одной слезы. Но после этого стала покрывать голову только чёрным.

Настала пора, когда верующим открылась дорога в другие страны. Не сразу, но церковь опустела. Уехал её любимый старший брат Андрей с семьёй, они взяли с собой маму. Потом уехали другие братья и сёстры, вышедшие замуж за верующих. В церкви осталось всего несколько семей.

Пастором был рукоположен Павел. Проповедовал он почти так же, как его отец: долго, с бесконечным перебором библейских цитат.

Они по-прежнему не регистрировались, собирались по домам. За ними гонялись, они прятались, платили баснословные штрафы.

А в это время их братья и сёстры в Европе и Америке ходили в зарегистрированные церкви вместе с другими эмигрантами. Бывшие «регистрированные» и бывшие «отделённые» теперь сидели на одних церковных скамьях.

Над этим фактом в церкви посмеивались, находили ему замысловатые объяснения, но по инерции никто не торопился ничего менять.

А в сознании Александры поселилась ещё одна страшная мысль:

«Если сегодня регистрация больше не разделяет нас — ради чего тогда была принесена в жертву вся моя жизнь?»

Прошла очередная зима, отмеченная страшной по своей силе тоской. Близость с Павлом уже давно перестала быть её непосредственной причиной. Да и сам он уже давно не решался приближаться к ней с этим желанием.

Просто тоска стала постоянным, жестоким спутником её жизни.

Если бы не вера в Бога, возможно, в минуты, когда тоска становилась невыносимой, она попыталась бы оборвать свою жизнь.

Но весной становилось легче. За весной пришло лето. Павел с Сергеем уже постоянно находились на пасеке, с пчёлами. Александра тоже готовилась выехать к ним.

Она шла по хорошо знакомой с детства улице, вдоль которой всё так же бурно журчал неугомонный арык. Было тепло, но ещё не жарко.

Впереди она видела свой родительский дом, который уже давно продали.

Возле него стоял человек.

По мере приближения она различала всё больше деталей его облика и, ещё не понимая почему, почувствовала, что сердце забилось сильнее.

Она узнала его.

Напротив её бывшего дома стоял...

Александр.

Она подошла к нему совсем близко, он не обращал внимания на неё занятый своими мыслями.

- Саша ..., Саша - это ты? Она была поражена настолько, что совсем не думала, что делает.

Он повернул к ней голову, но видно было, что он не узнает её. Потом выражение её лица изменилось, он улыбнулся. Он открыл рот, но еще не мог выговорить этого слова: "Сашуля".

Ей было всего тридцать восемь в тот день, но в чёрном платке она, конечно, выглядела значительно старше.

Александр тоже был уже не тем молодым, подвижным парнем. Он стал взрослым мужчиной, в волосах появилась седина. Но его мимика, его повадки, казалось, совсем не изменились. Он остался таким же искренним в своём поведении.

Александр приблизился к ней и, как тогда, много лет назад, заглянул ей в глаза.

Протянув руку, он стянул с её головы чёрный платок и сказал:

— Дай я посмотрю на тебя, любимая.

Казалось, сознание помутилось. Саша едва устояла на ногах, но всё же совершенно ясно поняла: она впервые в жизни услышала это слово, обращённое к ней.

«Любимая».

— Идём, — сказал он.

— Куда ты зовёшь меня? Я замужняя женщина. Здесь все меня знают.

— Ничего страшного. Просто пойдём по этой улице, и ты всё поймёшь.

Они пошли.

Саша неловко держала чёрный платок в руке. Александр заметил это и, протянув руку, сказал:

— Дай его мне.

Получив платок, он небрежно сунул его в карман.

— Я уже месяц хожу по этой улице и вспоминаю, как провожал тебя по ней. Я надеялся увидеть тебя здесь, и сегодня моя мечта сбылась. Смотри, под этим деревом мы останавливались с тобой, чтобы попрощаться. Дальше ты шла одна, чтобы нас не увидели твои домашние. Удивительно, мы ведь даже об этом не договаривались, но вели себя как заговорщики. У нас с тобой была тайна.

Она поняла: уже месяц Александр жил здесь воспоминаниями. Он приходил сюда, чтобы вспомнить каждую деталь тех проведённых вместе часов.

Часов!

Её поразила эта мысль. Им выпало счастье, время которого измерялось часами, даже не днями. А после этого она прожила почти двадцать лет и не пережила ни одного часа счастья.

И ещё одна мысль больно резанула её сознание.

Он сказал, что у них была общая тайна.

Да, он и она были «мы».

Она столько раз думала об этом.

— Откуда ты взялся? — спросила она. — Зачем приехал? Куда ты делся тогда? Почему исчез?

— Не торопись, всё по порядку. Я приехал похоронить маму, а потом оформить квартиру. Теперь у меня есть собственная квартира. До этого я всегда жил в общагах. Последняя точка, где я работал, — Урал. Там я работал в передвижной мехколонне. Строили разные объекты, зимой и летом на объектах, скучать было некогда. Взял отпуск без содержания — и вот я здесь.

— А ты расскажи про себя.

— Постой. Ты не рассказал мне о главном. Куда ты исчез?

Александр замялся.

— А ты разве не знаешь?

— Нет. Для меня это всегда было болью и тайной.

— Ну... ко мне тогда пришли Андрей и Павел, твой жених. Они попросили меня ради Христа не морочить тебе голову. Сказали, что ты уже дала согласие Павлу, что выйдешь за него замуж. Я сгоряча забрал документы из института, купил билет и уехал на БАМ. Вот и всё.

Саша остановилась.

— Какой жених? Тогда Павел ещё не был моим женихом!

Александр тоже остановился и посмотрел на неё.

— Они сказали мне, что всё уже решено и твой отец благословил ваш брак.

— Это ложь... Ложь! Они обманули тебя. Почему ты не пришёл? Почему не спросил меня? Они обманули нас обоих. Они разлучили нас. Как жестоко! Они отняли у нас счастье...

Она заплакала. Крупные горячие слёзы потекли по её лицу.

Содрогаясь от плача, она ходила кругами и всё твердила, вскидывая перед лицом раскрытые ладони:

— Отняли... Отняли...

На улице было немного прохожих, но всё же они были. Понимая, как нелепо они сейчас выглядят со стороны, Александр стал успокаивать её:

— Ну, ну же, успокойся. Прошлого уже не воротишь. Но пока человек жив, у него есть будущее. Я никогда не видел, как ты плачешь... У тебя такие огромные слёзы...

Он остановил её и обнял за плечи.

— Успокойся. Идём отсюда. Нам нужно о многом поговорить.

Он вытащил из кармана чёрный платок и стал вытирать ей слёзы.

— Идём, идём отсюда. Смотри, какой прекрасный день. Неужели мы дадим им испортить и его? Сегодня в нашей власти прожить этот день по-своему. Ты хочешь этого?

— Я не знаю. Я устала от боли. В последнее время я хотела только умереть. А сейчас... сейчас я не знаю, чего хотеть.

— Не будем сейчас ничего решать. Пойдём. Ты сможешь рассказать мне всё, что захочешь, про себя, а я тебе — про себя. Разве тебе не интересно?

- Очень интересно, - ответила она все еще всхлипывая, - идем.

Они пошли, не зная куда, но оба чувствовали, что сейчас ни у кого, абсолютно ни у кого нет права остановить их.

Всё, за чем столько лет пряталась ложь, искалечившая их жизни, только что рухнуло превратившись в прах прошлого.

Они шли молча. Александр терпеливо ждал, пока она придёт в себя, а Саша думала:

«Я никогда больше не вернусь в тот дом. Никогда. Я не его пленница. Я не буду больше пленницей их лжи. Хватит. Я не хочу больше ни одного дня жить в этой темнице».

— Я хочу жить! — вдруг громко сказала она.

И снова заплакала.

На этот раз Александр не стал её успокаивать. Он молчал, не сводя с неё глаз.

— Я устала, ноги подкашиваются. Давай где-нибудь посидим.

— Отлично, — ответил Александр. — Позволь пригласить тебя на обед. Я есть хочу. Дома шаром покати, еды никакой. Я даже не завтракал.

Скоро они увидели чайхану, всю в облаке ароматного шашлычного дыма.

— Хочу шашлык. Идём.

— И я хочу, — ответила она.

Они сели за столик, сделали заказ. Александр долго расспрашивал официанта, узнавая, какие есть виды шашлыка, салаты, есть ли сюзьма. Покончив с заказом, они стали ждать.

— Я истосковался по шашлыку и плову. Дома питаюсь по-холостяцки. Никаких разносолов, всё на бегу. Вот, язву заработал, а ничего изменить не могу.

— Ты не женат?

— Сразу как приехал на БАМ, женился. Тебе в отместку. Но потом, примерно через год, разбежались. Да там никаких условий для семейной жизни не было. Так, попробовали, не получилось и без слёз расстались. Друзьями, так сказать.

— А как же Бог? Она верующая была?

— Нет. Я Бога не забыл, не подумай. Но я... как бы это правильно сказать... обиделся на Него, что ли? Я молился и спрашивал у Него: как ты могла гулять со мной, зная, что у нас нет будущего? И я не получал ответа. А потом мне вообще показалось, что Бог до БАМа не доехал. Это другое место, там другие законы. Так и жил.

— И ты больше не женился?

— Нет. Хочешь верь, хочешь нет, но я понял, что мне никто, кроме моей Саши, не нужен. Никто не смог бы заменить мне то, что я потерял.

Александр отвёл глаза, а потом отвернул голову, чтобы Саша не увидела, как они наполнились слезами.

Вместо умиления она вдруг почувствовала совсем другое — какую-то твёрдость в сердце.

«Я никогда туда не вернусь», — ещё раз сказала она себе.

Принесли еду. Александр со знанием дела расставил всё на столе так, чтобы обоим было удобно.

— Ты помолишься? — спросила она.

— Конечно.

Он посмотрел ей прямо в глаза и, не вставая из-за стола, произнёс:

— Благословен Ты, Господь, дающий нам эту пищу. Аминь.

— Аминь, — вторила она. — Я никогда не слышала такой молитвы.

— Правда? А ведь евреи именно так и молились. Благословляли не пищу, а Бога, Который её дал. И Христос перед едой благословлял и благодарил Отца.

— Никогда об этом не думала.

— Меня жизнь заставила думать. Когда живёшь в бараке, где, кроме тебя, ещё человек двадцать, поневоле задумаешься.

Через некоторое время она спросила:

— Ты раньше приезжал сюда? Ну, маму проведать?

— Нет, я не мог решиться. Не хотел боли. Я бы не выдержал, припёрся бы к тебе... Ну, в общем. С мамой мы каждое лето виделись, отлично проводили время вместе: Крым — Ялта, Кисловодск, Сочи. Отпускные у меня хорошие были, нам на двоих хватало.

Он немного помолчал.

— Она ведь не здесь умерла. Когда заболела, приехала ко мне. В Свердловске сняли квартиру, там её обследовали, лечили. Потом уже на квартире за ней сиделка смотрела. Я часто приезжал в Свердловск проведать. Там её и похоронили. Мы с ней до самого конца дружили.

Александр помолчал.

— Она ни разу ничего плохого про тебя не сказала. Да мы вообще с ней о тебе не говорили. Хотя она, конечно, была в курсе, что я... Ну, в общем. Не думай, ничего такого.

— А здесь мама в моей комнате ничего не тронула. Всё как было ещё со школьных времён. Я приехал — и будто в детство попал. И сразу всё вспомнилось, как будто никуда и не уезжал.

— А как же учёба? Ты ведь институт бросил?

— Потом восстановился. В другом институте, поближе. На заочное. Днём пахал, а вечерами «грыз гранит науки», как говорится. Сейчас замначальника ПМК работаю.

— Как же тебя с такой должности на месяц отпустили?

— Да у нас там как семья. «Езжай, — говорят, — Кирилыч, мы справимся». А что делать, коль нужда припекла? Не бросать же родную квартиру.

— Кирилыч — это ты, что ли?

— Я. Александр Кириллович Владимиров. А ты ведь даже полного моего имени не знаешь.

— А я Александра Георгиевна Стенина.

— Ну вот и познакомились.

Целый день они бродили по городу, и темы разговора сменяли одна другую.

Вечерело. Дорога привела их в центр города. Александра вдруг поняла, что давно здесь не была. Да она, по сути, кроме своего района, почти ничего и не видела. Наверное, последний раз проезжала здесь ещё со свадебным кортежем, почти девятнадцать лет назад.

Здесь было празднично. Горели огни, по улицам гуляли красиво одетые люди, пахло едой. Съеденный днём шашлык давно стал воспоминанием.

Проходя мимо ресторана, Александр спросил:

— Зайдём? Время ужина.

— Я никогда не была в ресторане.

— Всё когда-нибудь бывает впервые.

Она кивнула.

В ресторане было уютно, играла музыка. Они заняли столик. Вскоре подошёл официант и подал меню.

Александр раскрыл его:

— Что дама желает?

— Не валяй дурака, выбирай сам. Я в этом ничего не понимаю.

Он заказал на первое по полпорции сборной солянки, а на второе — мясо по-французски.

— Что пить будете? — спросил официант, принимая заказ.

— Мы не пьём.

— Извините.

Официант кивнул, забрал меню и отошёл.

В этот момент Александра вдруг поняла: за весь день он не выкурил ни одной сигареты.

— Ты не пьёшь? — спросила она.

— Нет, — коротко ответил он.

— И не куришь?

— Как бросил ещё перед крещением, так больше ни разу и не пробовал.

Перед едой Александр взял обе её руки в свои.

— Помолишься?

Она смущённо посмотрела на него.

— Давай, давай.

Саша немного помедлила.

— Благословен Ты, Господь, даровавший нам этот вечер и эту пищу. Аминь.

— Аминь. И эту встречу, — добавил Александр. — Аминь?

Она посмотрела ему в глаза.

— Аминь.

Они вышли из ресторана уже поздно. Дневная жара давно спала, южный город благоухал вечерними ароматами.

— Куда тебя проводить? — спросил Александр.

Она остановилась.

Именно этого вопроса Саша весь вечер старалась себе не задавать.

— Никуда.

— Как это — никуда?

— Я тебе уже сказала. Я в тот дом больше не вернусь.

— Сашуль, но тебе всё равно надо где-то ночевать. Может, к кому-нибудь из родных?

Она покачала головой.

— Нет.

— К подруге?

— Нет у меня таких подруг.

Услышав собственные слова, она осознала страшную правду. За все эти годы у неё так и не появилось ни одного человека, с которым она была бы настолько близка, чтобы прийти среди ночи и сказать: «Можно я останусь у тебя?»

Александр некоторое время молчал.

— Тогда пойдём ко мне.

Она посмотрела на него, словно пытаясь понять, что кроется за этим предложением.

— У нас есть отдельная комната. Места хватит. Переночуешь, выспишься, а завтра решишь, что делать дальше.

— А что люди скажут?

Александр улыбнулся:

— Какие люди?

Через несколько минут они уже ехали на такси к нему домой.

Возле подъезда Александр остановился.

— Саша, давай ещё раз. Если не хочешь ко мне — скажи. Я отвезу тебя в гостиницу. Устрою и уйду.

— Нет.

— Что — нет?

— В гостиницу не хочу. Я пойду с тобой.

Поднявшись на второй этаж, они вошли в квартиру Александра и его мамы.

Пока поднимались по лестнице, Саша подумала: «А ведь двадцать лет назад он мог бы нести меня по этим ступенькам на руках — совсем ещё девчонку, в белом платье».

От этой мысли опять защемило в груди.

И тут она поймала себя на другом.

«А ведь сегодня у меня нет тоски. Совсем нет. Она ушла».

Саша улыбнулась этой мысли.

Квартира оказалась двухкомнатной. В зале у стены, украшенной гобеленом, стояла кровать. Рядом — сервант, стол и шесть стульев вокруг него. Под ногами поскрипывал старый паркет. Всё было чисто, аккуратно, нигде не чувствовалось запустения.

Сразу направо от зала была ещё одна комната. Александр зажёг там свет.

— А это моя комната. Думаю, тебе здесь будет удобнее. Дверь изнутри закрывается на щеколду. Кондиционера у нас нет, но на столе вентилятор. Если захочешь — включи.

Она шагнула в комнату.

— Погоди.

Александр выдвинул нижний ящик серванта и достал чистое полотенце.

— Наверное, сначала душ. Ванная там.

— Я была в таких квартирах. Всё сама найду, спасибо.

Ванная и туалет были совмещёнными. Саша быстро приняла душ и снова надела ту же одежду, в которой проходила весь день.

«Ничего. Завтра заберу всё самое необходимое. Это только одна ночь такая».

Саша вернулась из ванной.

— Ну, спокойной ночи, — немного растерянно сказала она.

— Спокойной ночи, Сашуль.

Она вошла в комнату.

Первое, что бросилось ей в глаза, — диван. Когда она заходила сюда первый раз, он был сложен. Теперь Александр успел разложить его и застелить. Белая простыня, подушка, лёгкое одеяло со второй простынёй — всё аккуратно расправлено и заправлено.

Саша удивлённо покачала головой.

Она закрыла дверь и протянула руку к щеколде.

Пальцы уже коснулись её, но почему-то остановились.

Несколько секунд Саша стояла неподвижно.

Потом опустила руку.

Выключила свет, сняла платье и легла.

За дверью Александр услышал щелчок выключателя.

Но щеколда так и не щёлкнула.

Он хорошо знал этот звук. Сколько лет он прожил в этой комнате.

Александр посмотрел на закрытую дверь и тихо сказал самому себе:

— Не теперь...

Потом едва слышно запел неизвестно откуда всплывшую в памяти песню: «Пусть милая тебе спокойно спится...» — и пошёл в ванную.

Саша лежала с открытыми глазами.

День снова проходил перед ней — начиная с той минуты, когда она увидела Александра возле родительского дома. Его лицо. Чёрный платок в его руке. Чайхана. Его рассказ. Её слёзы. Ресторан.

Она прислушивалась к звукам за дверью.

Вот Александр прошёл по коридору. Зашумела вода. Потом снова послышались шаги, поскрипывал паркет.

Наконец всё стихло.

«Он не придёт», — поняла Саша.

И только теперь она осознала, что ждала именно этого — не его прихода, а того момента, когда окончательно убедится, что он не придёт.

— Спасибо, Сашенька, — едва слышно сказала она.

И закрыла глаза.

Вдруг Саша вспомнила, что не помолилась перед сном.

«Господи, что же я наделала? Легла в постель, не помолившись!»

Она всегда молилась перед сном — стоя на коленях, с покрытой головой.

Сашу охватило смятение.

Она уже хотела подняться, но тут вспомнила молитву в ресторане.

И, не вставая с постели, тихо произнесла:

— Благословен Ты, Господь, даровавший мне этот день и чуточку счастья и мира в душе. И за ночь грядущую благодарю Тебя.

Она немного помолчала.

— Аминь.

Саша улыбнулась и с этой улыбкой закрыла глаза.

Вскоре она крепко уснула.

Так крепко она, кажется, не спала со времён своей беззаботной юности.

Проснулась Саша рано. Во всяком случае, ей так показалось. Часов у неё не было, а в комнате она их не увидела.

Она встала и подошла к окну.

На улице только начинало светать.

Выходить из комнаты Саша не стала — боялась разбудить Александра. Подойдя к письменному столу она села на стул.

И стало рассматривать,что было перед ней. Слева на столе в стопке лежало много фотографий.

Саша с интересом стала их перебирать.

Вот Александр совсем молодой — ещё до армии. Вот в солдатской форме. Вот он среди церковной молодежи. Вот среди ребят в стройотряде. Вот уже БАМ: ватники, техника, снег, незнакомые лица. На другой фотографии он стоял среди строителей у железнодорожного полотна. Ещё одна — возле того самого золотого звена.

Потом свадебная фотография.

Саша задержалась на ней.

Рядом с Александром стояла незнакомая молодая красива женщина.

Она долго смотрела на них, но странно — ревности не почувствовала.

Это была его жизнь.

Та самая жизнь, которая шла где-то далеко от неё, пока здесь шла её собственная.

На фотографиях Александр постепенно взрослел.

Менялось лицо. Исчезала мальчишеская худоба. Становились шире плечи. Появлялась уверенность во взгляде.

Саша вдруг подумала:

«Я пропустила всё это».

Она вернулась к столу.

Там в ряд стояли старые школьные тетради.

Саша удивилась.

«Господи, мама даже это сохранила».

Она вытащила одну.

На обложке детским почерком было написано:

Ученика 8 класса «Б» Владимирова Саши.

— Саши... — улыбнулась она.

Тетрадь была по математике, в клеточку. Саша перелистывала пожелтевшие страницы с примерами, дробями, исправлениями учителя.

В конце осталось несколько чистых листов.

Она замерла.

Потом вырвала один.

В стаканчике на столе стояли ручки и карандаши. Саша взяла шариковую ручку и некоторое время сидела, глядя на чистый лист.

Потом написала:

Павел, не ищи меня. Я не вернусь к тебе. Твой папа говорил очень правильно: «Хлеб правды на молоке неправды не замешивают». Прости.

Она перечитала.

Вырвала второй лист.

Писать сыну оказалось гораздо труднее.

Сергей, сынок. Прости меня. Мне надо уехать. Придёт время, и ты, возможно, всё поймёшь. А сейчас просто поверь: я не могу поступить иначе.

Закончив писать, Саша встала, прошлась по комнате и вдруг увидела себя в большом зеркале старого шифоньера.

Она остановилась.

Из зеркала на неё смотрела полураздетая женщина.

Саша смутилась и уже хотела отвернуться, но почему-то не отвернулась. Наоборот, стала внимательно рассматривать себя.

«А я ведь ещё молодая. И довольно красивая».

Она чуть расправила плечи и неожиданно улыбнулась своему отражению.

«Ну и положение! Я в комнате мужчины, которого люблю уже двадцать лет. Здесь его детские тетрадки, фотографии всей его жизни — и посреди всего этого полураздетая тётка».

От этой мысли ей стало смешно.

Саша надела платье, снова села за письменный стол и аккуратно сложила написанные листки.

В этот момент где-то щёлкнул замок.

Открылась и снова закрылась входная дверь.

Саша прислушалась.

Александр уже не спал.

Она быстро вышла из комнаты.

В прихожей стоял Александр с большими бумажными пакетами. По очертаниям было видно, что в одном - лепешки, в другом овощи, фрукты.

Увидев её, он улыбнулся:

— Доброе утро, Сашуля. Проснулась? Сейчас чай поставлю — будем завтракать. Горячие лепёшки, колбаска, огурчики, помидорчики... Смотри какие! Как же я истосковался по всему этому!

За столом на кухне они оживлённо разговаривали. Сам разговор с ним приносил ей какое-то неведомое или уже почти забытое чувство наслаждения. Ей не хотелось думать о том, что этот разговор закончится и надо будет... надо будет решать, что делать дальше.

— Как мне будет не хватать города моего детства, — сказал Александр. — Там всё по-другому. Нет, не плохо, даже хорошо, но по-своему. Самое главное — там нет времени и возможности ковыряться в себе. А здесь... Здесь душа одновременно поёт и плачет. Но пора ехать. Я все дела сделал. Мама написала завещание, поэтому быстро всё оформили.

Он немного помолчал.

— Знаешь, если ты твёрдо решила не возвращаться в тот дом, можешь жить здесь. Устраивай всё по-своему. А я буду знать, что в этой квартире живёт мой родной человек.

Он запнулся, потом добавил:

— Любимый.

Ей вдруг показалось, что это прекрасное решение вопроса.

— Да, я согласна. Я только вещи свои кое-какие заберу. Пойду прямо сейчас. Только посуду помою.

— Какую посуду? Чудо ты моё. Иди. Я тебя буду ждать. Я не напрашиваюсь тебе помогать. Не хочу и близко подходить к тому дому — нехорошие чувства во мне просыпаются.

— У тебя деньги есть на дорогу? Возвращайся скорее, к обеду. Пойдём плов поедим.

— Есть, — соврала она.

На самом деле денег с собой у неё не было, но Саше показалось низким сейчас просить у него деньги.

Когда она была готова идти, Александр проводил её до двери.

— Я жду?

— Да, конечно.

Она спустилась по лестнице и, выйдя на улицу, поняла, что дом, где они жили с Павлом, находится на другом конце города.

Что делать? Она медленно пошла пешком, плохо представляя, сколько времени ей предстоит идти. Но зато снова оказалась наедине с собой, и мысли спокойно рождались одна за другой, сменяя друг друга.

Она поняла, что решение, предложенное Александром, ей не подходит. Всё равно жить в одном городе с Павлом и Сергеем будет невыносимо.

«Вот придёт воскресенье, я пойду в собрание. Там меня будут уговаривать вернуться, станут задавать вопросы, вызовут на совет. Нет, я не хочу ничего никому объяснять. Пусть в их глазах я буду виновата во всём.

А если перейти в другую церковь? Там тоже начнутся вопросы. Кому я там нужна — жена, бросившая мужа? Опять расспросы.

Нет, надо уезжать отсюда. Но куда? В тайгу? На Урал? Но Александр даже не зовёт меня. Почему? Я вообще-то нужна ему как жена? Может, он не хочет жить со мной? Но он называет меня любимой. Может, просто не хочет давить на меня, чтобы не быть виновником моего развода.

Развода! Для развода мне придётся идти в суд. Обращаться к государству... Мы отрицаем его власть регистрировать церковь, но признаём эту же власть, когда регистрируем брак. Странно всё это.

И всё же — что делать?»

Эти рассуждения были такими важными, а возможные решения казались такими трудными, что она совсем потеряла счёт времени.

Саша огляделась.

«Где я? Куда забрела? Похоже, к обеду Саша меня не дождётся. Хорошо, у меня нет денег с собой, но дома-то денег полно. Можно просто взять такси и дома расплатиться».

Она подошла к обочине и стала голосовать.

Скоро Саша уже ехала домой в белой «шестёрке». Водителем оказался пожилой мужчина. Он время от времени поглядывал на неё в зеркало заднего вида, и несколько раз их глаза встретились.

— Что грустишь, дочка? Обидел кто?

— Нет, не обидел. Хотя... да, обидели. Но теперь всё хорошо.

— Пусть так и будет. Вот увидишь, всё наладится. Ты только не держи на людей обиду — самой больнее будет. Думай о себе и про Бога не забывай.

Скоро они приехали.

Выходя из машины, Саша сказала:

— Сейчас ... я быстро.

Но водитель покачал головой:

— Мне от тебя денег не надо. Ангельская доставка.

— Нет, нет, что вы! Я сейчас, — стала возражать она.

Но едва Саша захлопнула дверь, машина сразу же тронулась и уехала, обдав её жаром из выхлопной трубы.

Когда она вошла в дом, сердце её опять затосковало. Для неё это стало подтверждением правильности решения: «Я не смогу здесь жить. Я не вернусь к прежней жизни — это убивает меня».

Она стала действовать быстро. Найдя в кладовой один из старых коричневых фибровых чемоданов, в которых когда-то привезли её приданое, Саша стала складывать туда свои вещи — только самое необходимое.

Закончив, она вынула из сумочки приготовленные записки, прочитала их ещё раз и разнесла по комнатам. Одну оставила в их с Павлом спальне, другую — в комнате сына.

Деньги в доме хранились в определённом месте. Их всегда хватало. И сейчас там лежало несколько тугих пачек в местной валюте и долларах. Деньги были их общими с Павлом.

«Мне понадобятся деньги», — подумала она.

Но тут же решила: «Нет, ничего не хочу брать отсюда».

Она вытащила из одной пачки одну купюру — ровно столько, чтобы хватило на такси в одну сторону.

«Я верну ему эти деньги. Обязательно».

Через полчаса она уже поднималась по лестнице в квартиру Александра, таща свой чемодан.

Он открыл ей дверь и, вздохнув, сказал:

— Ну, слава Богу! Я думал, ты уже передумала. Заходи.

Он взял у неё чемодан, пропуская в квартиру.

Александр занёс чемодан в комнату, где Саша спала прошлой ночью, и сказал:

— Я так боялся, что ты не придёшь. Мне было так одиноко без тебя.

Он протянул к ней руки и обнял Сашу, прижимая к себе.

Она медленно подняла руки, ещё не готовые к объятию, и тоже обняла его, чувствуя, как тело её содрогается от волнения.

Так они стояли несколько минут, наслаждаясь этой первой в своей жизни общей близостью. Никто не думал, что она будет именно такой, когда они почувствовали тем летом на стройке притяжение друг к другу. Никто из них не думал, что им придётся пройти через столько преград, чтобы это объятие могло состояться.

Чувствуя, что Саша очень волнуется, Александр опять решил не торопить события. Он вдруг отстранился от неё. Теперь, держа её за плечи, он неожиданно для неё сказал:

— А плов я всё-таки купил. Всё на столе ждёт тебя. Негоже обниматься на голодный желудок.

Плов в большой эмалированной миске, укрытой полотенцами, стоял на кухонном столике. Там же был приготовлен салат из свежих помидоров с огурцами и луком.

— Салат давно посолил, он уже сок дал. Хочешь, я тебе в стакан налью?

Она согласилась. Он снял покрывало с миски, вручил Саше ложку, помолился, и они стали уплетать из одной посуды ещё довольно тёплый и невероятно вкусный плов.

Потом они пили чай с конфетами и разговаривали.

— Знаешь, о чём я хочу тебя попросить? Возьми меня с собой, — неожиданно сказала Саша.

— Я буду там работать кем угодно. Я взяла диплом с собой, техникум я всё-таки закончила. Я готова на любую работу. У меня сейчас денег нет, ты оплати мой проезд, я потом тебе отдам.

— Не говори глупости про деньги. Конечно, мы уедем вместе, мы будем жить вместе, мы всегда будем вместе. Я так рад этому! Ты ведь этого хочешь, скажи мне.

— Да, я хочу.

***

Через два дня они были готовы отправляться в путь. Раньше до Свердловска летали прямые рейсы, теперь билеты купили с пересадкой.

Для Саши день отъезда был очень важным, ведь она никогда не уезжала так далеко от родного города, никогда не летала на самолёте. Она чувствовала себя как девчонка, готовящаяся к поездке с родителями. Обо всём расспрашивала, предвкушала и страхи, и приятные моменты.

Тоска не возвращалась.

Они по-прежнему спали в разных комнатах. Александр не торопил события, тем более не торопила их Саша. Они, конечно, чувствовали влечение друг ко другу и оба понимали, что близость между ними растёт с каждым днём, но сейчас подготовка к переезду помогала не думать о том, что будет дальше.

Настал день вылета. Её старый чемодан остался в доме Александра. Теперь он нёс свой большой чемодан и её, поменьше, — новый, кожаный, с медной пряжкой.

В его большом чемодане лежали... конечно же, две большие дыни для друзей.

Вещей вообще было немного.

— Там всё тебе купим. Всё равно здешняя одежда зимой там не годится, — объяснил Александр.

Поднялись по трапу в огромный Ил-86, следовавший рейсом до Москвы. Александр позаботился, чтобы её место было у окна, хотя летели ночью.

— Посмотришь, как красив наш город ночью, — объяснил он.

Завыли двигатели, самолёт помчался вперёд по взлётной полосе и наконец оторвался от земли.

«Всё, обратной дороги нет. Теперь всё новое», — глядя в иллюминатор, думала она.

В сердце не было чувства утраты. Глядя на огромное поле огней родного города внизу, она понимала, что самый родной огонёк на земле горит в душе человека, сидящего рядом с ней в кресле, а в её сердце горит огонёк любви к нему.

Она посмотрела на Александра. В момент взлёта он сидел с закрытыми глазами.

«Молится», — подумала она.

И положила свою руку на его, нежно, едва заметным движением поглаживая её кончиками пальцев.

Стыковка рейсов в Москве была недолгой. В людном аэропорту Саше было неуютно, но вскоре объявили посадку на рейс до Екатеринбурга.

Опять взлёт. Потом посадка в аэропорту Кольцово.

Там их уже ждал водитель со служебной машиной.

— Здравствуйте, Александр Кириллович! Давайте я вам помогу, — засуетился он, забирая чемоданы.

— Привет, Анатолий. Это моя супруга — Александра. Теперь и я семейный человек, — непринуждённо и просто представил её Александр.

На стоянке, где было много автобусов, сильно пахло дизельным выхлопом. Машина оказалась ГАЗиком, чисто вымытым, и внутри приятно пахнущим.

Александр не сел на переднее сиденье, а устроился рядом с ней во втором ряду. Пока ехали, он рассказывал Саше о достопримечательностях города, которые были видны из окон.

Выехали за город. Слева и справа от двухполосной дороги тянулся смешанный лес.

— Смотри, попробуй поймать глазами берёзку — и весь лес станет белым, — сказал Александр.

Она попробовала.

— И правда! — с восхищением воскликнула Саша.

— А теперь попробуй поймать тёмную осинку — и весь лес станет тёмным.

Она попробовала снова.

— Точно! — засмеялась она.

Довольно скоро она увидела въезд в город. На въезде стояла стела с его названием. Впереди открывался привычный для Александра и необычный для Саши пейзаж Среднего Урала. Лес ближе к городу становился реже, превращаясь в рощи, а дальше были видны луга. Внизу, в долине, извивалась река с берегами, заросшими кустарником и лиственным лесом. Воздух пах летом: травой, хвоей, полевыми цветами.

Городок показался ей небольшим и довольно спокойным. Частные дома, двух- и трёхэтажные кирпичные или деревянные здания. По дороге, правда, она увидела несколько солидных строений дореволюционной постройки.

Возле одного из таких домов они свернули на улицу 1 Мая и, проехав немного, остановились у приземистого двухэтажного здания с табличкой у входа: «Общежитие».

— Ну вот, здесь я и живу. Городок у нас аккуратный, свойский, жизнь здесь течёт размеренно.

Остановив машину, водитель услужливо подхватил оба чемодана и, точно зная, куда идти, вошёл в общежитие.

За дверью открывался длинный коридор. Анатолий свернул направо и вскоре остановился у двери, обитой чёрным дерматином.

— Спасибо большое, Анатолий. Завтра с утра, как всегда, я тебя жду, — сказал Александр, вытаскивая из кармана ключ.

Дверь открылась. За ней была маленькая прихожая с вешалкой, а дальше — просторная, полупустая комната с двумя большими окнами, выходящими во двор с зелёной лужайкой.

— Заходи, хозяйка. Не царский дворец, но жить можно. Готовлю я тут на электрической плитке. Туалет — налево по коридору, а банька и душ — в подвале. Для ИТР там есть отдельные кабинки. Ключи у коменданта. По ходу пьесы разберёшься.

Не успели они занести чемоданы, как к двери подошёл грузный мужчина, тяжело дыша. Говорил он с лёгким присвистом, выдававшим астму:

— Здравствуйте, Александр Кириллович. С приездом вас.

— Здравствуйте, — повторил он, уже глядя на Сашу. — Мне руководство сообщило, что вы с супругой приедете. Без вас я не хотел сюда вламываться, хозяйничать тут.

— Мы приготовили для вас вторую кровать и небольшой шкафчик. Но не обессудьте: чем богаты, так сказать, тем и рады.

Он немного помолчал и добавил:

— Вы, кстати говоря, можете эту мебель потом сдать и купить что вам по душе будет — для семьи, чтобы приятно было, — и поставить здесь. Я возражать не буду. А пока вот, на первое время, то, что есть.

И действительно, через некоторое время два молодых человека стали заносить в комнату деревянную кровать, а следом принесли небольшой двухстворчатый шкаф.

Началась суета: куда поставить, как разместить. В конце концов, наспех расставив всё по местам, принесли постель: матрас, подушку, одеяло, простыни. Всё занесли в комнату.

Пока это происходило, Александр и Саша посматривали друг на друга и улыбались.

Что говорили друг другу эти улыбки? Мы не знаем. Но видно было, что они были счастливы. Потому что в этот момент обустраивалось их маленькое семейное гнездо.

— Устала? Давай пойдём перекусим. Видела перед поворотом на улицу большое старинное здание? Там мы открыли межведомственный ресторанчик, чтобы можно было питаться прилично. В общепите здесь еда была никакая — с голоду можно было умереть. Вот мы и решили сделать так. Сами контролируем, что туда завозят, по каким расценкам продают. Своего человека поставили. Готовят там хорошо. Я в основном там и питаюсь. Пойдём пока. Вернёмся и расставим всё по местам.

Дорога до ресторанчика заняла не больше пяти минут. Они хорошо пообедали и, возвращаясь обратно, почувствовали, что бессонная ночь всё-таки не прошла для них даром. После еды очень хотелось спать.

Они вернулись в свою комнату в общежитии, и Александр сказал:

— Ты ляг, отдохни пока. Ложись на мою кровать. А я посижу, подумаю. Может быть, тоже потом прилягу.

Она согласилась и, как была, только сняв обувь, легла на кровать. Но сон не приходил.

Александр тем временем ходил по комнате туда-сюда, пытаясь найти себе какое-нибудь занятие. Наконец подошёл к той же кровати — единственной, которая пока была застелена, — сел на краешек, а потом лёг рядом с ней и обнял.

Так они уснули.

Когда проснулись, за окном уже была ночь. Только тогда они осознали, что ничего не сделали: не разобрали чемоданы, не привели комнату в порядок.

Умывшись, они тут же принялись за дело.

Ближе к полуночи их комната наконец приобрела уют. Были застелены обе кровати, в небольшой шкафчик аккуратно разложены все их вещи. Посреди комнаты стоял небольшой стол с двумя табуретами.

Всё было очень просто, без излишеств. Но среди этих нехитрых вещей они вдруг почувствовали какое-то особенное тепло. Это было их пространство. Их первый общий дом.

На следующий день машина должна была приехать в семь часов тридцать минут. В восемь начинался рабочий день Александра, поэтому вставать пришлось рано.

— Ты едешь со мной, — сказал Александр. — Смотри, сегодня я тебя представлю в отделе кадров. Там тебе приготовили место — лаборанткой будешь работать, а там посмотрим. Я думаю, прямо сегодня съездишь в Екатеринбург, пройдёшь медицинский осмотр. Это необходимо, чтобы ты могла выйти на работу. А уже завтра выйдешь. Чтобы не терять время и чтобы не тосковать тебе здесь. Я...

Он на мгновение замолчал.

— Я не слишком раскомандовался?

— Да, я согласна, — ответила она. — Я ведь именно об этом тебя и просила: найти мне работу, чтобы быть полезной здесь.

- Только перед осмотром мне нужно в душ, можно это устроить.

- Хорошо, тогда я сейчас уеду, а Анатолий приедет за тобой, отвезет сначала в контору, а потом на осмотр.

Так они и сделали.

В поликлинике, где Саша должна была проходить медосмотр, её уже ждали. Всё было заранее договорено, чтобы она могла пройти врачей быстро, без очередей и лишних проволочек.

Пройдя остальных специалистов, она наконец дошла до гинеколога. Врачом была молодая, очень располагающая к себе женщина, примерно одного возраста с Сашей.

Во время осмотра она задала обычный, ожидаемый вопрос о спирали.

И тут Саше вдруг пришла в голову мысль, о которой она заранее даже не думала.

— А вы можете её сейчас убрать?

— Конечно, — спокойно ответила врач.

Через несколько минут процедура была закончена. Врач записала на бумажке название лекарства, заполнила обходной лист, расписалась и вручила его Саше.

— Из поликлиники выйдете — там сразу аптека. Купите свечи, я название написала. Одну на ночь поставите — и всё. Там всё чисто.

Саша вышла из кабинета как будто окрылённая.

«Теперь этот грех остался позади. Возврата к нему больше не будет».

Так началась их жизнь на новом месте.

Утром они вместе уезжали на работу. Александр иногда возвращался домой поздно, а Саша приходила раньше, ждала его, готовила ужин.

Ему нравилось, как она готовит. Дома его всегда ждали забота и тот долгожданный семейный уют, о котором они оба мечтали.

Кровати, которые оказались совершенно одинаковыми — одного производства и одного размера, — теперь стояли сдвинутыми вместе. Комната постепенно становилась их настоящим домом.

За долгие годы в Саше уже прочно укоренилась привычка проводить воскресный день в доме молитвы. Это, пожалуй единственное, чего ей не хватало здесь.

Вскоре после приезда в одно из суббот она спросила:

— А есть ли здесь хоть какая-нибудь церковь?

В городе действительно был храм, построенный, видимо, ещё до революции. В советские времена он находился в запустении, а восстанавливать его начали, по слухам, в начале девяностых годов. Александр знал это, но ему и в голову не приходило идти в православный храм. Однако он с казал о храме Саше.

К тому времени храм ещё оставался недостроенным: была открыта только часть приделов.

— Пойдём сходим туда? — спросила Саша.

— Давай сходим. Для меня это не проблема. Завтра с утра пойдём, посмотрим, что там происходит.

Так они и сделали.

В храме они нашли священника. Это был человек не старше Александра.

Они представились, назвав свои имена.

— А как вас величать? — спросил Александр.

— Вы верующие или ищущие? — вместо ответа спросил священник.

Они вкратце рассказали о своей религиозной истории.

— Тогда можете называть меня просто Евгений. Или брат Евгений. С чем пришли, дорогие?

— Сегодня воскресный день. Мы привыкли быть в Доме Божьем, вот и пришли в поисках родственных душ, — ответил Александр.

И тут Саша вдруг быстро заговорила:

— Нет, брат Евгений. Я хотела спросить у вас совета. Мы оказались в очень сложной ситуации. Нет, не подумайте, я не о деньгах... Просто мне нужен совет. Мне очень нужно разобраться в самой себе. Вы можете нам помочь?

— Ну конечно. Что в моих силах... Я готов. Говорите, — ответил священник.

И Саша начала свой рассказ обо всём. О том, как познакомилась с Сашей, об отказе отца благословить их, о расставании, о страшных снах, о Боге с лицом отца, о спирали.

Она говорила и плакала, плакала и рассказывала. О том, как узнала про обман, о том, как решила больше никогда не возвращаться к мужу, о том, как оказалась в этом городе.

Наконец она закончила.

Священник долго молчал. Потом неожиданно спросил:

— Александра, а ты никогда не думала над словами Христа: «Что Бог сочетал, того человек да не разлучает»?

— Конечно. Я потому и...

— Погоди. Что Бог сочетал. Не люди. Не отец. Не служитель. Не община, но Бог.

Саша смотрела на него, не понимая, куда он ведёт.

— Вот люди сочетают двоих. Благословляют, молятся, устраивают брачный пир и думают: раз мы помолились, значит, Бог непременно благословил то, что мы решили. А почему мы так уверены? Иаков говорит: «Просите и не получаете, потому что просите не на добро». Значит, не всякая человеческая молитва получает Божие «да».

Он помолчал.

— Сколько было браков не на добро... Люди молились, а счастья не было. Почему? Не берусь судить каждый случай. Бог провидит то, чего мы не видим.

Саша опустила глаза.

— А теперь посмотри, что сделали с вами. Вас не спросили. Александру солгали, что ты выбрала другого. Тебе не сказали, почему исчез Александр. Потом твою боль назвали непослушанием и заставили тебя поверить, что боль — это воля Бога. И всё это делалось с молитвой и именем Христа на устах.

Он покачал головой.

— Нет, сестра. Ложь не становится Божией волей оттого, что над ней помолились.

Саша подняла на него глаза.

— Тогда... что же нам делать?

Священник посмотрел сначала на неё, потом на Александра.

— А я думаю, если бы вы попросили меня сочетать вас, я бы отказался, но не по той причине, о которой вы думаете.

Они оба замерли.

— Почему?

— Потому что мне кажется, вы уже сочитаны. Я бы сказал, что вас сочетал Бог.

— Кто?

— Бог.

Он улыбнулся.

— «Что Бог сочетал, человек да не разлучает». Вас попытались разлучить люди. Из страха, из своей ревности о вере, из собственных представлений о Божией воле. Разлучили ваши тела, разнесли ваши жизни на тысячи километров. А теперь прошло двадцать лет — и вы сидите передо мной и рассказываете одну историю на двоих.

Он снова помолчал.

— Вот только не просите меня сегодня решать за вас то, что вам самим предстоит решить перед Богом. За вас уже слишком много решали.

Потом он взял со стола маленькую икону Спасителя и протянул её Саше.

— Возьми.

Она взяла.

— И знай помни всегда: вот лицо Бога. Не лицо твоего отца. Когда тебе было больно, Бог не смотрел на тебя глазами твоего отца. Когда ты плакала — по этому лицу тоже текли слёзы.

Саша прижала икону к груди.

— Идите с Богом. Приведите в порядок всё, что должны привести в порядок перед людьми. А перед Богом не лгите — ни Ему, ни друг другу, ни самим себе.

Кстати, в нашем городе есть пятидесятники, ХВЕ, кажется называются. Они здесь собиратся с конца девяностых, мы знакомы. Могу дать вам адрес.


К пятидесятникам они не пошли, зато Саша зачастила к брату Евгению. Особенно после того, как вскоре стало известно, что она беременна.

— Ребёнок без развода будет как бы незаконнорождённым. Я ношу фамилию человека, с которым теперь не живу и жить не собираюсь. Ребёнок тоже получит фамилию этого человека. А я не хочу этого. Не хочу! Как быть? Он за тысячи километров от нас. Как получить развод?

Священник спокойно ответил:

— Ты почаще смотри на иконку, которую я тебе подарил. Тебе мерещился Бог с лицом твоего отца, а теперь ты хочешь, чтобы у Бога было моё лицо? Нет, так не пойдёт. Помолитесь с Александром и, как решите вместе, так и сделайте.

Александр, узнав о беременности, обеспокоился не меньше Саши. Она даже этого не ожидала и таким его никогда не видела. Он и молился, и радовался, и смеялся, и вытирал слёзы, а потом довольно резко сказал:

— Едем. На месте всё решим. Павел даст развод.

И вот они вновь оказались в самолёте.

Но в этот раз что-то изменилось. Она не боялась. Рядом с ней был мужчина, которому она доверяла и любовь к которому была проверена годами. Она не сжималась внутренне от мысли о встрече с родным городом, с Павлом, с Сергеем, возможно, с церковью.

Она была расслаблена и счастлива в предвкушении...

Предвкушении чего? — спросите вы.

Предвкушении жизни, которую ей теперь хотелось прожить.

Закрытая квартира встретила их запахом застоя и безлюдья. Повсюду скопилась пыль. Саша, не чувствуя усталости, стала наводить порядок. Александр, сходив на базар, сказал, что не хочет откладывать ничего на завтра. Они помолились, и Саша осталась в квартире одна.

Теперь ей казалось, что она читает здесь повесть о любви, сотканную из её собственных воспоминаний. Она вспоминала, как впервые оказалась здесь, даже без смены одежды. Первую ночь.

Потрогав рукой щеколду, которая тогда так и осталась незакрытой, она прослезилась.

— Господи, я благодарю Тебя за него. За то, что Ты спас меня через него, за то, что Ты создал его для нашей любви.

Она произнесла эти слова и сама удивилась им. Никогда раньше она так не думала.

Она вынула из сумки иконку, завёрнутую в чистый платок, и поставила её на письменный стол. Села на стул и, глядя в глаза Иисусу, тихо сказала:

— Пусть у него всё получится. Я прошу Тебя.

И тут в памяти всплыла фраза из Библии. Она точно знала, что оттуда, хотя не помнила, из какой именно главы и о ком написано: «Да будет тебе по желанию сердца твоего».

«Желание сердца, — подумала она. — Как это важно — не скрывать от Бога желание своего сердца. Просто говорить Богу о том, чего хочешь, от чего плачешь, о том, что болит, без чего свет тебе не мил, и не стыдиться этого, зная, что Бог не отвернётся. Он поможет. Зная, что Ему не всё равно.

Но сейчас в чём желание моего сердца? Я хочу стать законной женой человека, без которого не могу жить. Не могу! Не могу! И не хочу, Господи. И я не хочу больше быть пленницей лжи, которая двадцать лет держала меня в оковах тоски. Я хочу жить свободной жизнью. Я хочу, чтобы моя дочь всегда была с Богом, но всегда оставалась свободной перед Ним.

Помоги мне, Господи!»

Она сползла со стула и встала на колени, заливаясь слезами. Но слезами не жгучими, как кислота, разъедающая душу, а тёплыми, очищающими, как чистая весенняя гроза. Ей хотелось плакать перед Господом ещё и ещё.

«Я люблю Тебя, Господи! Я благодарна Тебе за то, что Ты слышишь меня и не отвергаешь!»

Она замерла.

Она впервые в жизни сказала Богу:

«Я люблю Тебя».

И ещё одно вдруг поразило её. В своей молитве она сказала: «Моя дочь». Откуда? Почему дочь? Она ведь ещё не могла знать, кто родится.

«Господи, пусть будет так. Ты знаешь всё».

Но тут другой голос пронзил её, как стрела:

«Ты хочешь сделать Бога своим соучастником? Соучастником в грехе?»

— Нет! — почти закричала она. — Не соучастником в грехе, а участником моей жизни. Любящим участником. Я не в силах распутать то, что запутано. Распутай всё Сам.

Александр пришёл нескоро. Первым делом он зашёл в ванную и долго-долго мыл руки, как будто пытался смыть с них что-то практически несмываемое.

Потом он обнял и поцеловал Сашу, но коротко, почти по-деловому.

— Как ты тут? Надо поужинать. Я есть хочу. Пойдём поедим где-нибудь.

— Я всё приготовила. Ты же продукты принёс. Запаха еды не чувствуешь, что ли?

Он покачал головой.

— Нет, прости...

И опять покачал головой.

— Идём за стол.

Саша помолилась. Александр с жадностью стал есть, нахваливая еду.

Она некоторое время смотрела на него, потом всё-таки спросила:

— Ну как, Павла видел?

— Да, видел. Он мужик! Он всё понял. Завтра идёте в ЗАГС подавать заявление.

Саша не задавала вопросов, а просто улыбалась, глядя на Александра. Она доверяла ему: если он не говорит, значит, надо потерпеть.

После ужина они начали устраиваться на ночь.

— На диване на двоих места хватит, — сказала Саша. — Давай ляжем там.

Когда они уже легли и перед сном Александр, как обычно, обнимал её, он вдруг сказал:

— Дверь, оказывается, была открыта. Мы не знали, что после нашего отъезда Павел покаялся в церкви за то, что обманом сделал тебя своей женой. Он оставил служение. Церковь оказалась без служителя. Некоторые пошли в «Полное Евангелие», другие вообще перестали ходить на собрания. Сам Павел пока никуда не ходит.

Он помолчал.

— Сергей полюбил девушку. Хочет жениться. Завтра они придут к нам — с тобой знакомиться. Она из харизматов, очень горячая. Я её мельком видел. Приняли меня как родного.

Он снова замолчал.

— Но очень тяжело было всё это вместить. Тем более — рассказать тебе.

И как после этого спать?

Саша вскочила на ноги, сама не зная, чего ей сейчас хочется больше — молиться, плакать или смеяться.

— Всё что угодно, но такого исхода я не ожидала!

Они долго не могли уснуть в ту ночь.

Встреча у ЗАГСа была назначена на десять.

Через несколько месяцев у них родилась дочь.

Её назвали Сашей.

Александра Александровна Владимирова.