Коллекция

Глава 1. Приезд

Октябрь встретил его дождём. Серое небо низко висело над полями, ветер гнал по асфальту мокрые листья, и дворники старой «Камри» скребли по стеклу с усталым металлическим визгом. Александр ехал один. На заднем сиденье лежала сумка с вещами, коробка с книгами, ноутбук в потёртом чехле. Больше ничего.
Он уже месяц как уехал из Москвы. Развёлся три года назад, детей нет, квартиру сдал, кафедру, где проработал почти десять лет, теперь занимал кто-то другой. Все это осталось позади, как книга, которую он дочитал до конца и закрыл, чтобы больше не возвращаться. Когда ему позвонили из Наукограда-7 и предложили возглавить коллекцию микроорганизмов, он согласился не раздумывая. Не потому, что был в отчаянном положении — нет, предложений хватало. Просто коллекция микробов была его специализацией. А ещё он надеялся, что в старых фондах найдутся штаммы, которых нет в современных каталогах. Штаммы, которые могут вести себя иначе.
Думал о своих экспериментах. Три года он бился над проблемой пассирования сибирской язвы на культуре клеток. Вместо животных моделей — мышей, кроликов, морских свинок — он хотел использовать клеточные линии. Это этичнее, дешевле, безопаснее и быстрее. Но штаммы упорно не хотели размножаться на фибробластах, на эпителиальных клетках, на макрофагах. Они просто погибали, впадали в стационарную фазу или спорулировали. Александр перепробовал десятки сред, менял температуру, добавлял факторы роста — ничего. Его аспиранты уже начали посмеиваться: «Александр Павлович, вы верите в этого зверя?» А он верил. Верил, что сможет подобрать линии клеток и условия для размножения нужных штаммов.
В салоне было холодно. Он включил печку, но воздух всё равно оставался сырым. Смотря на дорогу — серую ленту асфальта, уходящую в дождь, — Александр подумал о бывшей жене Лене, которая вышла замуж за другого, и он был за неё рад. Она была права, когда сказала: «Ты живёшь с бактериями, а не со мной». Он не спорил. Она была права.
Александр сбросил скорость, когда увидел указатель: «Наукоград-7, 10 км». Дождь усилился, капли барабанили по крыше. Он вспомнил вчерашний звонок из администрации: «Александр Павлович, по прибытии пройдите в административный корпус, кабинет 317. Служба безопасности. Обязательная процедура». Усмехнулся. Ну, конечно. Сначала проверка. Как будто он враг народа, а не биолог, который просто хочет работать.
За бетонным забором с колючей проволокой угадывались четыре корпуса. Один повыше, стеклянно-бетонный, — административный. Три других — типовые панельные пятиэтажки, обшарпанные, с грязными окнами. Они стояли на мокрой земле, в сером тумане, как корабли, выброшенные на берег после долгого плавания. Над проходной висел ржавый герб СССР — серп и молот почти не читались под слоем времени. Александр остановился у шлагбаума и опустил стекло. Охранник — пожилой мужчина в форме с выцветшими погонами — вышел из будки, не торопясь, сунул голову в салон и окинул его взглядом.
— Документы.
Александр протянул паспорт. Охранник ушёл в будку, долго сверял что-то с бумажным списком, потом позвонил по стационарному телефону. Александр ждал. Дождь моросил в открытое окно, мокрые капли оседали на приборной панели. Через пять минут охранник вернулся, вручил паспорт, кивнул на административный корпус:
— Первый. Третий этаж. Кабинет 317.
Шлагбаум поднялся с протяжным скрипом. Александр заехал на пустую стоянку, заглушил двигатель. Вышел из машины и подставил лицо мелкому дождю. Тишина. Только гул трансформаторной будки слышался где-то за корпусами. Он взял рюкзак и пошёл к административному зданию.
В холле первого этажа было холодно. Пахло казённым мылом и старой бумагой. Линолеум на полу был вытерт до дыр, на стене висели стенды с приказами, датированными двухтысячным годом. Вахтёрша вязала за стойкой, не поднимая головы, когда он проходил мимо. Поднимаясь на третий этаж по лестнице, он заметил, что лифт, судя по табличке «В ремонте с 2018», не работал уже пять лет. Это явно не предвещало ничего хорошего.
Кабинет 317 оказался маленькой комнатой с одной лампой дневного света, которая мерцала и гудела. Посередине стоял письменный стол, за ним сидел маленький человечек в дешёвом сером костюме. Лет шестидесяти, с острым носом и близко посаженными глазами, которые он щурил, стараясь выглядеть значительным. На столе лежала тонкая папка — личное дело Александра, как он догадался.
— Сергей Аркадьевич, — представился человечек, не вставая. — Инспектор по режиму. Садитесь.
Александр сел на стул, стоявший напротив стола, на расстоянии вытянутой руки. Сергей Аркадьевич положил руки на стол, сложил пальцы домиком, надул гдудь. Поза была явно отработанной — он смотрелся в ней смешно, как воробей, пытающийся изобразить орла.
— Вы понимаете, Александр Павлович, какие документы подписываете? — начал он с нажимом. — Это не игрушки. Особо опасные патогены. Сибирская язва, мелиоидоз, бруцеллёз. Любая утечка — уголовное дело. Вы отдаёте себе отчёт?
Александр спокойно кивнул:
— Да, понимаю. У меня пятнадцать лет стажа, из них восемь — работа с возбудителями второй группы опасности.
— В Москве, — уточнил Сергей Аркадьевич. — Это мы знаем. Но здесь не Москва. Здесь режимное учреждение.
Он помолчал, давая словам осесть, и явно наслаждаясь своим «могуществом». Потом открыл папку, полистал бумаги.
— В 2018 году вы ездили в Германию. Кто оплачивал поездку?
— Грант РФФИ, — ответил Александр. — Конференция по молекулярной диагностике.
— С кем встречались?
— С коллегами. В списке участников я указал всех. Вы можете проверить.
Сергей Аркадьевич посмотрел на него поверх очков:
— Почему не указали в анкете, что у вас есть знакомые за границей?
Александр чуть приподнял бровь:
— Я указал все официальные контакты. Научные. Других у меня нет.
Человечек помолчал, перелистнул страницу. Потом поднял голову и вдруг сказал, понизив голос до заговорщицкого:
— Мы будем за вами наблюдать. Вы понимаете? Каждое ваше движение. Каждый шаг. Если что-то пойдёт не так, вы будете отвечать по всей строгости.
Александр смотрел на него и думал: «Он реально верит, что я испугаюсь? Какой же он смешной. Жалкий и смешной». Он не дал улыбке вырваться наружу, но внутри ему стало почти весело. Этот человечек с острым носом и дешёвым костюмом возомнил себя чекистом. У него не было власти, только бумажки и страх, который он пытался передать Александру. Но страх не передавался.
— Сергей Аркадьевич, — сказал Александр ровно, но громко, — я всё понимаю. Буду работать строго по регламенту. У вас есть ещё вопросы?
Человечек смешался. Он явно ждал другой реакции — испуга, сбивчивости, попыток оправдаться. Но Александр сидел спокойно, смотрел прямо в глаза, и от этого Сергей Аркадьевич съёжился, будто его сдули. Ему это явно не понравилось.
— Можете идти, — буркнул он.
Александр встал, шагнул к столу, протянул руку. Человечек пожал её — вяло, нехотя, холодными влажными пальцами. Александр вышел в коридор, прикрыл за собой дверь. Вдохнул полной грудью. Пахло хлоркой и старой краской.
«Смешной, — подумал он. — И опасный. Не он лично — его подозрительность. Будет совать нос, проверять, мешаться. Надо держать его на дистанции. Вежливо, но твёрдо».
Он спустился на первый этаж, вышел из административного корпуса и по мокрому асфальту перешёл во второй — микробиологический. Здесь пахло иначе: формалином, старыми журналами, металлом. На втором этаже его встретил длинный коридор с лампами дневного света, половина из которых перегорела. Двери с табличками: «Лаб. № 3 (серодиагностика)», «Лаб. № 4 (санитарная микробиология)», и наконец — «Коллекция микроорганизмов — строгий пропускной режим».
Александр набрал код, который ему прислали по электронной почте. Дверь щёлкнула и открылась. Он вошёл.
И остановился.
Чистая зона оказалась длинным коридором. Метров десять, не меньше. Ровные белые стены, линолеумный пол, люминесцентные лампы под потолком — те гудели ровно, без перебоев. От коридора в обе стороны отходили четыре двери: две слева, две справа. На каждой висела табличка.
Первая слева: «Комната персонала». Вторая слева: «Кабинет заведующего». Справа: «Комната учёта и документации» и «Материальная».
Чисто. Сухо. Запах хлорки был слабым, привычным, даже будто родным, как из детства. Никакой запущенности — только старость. Мебель семидесятых годов, но ухоженная. Журналы на стеллажах в ровных рядах. Александр подошёл к комнате персонала, заглянул внутрь.
За столами сидели три женщины.
Первая — на вид под семьдесят, среднего роста, очень худая. Белый халат висел на ней как на вешалке: плечи острые, ключицы выпирали, рукава болтались. Она сидела прямо, держала перед собой толстый журнал в твёрдой обложке. На носу — старые советские очки в металлической оправе. Левой дужки не было, и очки держались на переносице как пенсне, придерживаясь правой дужкой за правое ухо. Она постоянно поправляла их рукой, но очки чуть сползали, и она снова их подталкивала. Лицо её было странным: вечно напуганным. Глаза бегали, взгляд исподлобья, будто она ждала, что на нее сейчас нападут. Даже когда она просто сидела, плечи были напряжены, пальцы сжимали журнал так, что костяшки белели. Едва Александр переступил порог, она дёрнулась, очки съехали, она хватанула их рукой, водрузила на место и уставилась на него с настороженностью дикого зверька.
Рядом с ней суетилась маленькая женщина — лет семьдесят пять, в старом халатике, накинутом поверх ситцевого платья, и марлевой шапочке набекрень. Она перекладывала бумажки с места на место, что-то бормотала себе под нос, и когда Александр вошёл, всплеснула руками.
— Ой! — воскликнула она звонко. — Ой, новый! Это вы, да? А мы ждали, ждали! А я Фрося, Фрося Ивановна, я здесь тридцать лет, всё знаю, всё помню, каждый штамм на ощупь…
Она шагнула к нему, протянула руки, и Александр успел заметить, как она задела локтем чашку — та упала на пол, не разбилась, но вода разлилась. Фрося ахнула, засуетилась, бросилась собирать тряпку, что-то приговаривая: «Ой, старая, руки-крюки, всё роняю…»
За третьим столом, в углу, сидела девушка лет двадцати семи. Тёмные волосы собраны в пучок, круглые очки, простой серый свитер. Она смотрела в ноутбук, на экране — карта, усыпанная цветными точками. При появлении Александра она подняла глаза, робко улыбнулась, но ничего не сказала.
Александр вошёл в комнату, аккуратно обошёл лужу, которую Фрося уже затирала, и представился:
— Здравствуйте. Александр Павлович, новый заведующий коллекцией. Рад познакомиться.
Он подошёл к худой женщине в очках-пенсне и протянул руку. Та помедлила секунду, потом вложила в его ладонь холодные, костлявые пальцы. Рукопожатие было слабым, почти неощутимым.
— Галина Петровна, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Ведущий научный сотрудник.
Глаза её бегали — по его лицу, по халату, по руке. Она уже отпустила его пальцы и снова вцепилась в журнал.
Александр повернулся к Фросе. Та уже выпрямилась, вытерла руки о халат и схватила его ладонь обеими своими — горячими, шершавыми, трясущимися.
— Фрося Ивановна! — повторила она. — Я тут, как говорится, правая рука! Всё знаю, всё помню…
— Рад познакомиться, Фрося Ивановна. — улыбнулся Александр.
Фрося смешалась, закивала, начала собирать бумаги.
Александр подошёл к девушке. Она встала, поправила очки.
— Катя, — представилась она тихо. — Я аспирантка. Пишу диссертацию по ГИС-картированию почвенных очагов сибирской язвы.
— Интересно, — кивнул Александр. — Обязательно посмотрю вашу работу, когда освоюсь.
Катя робко улыбнулась и села обратно.
Галина Петровна поднялась из-за стола. Очки сползли на кончик носа, она поправила их дрожащей рукой.
— Я покажу вам заразную зону, — сказала она сухо. — Переодевайтесь.
Она вышла в коридор, не оглядываясь. Александр пошёл за ней. За спиной он слышал голос Фроси: «Ой, Катенька, новенький-то, а вежливый, а молодой…» Катя что-то ответила тихо, слов не разобрать.
Тамбур перед заразной зоной был небольшим — шкафчики для одежды, вешалки, душ, УФ-лампы под потолком. Галина Петровна уже снимала халат, и Александр видел, как дрожат её руки, когда она расстёгивает пуговицы. Она была такой худой, что даже сквозь бельё проступали рёбра. Она быстро натянула стерильный халат, перчатки, шапочку, маску. Александр повторил.
— Вход и выход фиксируем в журнале, — сказала Галина, показывая на толстую тетрадь на полке. — Время, дата, подпись. Никаких личных вещей.
Она записала время, Александр тоже расписался. Потом она включила УФ-душ — тридцать секунд облучения. Лампы загудели фиолетовым, по коже побежали мурашки. Потом дверь открылась, и они вошли в заразную зону.
Здесь снова был коридор. Метров десять, с бетонным полом и герметичными дверями. От него отходили четыре двери. Галина Петровна указала на них рукой.
— Хранилище, — сказала она, показывая на одну. — Общее. Все штаммы там. Три рабочие комнаты — для каждого возбудителя отдельно.
Она открыла дверь хранилища. Внутри гудели три низкотемпературных морозильника «Sanyo» — старые, с облупившейся краской, но работали ровно. На каждом — маркировка: «Bacillus anthracis», «Burkholderia pseudomallei», «Brucella spp.».
— Всего тысяча двадцать четыре штамма, — сказала Галина, перелистывая журнал, который держала в руках. — Двести тридцать — сибирская язва, четыреста пятьдесят — бруцеллёз, триста сорок четыре — мелиоидоз. Паспортизация проведена. Последнее пассирование — 2017 год. Потом финансирование сократили.
Она говорила сухо, но голос дрожал. Александр смотрел на морозильники, на ровные ряды коробок с ампулами. Всё было чисто, аккуратно, но чувствовалось, что это не живая работа — это поддержание жизни. Как в больнице для безнадёжных больных.
Его взгляд упал на металлическую коробку, стоявшую отдельно от остальных. Она была маркирована иначе: «В-516. Bacillus anthracis. 1986. Источник не указан.» Ниже, карандашом, почти стёртым: «Не трогать. С.М.»
Александр подошёл ближе. Штамм 1986 года. Маркирован крайне странно. Он протянул руку к коробке, но Галина Петровна резко шагнула вперёд и перехватила его запястье. Её пальцы были холодными и цепкими.
— Не надо, — сказала она, и голос её сорвался на шёпот. — Это… это старый штамм. Из экспедиции. Не знаю. Мы не работали с ним. Он… он особый.
Она прижала журнал к груди и, не глядя на Александра, добавила:
— Я не советую трогать.
Александр посмотрел на неё. Она стояла, сгорбившись, пряча лицо. Он не стал давить. Но внутри загорелся интерес: почему она так испугалась? Что в этом штамме? 1986 год, карандашная надпись «Не трогать» — это звучало как загадка, и он, биолог до мозга костей, уже начал мысленно строить гипотезы.
— Понял, — сказал он ровно. — Завтра посмотрю его документы.
Галина Петровна кивнула, резко развернулась и почти бегом вышла из хранилища. Александр услышал, как щёлкнула дверь тамбура. Он остался один среди гула морозильников.
Он ещё раз посмотрел на коробку. «В-516». 1986 год. И карандашная надпись: «Не трогать. С.М.» Что за инициалы? Почему штамм не пассировали? Почему он хранится отдельно? Вопросов было много. Но он убрал их на потом — сейчас нужно было осмотреться.
Он вернулся в чистую зону, прошёл в кабинет заведующего — небольшая комната с письменным столом, старым компьютером с ЭЛТ-монитором и стеллажами для папок. На стене висела схема коллекции, датированная 1985 годом. Он сел за стол, открыл верхнюю папку — «Опись штаммов 1980–1990». Нашёл запись:
«Штамм В-516. Поступление 12.06.1986. Источник: экспедиция. Не классифицирован. Отнесён к особо опасным. Хранить изолированно. Без пассирования.»
И всё. Больше ни слова. Ни данных о вирулентности, ни антигенного профиля, ни происхождения. Он закрыл папку и сделал пометку в блокноте: «В-516 — уточнить у Галины Петровны. Возможно, есть архив экспедиции. Проверить на способность к росту на клеточных линиях».
Александр поднял голову и посмотрел в коридор, за ним, в комнате за столом сидела Катя и что-то печатала. Он вспомнил о своем обещании изучить ее работу. Он вышел из кабинета и подошел к ней:
— Катя, у вас есть время показать мне вашу диссертационную работу?
Она подняла глаза, чуть растерянно:
— Да, конечно… Сейчас.
Она открыла ноутбук, развернула экран. На карте были нанесены цветные точки — очаги, слои почв, гидрология. Работа была аккуратной, но чувствовалось, что ей не хватает методической поддержки.
Александр сел рядом. Он сразу увидел, что можно сделать — добавить данные о старых скотомогильниках, наложить слои растительности и паводков.
— Хорошая работа, — сказал он. — Но я вижу, что вы не использовали данные о старых скотомогильниках. Они часто указывают на исторические очаги, которые могут быть активны до сих пор. Если добавить их, карта станет гораздо точнее.
Катя смотрела на него с удивлением. Она явно не ожидала, что новый начальник с ходу разберётся в её теме.
— Я... я не думала об этом, — призналась она. — Думаете, это поможет?
— Уверен, — улыбнулся Александр. — Я в своё время занимался похожим. Спутниковые снимки, архивные карты пастбищ, данные о падеже. Всё это ложится в ГИС. Если хотите, мы сможем это обсудить подробнее.
Катя благодарно кивнула. Александр заметил, как загорелись её глаза — она из тех, кто умеет работать, если дать ей направление.
День подошёл к концу. В половине шестого Галина Петровна вышла из комнаты персонала, уже переодетая в пальто. Она подошла к двери кабинета, постучала костяшками пальцев.
Александр поднял голову. Галина стояла на пороге, сжимая сумочку, очки привычно съехали на кончик носа. Она смотрела в пол.
— До свидания, Александр Павлович, — сказала она тихо.
И быстро пошла по коридору, не оборачиваясь. За ней, шаркая тапочками, выбежала Фрося — уже в пальто, с авоськой в руке. Она на секунду задержалась у двери, кивнула Александру и тоже пошла к выходу, что-то бормоча под нос.
Катя осталась — сидела за компьютером, перекладывала слои на карте. Александр вышел к ней.
— Вы задержитесь?
— Да, — сказала Катя, не отрываясь от экрана. — Я ещё немного поработаю.
— Хорошо. Только не сидите слишком долго.
Александр собрался, взял рюкзак, вышел в коридор. Остановился на секунду, глядя на дверь заразной зоны. За ней, в хранилище, лежала коробка с маркировкой В-516. Он не знал ещё, что это за штамм. Но что-то у него внутри было неспокойно.
Он вышел из корпуса под мелкий дождь. Сел в «Камри», завёл двигатель. Смотрел, как в зеркале заднего вида уменьшаются корпуса НИИ — четыре серых прямоугольника под низким октябрьским небом.
Дворники скрипнули по стеклу, машина тронулась вперёд. Огни проходной исчезли за поворотом.

Глава 2. Проверка

Наутро второго дня Александр снова стоял на стоянке перед НИИ. Дождь кончился, но небо оставалось серым, тяжёлым, и туман стелился над мокрым асфальтом, окутывая корпуса института. Он вышел из машины, запер дверь и задержался на мгновение, глядя на административный корпус. Окна третьего этажа, где вчера сидел Сергей Аркадьевич, были тёмными.
Александр достал сигарету, прикурил. Дым смешался с холодным воздухом, и он смотрел, как тот тает в сером небе. Вчерашний день прошёл как в тумане: дорога, проходная, допрос у маленького человечка с острым носом, лаборатория, женщины, которые смотрели на него с настороженностью. И странный штамм в металлической коробке — В-516. «Особая культура. Не трогать».
Он затянулся и подумал о том, как оказался здесь. Месяц назад, в Москве. В другой жизни.
Воспоминания нахлынули сами собой — как всегда бывает, когда думаешь о прошлом не специально, а просто даёшь памяти волю. Он стоял на холодной парковке, сжимал сигарету, и перед глазами всплыл тот кабинет. Следователь с сединой на висках. Карта России на стене. Запах мастики, который он запомнил навсегда.
Сентябрь в Москве был солнечным, как назло. Александр сидел в своём кабинете на кафедре микробиологии МГУ, разбирал почту, готовил лекцию, пил остывший кофе. Обычный день. Обычный ритм. Зазвонил внутренний телефон. Он поднял трубку.
— Александр Павлович? Это из деканата. Вас просят подойти.
Голос секретарши был ровным, но в нём чувствовалась лёгкая настороженность. Александр удивился: деканат редко его беспокоил. Он ответил: «Хорошо, иду», — и вышел из кабинета.
По коридору шёл не спеша, хотя внутри зашевелилось беспокойство. В кабинете декана его ждал молодой человек в штатском — серый костюм, короткая стрижка, никаких опознавательных знаков. Он стоял у стола, держа руки за спиной, и улыбался вежливой, дежурной улыбкой.
— Александр Павлович?
— Да.
Молодой человек, не торопясь достал из внутреннего кармана корочку, раскрыл ее и показал Александру. Проморгавшись, Александр всмотрелся: на фотографии был тот же человек, под ней – гербовая печать. Фамилия. Должность.
— Пройдёмте, — сказал он, убирая удостоверение. — Нам нужно поговорить.
— О чём?
— В управлении. Это недалеко. Пять минут пешком.
Молодой человек говорил спокойно, даже дружелюбно, но в его голосе не было вопроса. Это не было приглашением. Это было распоряжение. Александр внутренне напрягся, но внешне остался спокоен. Он взял куртку, висевшую в приёмной, и вышел за молодым человеком.
Они прошли через университетский двор, мимо старых лип, потом свернули в переулок. Здание оказалось невзрачным — серая пятиэтажка с глухими окнами, без вывески, без таблички. Металлическая дверь, домофон. Молодой человек набрал код, пропустил Александра вперёд.
Внутри пахло мастикой — как в любом бюджетном учреждении. Плиточный пол, вытертый до блеска, стены, выкрашенные бледно-зелёной краской. Они поднялись на третий этаж, прошли по длинному коридору, на стенах которого висели правила пожарной безопасности и портреты людей в погонах. Молодой человек открыл одну из дверей, жестом пригласил войти.
Кабинет был небольшим, но аккуратным. Письменный стол, два стула, на стене — карта страны. За столом сидел мужчина лет сорока пяти, в строгом тёмном костюме. Он не встал, не улыбнулся, только указал на стул напротив.
— Садитесь, Александр Павлович.
Александр сел. Молодой человек остался у двери, сложив руки за спиной. Следователь (а это был именно следователь, без сомнения) открыл папку, которая лежала перед ним, и начал медленно перелистывать страницы. Он делал это с наигранной неторопливостью — хотел показать, что у него много времени, а у Александра — никуда не денешься. Тишина в кабинете стала плотной, как вода.
— Вы знаете, зачем вас пригласили? — спросил следователь, поднимая глаза.
— Нет, — ответил Александр ровно. — Я полагаю, это связано с моей научной деятельностью.
Следователь чуть приподнял бровь.
— Связано. Вы в 2018 году посещали Германию. Конференция по молекулярной диагностике, я правильно понимаю?
— Да, правильно.
— Вы указали в анкете, что ездили по гранту РФФИ. Это так?
— Так. Все документы есть.
Следователь кивнул, сделал пометку в блокноте. Потом поднял глаза снова:
— Скажите, Александр Павлович, кто из ваших зарубежных коллег остался с вами в контакте после конференции?
Александр помолчал.
— Несколько человек. Мы обменивались письмами по рабочим вопросам. Это обычная научная практика.
— Назовите имена.
Александр назвал. Три фамилии — немецкие, одна французская. Следователь записал их, потом отложил ручку.
— А с профессором Мюллером вы продолжаете общаться?
— С Мюллером? — Александр нахмурился. — Мы общались после конференции один раз, по электронной почте, обсуждали публикацию. С тех пор нет.
— Вы уверены?
— Уверен.
— Вы не переписывались с ним в личных сообщениях? Не общались по телефону?
— Нет.
Следователь кивнул, снова записал. Его ручка скрипела по бумаге, и этот звук в тишине казался слишком громким. Потом он отложил ручку, сложил руки на столе и посмотрел на Александра внимательно, почти ласково.
— Мы проверили вашу переписку, Александр Павлович. У нас есть основания полагать, что вы имели контакты с лицами, представляющими интерес для наших органов. Мы хотим понять, носили ли эти контакты научный характер или… иной.
— Иной? — переспросил Александр, чувствуя, как внутри поднимается холодная волна. — Что вы имеете в виду?
Следователь откинулся на спинку стула, сложил руки на животе.
— Мы знаем, что у вас нет судимостей. Что вы никогда не состояли в политических организациях. Что ваши родственники — пенсионеры, учителя, не имеют отношения к вопросам государственной безопасности. Но мы также знаем, что вы имеете доступ к коллекциям микроорганизмов. Особо опасных. И что ваши публикации вызывали интерес у зарубежных коллег. Это создаёт определённый риск.
Александр смотрел на него, и внутри росло странное чувство — смесь злости и почти клинического любопытства. Он изучал поведение людей так же, как изучал поведение бактерий: наблюдал, анализировал, искал слабые места. И сейчас перед ним сидел человек, который считал себя охотником, но на самом деле был просто винтиком в системе. Беспомощным, если убрать из-под него стул власти.
— Я понимаю, — сказал Александр ровно. — Но я не давал никакого повода сомневаться в моей лояльности. Все мои контакты — научные. Если вы считаете нужным, я готов предоставить всю переписку.
Следователь чуть улыбнулся — нехорошо, одними губами.
— Предоставите, обязательно. Но позже. Сейчас я хочу задать вам один вопрос. Неофициальный.
Он помолчал. Тишина в кабинете стала гуще.
— Вы знаете профессора Ковалёва?
Александр внутренне напрягся, но не подал виду. Ковалёв. Андрей Ковалёв. Они работали на одной кафедре десять лет назад, и у них были хорошие отношения — он ходил к Ковалёву домой, пил чай с его семьей. Потом Ковалёв уехал в Америку по обмену — и остался там.
— Знаю, — ответил Александр. — Мы работали на одной кафедре десять лет назад. Потом он уехал, и мы не общались.
— Вы уверены?
— Уверен.
— Вы не писали ему по электронной почте? Не звонили?
— Нет. После его отъезда у нас не было контактов.
Следователь снова помолчал. Постучал пальцем по столу.
— А знаете, Александр Павлович, — сказал он вдруг другим тоном, почти дружеским, — я бы на вашем месте задумался. У нас есть информация, что профессор Ковалёв… сотрудничает с определёнными структурами. Если у него сохранились связи с вами — а мы полагаем, что они сохранились, — это ставит вас под удар.
Александр почувствовал, как ладони становятся влажными. Он не боялся — нет, он понимал, что это игра. Провокация. Они не имели ничего, иначе бы уже взяли его. Но сама атмосфера — этот кабинет, этот вежливый, стальной голос, эта игра в кошки-мышки — она давила.
— Я не общался с Ковалёвым с 2013 года, — повторил Александр твёрдо. — И я готов это подтвердить документально.
Следователь поднял руки в примирительном жесте.
— Хорошо, хорошо. Я вам верю. Но вы должны понимать: работа с особо опасными патогенами требует особой ответственности. Мы обязаны проверять всех, кто имеет доступ к таким материалам. Это не личное, это процедура.
Он перелистнул страницу в папке, что-то записал. Потом снова поднял глаза — и в них появилось что-то новое. Деловое. Прагматичное.
— У меня есть предложение, Александр Павлович. Мы могли бы сотрудничать. Вы специалист высокого уровня. Мы бы привлекали вас в качестве консультанта по некоторым вопросам. Взамен вы получите полную поддержку — в смысле режима, выездов, контактов. Никаких вопросов.
Александр смотрел на него и понимал: предложение. Мягкий вариант вербовки. Они не хотят его ломать — они хотят его использовать. Поставить на учёт, сделать своим мальчиком на побегушках. Если он откажется, они найдут другой рычаг. Может быть, не сейчас, но найдут.
Внутри закипала злость — холодная, отчётливая. Он не был диссидентом, не был революционером. Он просто хотел заниматься наукой. Но эта система не прощала просто «хотеть». Она требовала участия, вовлечённости, преданности. Любой отказ автоматически превращал тебя в потенциального врага.
— Я подумаю, — сказал Александр, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Можно мне сейчас уйти?
Следователь кивнул, не скрывая улыбки. Он был доволен — он видел, что попал в цель.
— Конечно. Я дам вам время. Но не слишком много, Александр Павлович. Мы надеемся на ваше понимание.
Александр встал, вышел из кабинета. Молодой человек проводил его по коридору, открыл дверь на улицу. Ветер ударил в лицо, и Александр вдохнул полной грудью — воздух казался сладким после той духоты.
Он постоял секунду, оглядывая серое небо над Москвой. Потом закурил — сигарета чуть дрожала в пальцах, и он разозлился на себя за эту дрожь. Он не должен был бояться. Он ничего не сделал. Но страх был не от вины, а от бессилия. От того, что его жизнь могла зависеть от решений маленьких людей в серых костюмах.
Александр докурил, затушил сигарету о стену и пошёл обратно на кафедру. Всю дорогу думал. Варианты: уйти в частный сектор — но в России все частные лаборатории контролируются той же системой. Уехать за границу — но его не выпустят. Сменить специальность — но куда? Он биолог, он умеет работать только с микробами, это его жизнь.
Он подошёл к университету, поднялся в свой кабинет, сел за стол. Открыл компьютер, механически проверил почту. Среди спама и рабочих писем было одно, от директора НИИ экспериментальной микробиологии из Наукограда-7:
«Уважаемый Александр Павлович!
Мы рассмотрели вашу кандидатуру на должность заведующего коллекцией микроорганизмов. Рады сообщить вам, что с удовольствием готовы начать сотрудничество. В случае вашего согласия просим сообщить о дате приезда. Коллекция находится в запустении, мы нуждаемся в опытном специалисте.
Ждем вас».
Александр смотрел на экран и думал: это выход. Маленький, захолустный институт в провинции, где коллекция микроорганизмов уже тридцать лет пылится на полках. Работа, о которой никто не вспомнит. Тихое место, где можно спрятаться от Москвы, от следователей, от всего этого бесконечного давления.
Он ответил на письмо в тот же вечер: «Согласен. Приеду в октябре».
Через три недели он сдал квартиру, продал половину вещей, оформил увольнение и уехал. Никто не провожал. Никто не звонил. Москва осталась позади — с её серым небом и вежливыми следователями в кабинетах. Он не оглядывался.
Воспоминание исчезло так же внезапно, как и нахлынуло. Александр стоял на парковке перед НИИ, сжимая окурок сигареты в пальцах. Холодный ветер дул с поля, небо было серым, туман стелился над асфальтом. Он бросил окурок в урну и посмотрел на корпуса.
«Здесь я в безопасности, — подумал он. — Здесь никому нет дела до моих прошлых контактов. Сергей Аркадьевич — всего лишь местный инспектор, а не следователь. Его задача — проверять пропуска, а не вербовать учёных. Здесь просто работа. Коллекция. Штаммы. Журналы».
Александр подошёл к проходной, приложил пропуск. Охранник кивнул, турникет разблокировался. Он прошёл на территорию, свернул ко второму корпусу. Внутри было тихо — только гул трансформаторной будки да шаги по плиточному полу.
Он поднялся на второй этаж, открыл дверь в чистую зону. В комнате персонала уже сидели все трое. Галина Петровна, как всегда, уставилась научный в журнал. Фрося возилась с чайником. Катя печатала.
— Доброе утро, — сказал Александр, проходя в комнату. — Начинаем работать.
Пройдя в свой кабинет, он снял куртку и сел за стол. На столе лежал блокнот, в котором виднелась вчерашняя запись: «В-516 — уточнить у Галины Петровны. Проверить на способность к росту на клеточных линиях».
Александр взял ручку и написал ниже: «Инвентаризация всех штаммов сибирской язвы. Начать с коробки № 1».
Откинувшись на стуле, он закрыл глаза. За стеной гудели морозильники. Где-то в комнате персонала Галина Петровна что-то тихо говорила Фросе. Катя стучала по клавиатуре. Симфония лабораторной жизни. Александр слушал это и чувствовал спокойствие — впервые за несколько месяцев.
Он закрыл блокнот, встал и вышел из кабинета, направляясь к тамбуру, ведущему в заразную зону.

Глава 3. Коллекция

Александр прошел в заразную зону, зашел в хранилище и открыл дверцу первого морозильника. Холод вырвался наружу и коснулся его пальцев. Прикосновение это было словно рука, которая хотела что-то сказать, выразить что-то, но не могла, потому что все слова застыли. Морозильники хранили не штаммы, нет. В них хранилось чье-то молчание, хранилось время, память, чужие жизни, застывшие в ампулах.
Внутри морозильника рядами стояли металлические коробки с номерами, аккуратно сложенные в штабеля. Он взял коробку «№ 1», открыл. Внутри лежали ампулы, упакованные в вату. Они были похожи на запечатанные письма, которые отправили в будущее предшествующие поколения исследователей. На каждой — этикетка с номером и годом: «В-101, 1973», «В-102, 1973», «В-103, 1974». Он взял журнал учёта, открыл на первой странице и начал сверять.
— В-101 — есть, — сказал он вслух, отмечая в блокноте. — В-102 — есть. В-103 — есть.
Голос в тишине хранилища звучал глухо, поглощённый гулом вентиляции. Александр работал методично, не торопясь. В этом занятии было что-то успокаивающее — сосредоточенность на цифрах, на этикетках, на мельчайших деталях. Здесь не было места тревогам, только ампулы, номера, страницы журнала. Пальцы быстро замерзали, но он не обращал внимания.
Разбор первого морозильника занял час. Двадцать коробок, триста штаммов. Всё сходилось — номера совпадали с описью, даты пассирования были записаны аккуратно, почерк Галины Петровны, ровный и бисерный, читался без труда. Александр чувствовал уважение к этой женщине — она действительно вела коллекцию идеально. По крайней мере, в том, что касалось обычных штаммов.
Он перешёл ко второму морозильнику. Двести штаммов — всё сходилось. Но когда он открыл третий, его внимание привлекла странность: здесь было всего десять коробок, и номера шли не по порядку. Некоторые были перечёркнуты, другие написаны поверх старых надписей. Создавалось впечатление, что кто-то пытался скрыть следы, но делал это небрежно, второпях. Александр взял коробку № 7 и открыл.
Внутри лежало двадцать ампул. Он начал сверять номера с журналом. В-381 — есть. В-382 — есть. В-383 — есть… В-388 — есть. Дальше шёл пропуск: в журнале между В-388 и В-390 была пустая строка. Но в коробке лежала ампула с номером В-389. Он перечитал запись трижды, проверил соседние страницы — В-389 нигде не было.
Александр замер. Он взял ампулу, поднёс к свету — к тусклой лампе под потолком. Этикетка была свежее, чем у других, — бумага не выцвела, чернила не потускнели. На ней было написано: «В-389. Bacillus anthracis. 1985. Источник — не указан. Особый режим хранения». Он перевернул ампулу, но другой информации не было. Провёл пальцем по этикетке — она была ровной, без следов времени. Явно сделана не в семидесятых, а в двухтысячных или позже.
Александр снова открыл журнал, перелистал все страницы за 1985–1986 годы. Номера В-389 нигде не было. Он проверил старые описи за 1980, 1985, 1990 — везде то же самое. Штамм существовал физически, но в документах его не существовало. Александр склонился над журналом, перечитал записи до и после пустой строки. Почерк Галины Петровны был узнаваем — ровный, аккуратный. Но пустая строка между В-388 и В-390 выглядела как намеренный пропуск. Будто кто-то оставил место для штамма, который потом так и не внесли. Или, наоборот, внесли, а потом вычеркнули.
Он положил ампулу обратно в коробку и закрыл её. На мгновение задумался. Что, если таких «неучтённых» штаммов больше? Он открыл следующую коробку. В ней лежали ампулы с номерами В-390, В-391, В-392 — все они были в журнале. Но потом пошли В-401, В-402, В-403 — с красным штампом «Для служебного пользования». Эти номера тоже отсутствовали в общей описи, и на них не было данных о вирулентности, происхождении, датах пассирования. Только номера и год — 1986. Одиннадцать ампул. Одиннадцать штаммов, которые существовали, но которых никогда не было.
Александр выпрямился, потёр замёрзшие пальцы. «Что-то здесь явно не так» - подумал он. «Это была не случайность. Кто-то намеренно прятал эти штаммы, и прятал их уже много лет». Он закрыл морозильник, снял перчатки и пошёл в комнату персонала.
Галина Петровна сидела на своём месте, уставившись в журнал. Александр подошёл к ее столу и остановился.
— Галина Петровна, — сказал он. — Можно вас на минуту?
Она подняла глаза. В её взгляде мелькнул страх — быстрый, как тень, но Александр успел его заметить.
— Что-то случилось? — спросила она тихо.
— Я нашёл в третьем морозильнике коробку № 7. В ней ампула с номером В-389. В журнале её нет. Вы знаете, откуда она?
Она побледнела. Её пальцы сжали журнал так, что бумага смялась, а костяшки побелели. Очки снова съехали, но она не поправляла их.
— Это… это ошибка, — сказала она, и голос её дрогнул. — Надо было утилизировать. Я не знаю, почему она здесь.
Александр смотрел на неё. Он видел, что она отвечает с ужасом. С тем же ужасом, с каким она вчера говорила о В-516. Её глаза бегали, она смотрела в сторону, пальцы дрожали.
— Галина Петровна, — сказал он мягко, — я не собираюсь вас обвинять. Но я должен разобраться. Я поставлю эту ампулу отдельно. И пока не пойму, что это за штамм, не буду его трогать. Хорошо?
Она не ответила. Смотрела в стол.
— Хорошо? — повторил он.
Она кивнула. Едва заметно.
— Хорошо.
Александр развернулся и пошёл обратно в хранилище. Открыл дверцу морозильника, взял ампулу В-389 и поставил её в отдельную коробку, которую подписал: «Неучтённые. В-389. Требует проверки». Затем закрыл морозильник и вышел из заразной зоны.
Вернувшись в чистую зону, он снял халат и прошёл в комнату персонала. Фрося уже заваривала чай и жестом пригласила его сесть.
— Садитесь, Александр Павлович, — сказала она, наливая ему кружку. — Вы сегодня рано начали, устали, поди.
— Спасибо, Фрося Ивановна, — он сел, взял кружку, ощущая тепло через керамику. — Вы здесь давно работаете, я знаю. Может быть, вы помните, как появился штамм В-389?
Фрося задумалась, поджала губы. Её лицо стало озабоченным, она перебирала в памяти какие-то картинки.
— В-389? Не-ет, не помню. Я в основном журналы вела, с ампулами не работала. Это Галина Петровна всё знает. Она же ведущий научный сотрудник, с самого начала коллекцией занимается. Но она вам, наверное, ничего не скажет. Она боится.
— А вы не помните, может кто-то при вас переписывал журналы учета? — спросил он, вспомнив её вчерашнюю обмолвку.
Фрося замялась. Она оглянулась на дверь, за которой сидела Галина Петровна, и понизила голос до шёпота. Её глаза заблестели от волнения.
— Было такое. Тогда заведующим был Фёдор Ильич Королёв. Он переписывал все описи, перемаркировать ампулы. Говорил, что нужно навести порядок. Но я знаю, что некоторые страницы… они исчезли.
— Фёдор Ильич Королёв, — повторил Александр, записывая фамилию. — Он ещё жив?
— Умер, — махнула рукой Фрося. — В 90-х. От инфаркта. Говорили, что он что-то знал, да унёс с собой. А Галина Петровна… она всё помнит, но молчит. Она боится.
— Чего боится?
Фрося снова оглянулась на дверь и прошептала ещё тише, почти в самое ухо Александру:
— Того, что прошлое может вернуться. Того, что кто-то наверху не хочет, чтобы мы копались в старых штаммах. И Галина Петровна, и я — мы знаем, что некоторые штаммы не учтены. Но мы молчим. Потому что, если узнают — уничтожат.
Александр кивнул. Он поблагодарил Фросю и вернулся в кабинет, но не сразу сел за стол. В голове уже зрел план. Открыв блокнот, он перечитал список неклассифицированных штаммов: В-389, В-390, В-391, В-392… Они существовали физически, но документально их не было. Никаких данных о вирулентности, происхождении, условиях роста. Как будто кто-то вырезал их из реальности.
Он закрыл блокнот, сунул его под мышку и вышел из кабинета. В коридоре было пусто. Шаги отдавались эхом. Он повернул к лестнице и начал подниматься на третий этаж. На третьем этаже, как он узнал от Фроси, располагалась лаборатория клеточных культур. Ею заведовал молодой кандидат наук по фамилии Белозёров. Александр постучал и зашёл.
Лаборатория была небольшой, но очень чистой. Светлые стены, блестящие поверхности, ровный гул инкубаторов. В воздухе пахло агаром, спиртом и чем-то сладковатым — запах клеточных культур, который Александр помнил ещё с аспирантуры. Белозёров сидел за столом и смотрел в компьютер. При звуке шагов он поднял голову. Ему было лет сорок, с зачёсанными назад волосами, в очках с тонкой оправой и близоруким прищуром.
— Добрый день. Александр Павлович, заведующий коллекцией микроорганизмов.
— Здравствуйте! Да. Слушаю.
— Я слышал, у вас есть клеточные линии. Хотел бы уточнить какие именно? Дело в том, что мне нужны культуры для экспериментов. Я хочу проверить несколько штаммов сибирской язвы на способность к пассированию на клеточных культурах.
Белозёров слушал внимательно, покусывая колпачок ручки.
— Интересно, — сказал он, пододвигаясь ближе. — А вы уже это пробовали?
— Да. В Москве я три года бился над этой проблемой, но ничего не вышло. Клетки не пассировались. Перепробовал фибробласты, макрофаги, эндотелий — ничего. А здесь, в старых фондах, есть штаммы, которых нет в современных каталогах. Возможно, они ведут себя иначе. Вот, решил поэкспериментировать.
— А вы пробовали другие клеточные линии, не только нормальные клетки? — спросил Белозёров.
— Нет. Я работал только с нормальными культурами — фибробласты, макрофаги, эндотелий. Других не было. — Александр не вполне понял, что Белозёров имел в виду под словом «нормальные».
Белозёров помолчал, потом неожиданно сказал:
— А вы не думали попробовать раковые клетки?
Александр удивлённо поднял брови.
— Раковые? Нет. Я никогда не думал об этом.
— А зря. — Белозёров отложил ручку, пододвинулся ближе. — У меня есть две линии: HepG2 — карцинома печени, и MCF-7 — рак молочной железы. Они растут иначе, у них другой метаболизм, другой уровень гликозилирования рецепторов. Может быть, на них что-то получится. Если ваши штаммы не растут на нормальных клетках, возможно, им нужны клетки с нарушенным циклом деления.
Александр задумался. Он никогда не пробовал раковые линии. Это было нестандартно, но Белозёров говорил дело. Его идея была как луч света, пробивающийся сквозь щель открывшегося выхода из длинного темного лабиринта, в котором он блуждал последние годы. Александр даже выпрямился на стуле от предвкушения.
— Хорошо, — сказал он. — Давайте попробуем! Я возьму фибробласты как контроль, и ваши раковые линии. Заодно проверю все неклассифицированные штаммы — их у меня набралось около десятка.
Белозёров усмехнулся, но в глазах мелькнул интерес. Он снял очки, протёр их краем халата и снова надел.
— Спасибо, — Александр кивнул, уже собираясь уходить, но задержался. — И вот что, Белозёров. Если что-то получится — если эти штаммы покажут рост или какие-то необычные свойства на раковых клетках — я предлагаю написать совместную статью. Ваши клетки, мои штаммы. Идея общая. Вы предлагаете раковые линии, я проверяю на них старые штаммы. Если будет результат — это будет наша общая работа.
— По-моему мы делим шкуру неубитого медведя — улыбнулся Белозёров.
— Да, но ведь идея классная. Я приехал сюда не для того, чтобы сидеть в подвале и переписывать журналы. Если есть шанс сделать настоящую науку, я хочу его использовать. И, честно говоря, одному мне с этим не справиться. Нужен кто-то, кто понимает клеточные культуры. Кто сможет оценить результаты с другой стороны.
Белозёров помолчал, покусывая колпачок ручки. Потом протянул руку:
— Договорились. Посмотрим, что из этого выйдет. Через несколько дней клетки будут готовы, — кивнул Белозёров. — Приходите.
Александр пожал его руку и вышел. Он спустился на второй этаж, прошёл в свой кабинет и сел за стол. В груди росло волнение — смесь надежды и тревоги. Раковые клетки. Он никогда не думал об этом. Это была новая свежая гипотеза. И она могла изменить всё.
Он откинулся на спинку стула. Старая древесина скрипнула, издав знакомый многим привычный звук. Он осознал, что все это время не дышал. Вдохнуть было трудно – внутри все еще гудело. Эта идея с раковыми клетками, которая только что вошла в него, еще не улеглась внутри. Не нашла своего места и металась в груди, как рикошетная пуля.
Александр перевел взгляд на стол. Там лежали и ждали старые журналы 1985–1986 годов. Он взял верхний и начал изучать записи. Страницы были пожелтевшими, бумага ломкой на ощупь, почерк — разным: часть записей была сделана шариковой ручкой, часть — карандашом, который выцвел почти до невидимости. Он заметил странность: некоторые страницы были вырезаны — аккуратно, почти незаметно, но по остаткам корешка было понятно. И номера шли не по порядку — как будто из общей нумерации что-то изъяли. Он нашёл страницу, на которой сохранилась часть записи карандашом: «…штамм В-516, источник — экспедиция 1986 г., С.М. …» — остальное было оборвано. Буквально вырезано ножницами. Александр провёл пальцем по неровному краю страницы, чувствуя, как бумага крошится под пальцами.
Он сидел в тишине кабинета, смотрел на вырванную страницу и неровный край бумаги казался ему свежим шрамом, который не зажил за десятилетия. «Коллекция — это не архив, — подумал он. — Это чей-то страх, законсервированный в ампулах».
Александр закрыл папку, взял блокнот и написал:
«Установить:
1. Кто такой Фёдор Ильич Королёв.
2. Что за экспедиция 1986 года.
3. Кто такой С.М.
4. Откуда взялся В-389 и другие неучтённые штаммы».
Вечером Александр собрался уходить. Выйдя из корпуса, он направился к проходной, кивнул охраннику и вышел за шлагбаум. Холодный ветер ударил в лицо, он глубоко вдохнул. Смотрел на тёмные окна лаборатории, где за стеклом угадывались силуэты столов и оборудования. «Я только начал, — подумал он. — Но накопилось уже слишком много вопросов, на которые нужно найти ответы».
Он сел в машину, завёл двигатель и поехал домой.
Съёмная квартира встретила его тишиной и полумраком. Александр снял куртку, повесил на спинку стула, прошёл на кухню. На плите стояла турка, рядом — банка с молотым кофе. Он насыпал две ложки, залил водой и поставил на огонь. Пока кофе закипал, он открыл холодильник, достал контейнер с остатками ужина — гречка и котлета, купленная в магазине неподалёку. Разогрел в микроволновке, сел за маленький стол.
На телефоне включилось радио. Зазвучал голос диктора, объявляющего вечерний концерт. Через секунду полилась музыка — медленная, тягучая, фортепианная. Александр не знал, что это было, но мелодия ложилась на вечер, как тёплый плед на постель. Он сидел, жуя котлету, и смотрел на кружку с кофе, которая стояла рядом с ноутбуком.
Экран был открыт на странице научного журнала. Статья называлась «Cell surface receptors and bacterial adhesion in cancer cell lines». Он открыл её ещё на работе, в перерыве между работой с журналами, но не успел дочитать. Теперь он листал страницы, вчитываясь в абзацы о гликозилировании рецепторов, о различиях в метаболизме нормальных и раковых клеток. Всё это перекликалось с тем, что говорил Белозёров.
Он сделал глоток кофе — горького, обжигающего, — и задумался. Раковые клетки. HepG2. MCF-7. Он провёл пальцем по экрану, выделяя фрагмент текста: «Изменённый профиль экспрессии рецепторов может создавать новые сайты связывания для патогенов». Если это так, то его гипотеза имела смысл. Сибирская язва не растёт на нормальных клетках, потому что не может закрепиться на них. Но раковые клетки — это совсем другая среда. Другой метаболизм, другие рецепторы, другая скорость деления. Может быть, именно там она сможет выжить.
Александр допил кофе, закрыл ноутбук, но продолжал сидеть, глядя на тёмный экран. За окном моросил дождь, его тихий шелест сливался с фортепианной музыкой. Мысль о В-516, о вырванных страницах, об испуганных глазах Галины Петровны — всё это кружилось в голове, не давая покоя.
Он поднялся, отнёс кружку в раковину, сполоснул её и пошёл в комнату. Но перед тем, как лечь, он открыл блокнот и записал:
«Завтра: 1. Проверить остальные морозильники. 2. Найти старые описи по экспедициям. 3. Поговорить с Галиной Петровной ещё раз, но осторожно».
Он закрыл блокнот, выключил свет и лёг. За окном всё так же шумел дождь, и где-то в темноте, за бетонными стенами НИИ, в морозильниках лежали ампулы с прошлым, которое кто-то так старательно пытался скрыть.

Глава 4. Галина Петровна

Три дня он ждал. Проверял инкубатор, перебирал журналы, пил остывший кофе. Все было как обычно – только казалось, что время тянется нарочито медленно. Белозеров обещал клетки через три дня и ровно на третий лень Александр снова поднялся на третий этаж. В лаборатории клеточных культур было тихо, только гудели инкубаторы — ровный, монотонный гул, который в этом помещении казался почти естественным фоном. Белозёров уже ждал его — стоял у стола с флаконами. Рядом на стерильной салфетке лежали пробирки, колбы с розовой средой, штативы.
— Ваши клетки, — сказал он, протягивая флаконы. — Фибробласты, HepG2 и MCF-7. Всё проверил — можете работать.
Александр взял флаконы и поднёс к свету. Внутри, в прозрачной розоватой жидкости, плавали клетки — не заметные невооруженному глазу, но живые, готовые к работе.
— Спасибо, — сказал Александр, чувствуя, внутри предвкушение. — Трёхдневная адаптация?
— Да, — Белозёров кивнул. — Пересадил, проверил рост, сменил среду. Всё в порядке. HepG2 вообще неприхотливы, а вот MCF-7 капризничали, но я их успокоил. Добавил немного факторов роста, они любят это дело.
— Отлично.
— Только работайте аккуратно, — усмехнулся Белозёров. — Клетки — не бактерии. Они капризные. Если перегреете или переохладите — погибнут. И MCF-7 особенно чувствительны, за ними глаз да глаз нужен.
— Я понял, — Александр улыбнулся в ответ, пряча волнение. — Я буду аккуратен.
Он расписался в журнале, взял флаконы и спустился на второй этаж. В чистой зоне он переоделся в стерильный халат, маску, перчатки, зашёл в тамбур, включил УФ-душ и только потом открыл дверь заразной зоны. В отдельной комнате, где стоял шкаф биологической безопасности и инкубатор, он аккуратно поставил флаконы на стол, подготовил 24-луночные планшеты, разлил питательную среду. Каждое движение было отработанным до автоматизма, но сегодня его пальцы слегка дрожали.
Александр взял образцы неклассифицированных штаммов: В-389, В-390, В-391, В-392… и В-516. Все они лежали в отдельной коробке, которую он подписал несколько дней назад. Он снял крышку и посмотрел на ампулы. В-516 лежал отдельно — в маленьких пробирках, завернутых в бумагу с пометкой «Не трогать. С.М.». Он задержал на них взгляд. Галина Петровна сказала «не советую». Это был ее страх. Но он был ученым. Научный интерес не мог позволить ему оставить этот штамм лежать в морозильнике только потому, что кто-то боялся. Александр на всякий случай закрыл глаза и взял одну пробирку. Как будто если он не будет смотреть, это не считается. Она была холодной, легкой. Он положил ее в штатив, решив сеять В-516 последним, как самый важный.
Работал он медленно, тщательно. Мысль о трёх годах неудач в Москве всплыла сама собой. Он вспоминал, как сидел в своей старой лаборатории, смотрел на пустые планшеты и чувствовал, что наука уходит из-под ног. Как его аспиранты начали посмеиваться за спиной. Как он сам начал сомневаться в своей идее. А здесь — в этом старом, обшарпанном институте — он взял штаммы, о которых никто не знал, и решил попробовать на клетках, о которых никто не думал. Белозёров сказал: «Если ваши штаммы не растут на нормальных клетках, возможно, им нужны клетки с нарушенным циклом деления». Это было просто, логично и гениально. Почему он сам не додумался до этого в Москве? Он не знал. Может быть, слишком привык к стандартным подходам. Или слишком устал.
Он посеял каждый штамм в три повтора на три линии: фибробласты (контроль, нормальные клетки), HepG2 и MCF-7. В контрольных лунках он оставил клетки без бактерий — чтобы понять, как они растут в нормальных условиях. Закончив, он закрыл планшеты, поставил их в инкубатор и написал на этикетке: «Эксперимент № 1. Посев на клеточные линии. В-516 — в том числе».
Александр вышел из заразной зоны, снял халат и направился в чистую зону. В коридоре было пусто и тихо — только гудела вентиляция. Он шёл, уже обдумывая, что скажет Галине Петровне о неучтённых штаммах. Но в конце коридора, у двери в комнату персонала, его ждал сюрприз.
Там стоял Сергей Аркадьевич.
Он заложил руки за спину и смотрел прямо на Александра — не мигая, не отводя взгляда. Лампы дневного света над головой мерцали, и это делало его лицо ещё более неприятным. Александр почувствовал, как по спине пробежал холодок.
— Александр Павлович, — сказал он с дежурной вежливостью. — Добрый день. А я вас дожидаюсь. Мне сказали вы в заразной зоне.
— Сергей Аркадьевич, — ответил Александр, останавливаясь. — Чем обязан?
— Да так, проходил мимо, — он улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. — Слышал, вы активно работаете с клеточными культурами. Интересно, зачем?
Александр помолчал. Вопрос был не праздным. Сергей Аркадьевич не мог просто «проходить мимо» — его кабинет был в административном корпусе, а не в этом здании. Он пришёл сюда специально. И он знал об эксперименте. Знал о клетках. Знал больше, чем должен был.
— Я проверяю штаммы на способность к пассированию в клеточных культурах, — ответил Александр ровно, стараясь не показывать раздражения. — Это часть научной работы.
— Научной работы? — Сергей Аркадьевич приподнял бровь. — Забавно. Я просматривал ваши заявки. Вы затребовали клетки, которых раньше в нашей коллекции не использовали. Карцинома печени, рак молочной железы… Я правильно понимаю?
Александр смотрел на него и чувствовал, как внутри нарастает напряжение. Этот человек явно копался в его документах. Слишком много знал для «мелкого инспектора».
— Да, у меня есть гипотеза, — сказал Александр. — хочу понять верна ли она.
— Понимаю, — Сергей Аркадьевич кивнул, но его тон был другим — он не верил. — Просто будьте осторожны, Александр Павлович. В этом институте много… старых вещей. Старых штаммов. Некоторые из них лучше не трогать. Поверьте мне, это не моя прихоть.
Он сделал паузу. Его глаза сузились, и Александр увидел в них что-то хищное, холодное, чего раньше не замечал.
— Я вижу, вы задаёте много вопросов. Переписываете журналы, ищете что-то. Это хорошо. Но не забывайте: не всё, что лежит в этих хранилищах, предназначено для изучения. Не сейчас.
Александр не ответил. Он смотрел на этого маленького человека, который явно знал больше, чем говорил. Сергей Аркадьевич улыбнулся, чуть наклонил голову и добавил:
— Удачи в ваших исследованиях. Я буду следить за вашими успехами.
Он развернулся и пошёл по коридору — не спеша, вразвалочку, как будто ничего не произошло. Александр смотрел ему вслед, и внутри его росло неприятное чувство. Он ощущал себя так, будто бы в него плюнули.
«Не всё, что лежит в этих хранилищах, предназначено для изучения».
Александр вошёл в комнату персонала. Галина Петровна сидела на своём месте, уставившись в журнал. Фрося возилась с чайником, Катя печатала. Он подошёл к столу Галины и остановился. Его голос звучал тихо, но отчётливо.
— Галина Петровна, — сказал он. — Можно вас на минуту?
— Да, конечно — ответила она тихо.
— Я продолжаю инвентаризацию. Нашёл несколько коробок с красным штампом «Для служебного пользования». Там были штаммы без документов. В-401, В-402, В-403… И ещё В-389, который я уже показывал вам. Вы знаете, что это за штаммы?
Галина Петровна глубоко вздохнула и закусила губу. Она бросила взгляд на Фросю, которая стояла у чайника, и на Катю, которая, казалось, была полностью погружена в свою работу.
— Это… это старые дела, — сказала она, и голос её дрогнул. — Я не помню подробностей. У меня сейчас много работы. Мы можем поговорить об этом позже? Я сама подойду к вам, хорошо?
Александр посмотрел на неё. Он видел, она хотела сказать что-то ещё, но не могла при других. Он не стал давить.
— Хорошо, — сказал он. — Позже.
Он вернулся в свой кабинет и сел за стол. В голове крутилась фраза Сергея Аркадьевича: «Не всё, что лежит в этих хранилищах, предназначено для изучения». И осторожный взгляд Галины Петровны. Он чувствовал, что между этими двумя событиями есть связь. Но пока не понимал, какая.
Прошло несколько дней. Александр продолжал работать с документацией, периодически проверяя инкубатор. Эксперимент шёл своим чередом. Мысль о В-516 и о странных коробках с красным штампом не отпускала его. Он перечитывал старые журналы по вечерам, пытаясь найти хоть какую-то ниточку. Но всё было тщетно — страницы были вырезаны, записи стёрты, а те, что остались, были заполнены сухими цифрами и датами, ничего не говорившими.
В один из дней, когда Фрося ушла в столовую, а Катя отправилась в архив за старыми картами, Галина Петровна сама подошла к его столу. Она стояла, сжимая в руках старую папку, и смотрела на него с выражением, которое он не мог прочитать — смесь страха, решимости и чего-то ещё, может быть, надежды.
— Александр Павлович, — сказала она тихо. — Мне нужно с вами поговорить. Наедине.
Он кивнул, встал и прошёл за ней в её кабинет. Галина закрыла дверь, и они остались вдвоём в тесной комнате, заставленной шкафами с журналами. На стене висела фотография — молодая пара в какой-то южной стране. Александр заметил, что Галина смотрела на неё, прежде чем повернуться к нему.
— Садитесь, — сказала Галина, указывая на стул. Она сама села за стол, сложила руки перед собой и долго молчала, глядя в одну точку. Александр не торопил её.
Наконец она заговорила. Голос её был тихим, почти шёпотом, но в нём чувствовалась твёрдость — как будто она приняла решение и теперь шла до конца.
— Вы спрашивали о штаммах с грифом «Для служебного пользования». Я должна вам рассказать, пока вы не пошли к директору или в службу безопасности. Если вы это сделаете, всё вскроется. А если они узнают — всё будет кончено.
Александр молчал, давая ей говорить. Она перевела дыхание, поправила очки и продолжила:
— Это советское наследие. В конце семидесятых — начале восьмидесятых у нас была программа по изучению особо опасных патогенов. Формально — для защиты от биологического оружия. Но штаммы, которые мы изучали, могли быть использованы и как оружие. Их депонировали, описывали, хранили. На случай крайней необходимости.
Она сделала паузу, и Александр услышал, как тикают часы на стене. Галина собралась с мыслями и продолжала:
— Но на самом деле коллекция занималась не только этим. Мы изучали свойства штаммов. Их потенциал. В науке невозможно предсказать, что именно пригодится в будущем. Мы не можем изучить все возможные свойства сейчас. Поэтому мы сохраняли всё, что могло быть полезным. Даже если это выглядело как оружие.
— А потом пришли девяностые, — сказал Александр.
— Да, — кивнула Галина. — Всё изменилось. Власть сменилась, началось сотрудничество с иностранцами. С американцами в том числе, которые проявляли исключительный интерес к нашим коллекциям. И мы — сотрудники коллекции — не хотели выдавать все секреты. Тогда заведующим был Королёв. Мы не знали, кто получит доступ к этой информации. Мы не знали, как её используют.
— Что вы сделали?
— Мы с Королёвым сделали вид, что штаммы уничтожены. — Галина посмотрела ему прямо в глаза. — Составили акты, подписали бумаги, заверили печатями. Информацию о них засекретили. И засекретили так, что её уже никто не мог найти. Но сами штаммы мы сохранили. Они остались в хранилище. Не все, конечно. Часть действительно уничтожили. Но самые важные — остались. Об уничтожении штаммов, естественно, узнало руководство института. Они пришли в бешенство. Фёдор Ильич взял на себя ответственность. Сначала его сняли с должности заведующего, а потом на него завели дело и уволили с позором. Его сердце не выдержало. Он умер от инфаркта спустя несколько месяцев. Хороший был человек. Достойный.
Она замолчала. Александр переваривал услышанное. Перед ним была не просто «загадка коллекции», а тень прошлого, которая тянулась из советских времён. И он теперь был частью этой тени.
— И теперь вы скрываете штаммы от службы безопасности? — спросил он.
— Да, — она снова посмотрела на него, и в её глазах блеснули слёзы. — Потому что, если Сергей Аркадьевич узнает, что штаммы живы, он передаст эту информацию. Я не знаю, кому именно. Но он ищет их. Он давно и рьяно ищет. Он чувствует, что что-то осталось. Он приходил ко мне несколько раз, задавал вопросы, проверял журналы, перебирал бумаги на моём столе. Я знаю, что он ищет.
Александр вспомнил предупреждение в коридоре: «Не всё, что лежит в этих хранилищах, предназначено для изучения». Теперь эти слова обрели новый смысл.
— Почему вы не рассказали мне раньше?
— Потому что всегда были другие, — ответила Галина. — Фрося болтает всем обо всём, я не могла говорить при ней. А Катя ещё молодая. Если на неё нажмут, она не выдержит. Она всё расскажет. Я не хотела подвергать её опасности. И себя. И вас.
Она тяжело вздохнула, и её плечи опустились, будто она сбросила тяжёлый груз, который несла почти сорок лет.
— Но сейчас вы знаете. Теперь мы с вами в одной лодке.
Александр молчал. Он смотрел на эту женщину, которая так долго хранила эту тайну, и чувствовал к ней уважение, смешанное с жалостью. Он понимал, что она пошла на огромный риск, доверившись ему.
— Галина Петровна, — сказал он наконец. — Я не собираюсь никого предавать. Но я должен знать, что мы храним. Если я буду работать вслепую, я могу случайно раскрыть то, что должно оставаться скрытым.
Она кивнула, и он увидел в её глазах облегчение.
— Хорошо, — сказала она. — Я буду говорить вам по мере необходимости. Но есть ещё один штамм, о котором я хочу попросить вас отдельно.
Она замолчала, собираясь с мыслями. Её голос стал ещё тише, почти беззвучным. Она смотрела не на Александра, а на свои руки, которые лежали на столе.
— В-516. Это моя личная история, и начинается она не здесь, а в Африке, в 1986 году. Мы работали в экспедиции, и мой муж, Сергей Михайлович, заразился. Его не стало через три дня.
Она замолчала, глядя в пол. Александр не торопил ее.
 — После его смерти патологический материал отправили в Москву, в центральную лабораторию для подтверждения диагноза. Там выделили изолят, который впоследствии стал штаммом В-516. Я вернулась в Союз и узнала об этом. В той лаборатории работала моя подруга, еще с института. Я связалась с ней, сказала, что этот изолят выделен из материала моего мужа, и попросила отдать его мне. Она не спрашивала зачем. Она просто сделала это. Я забрала изолят и привезла его сюда, в нашу коллекцию.
Александр слушал, чувствуя, как внутри становится тесно. «Я должен сказать ей. Сейчас!» Мысль билась в голове, острая и неотступная. Она только что рассказала ему самое сокровенное – о смерти мужа, о том, как хранила этот штамм сорок лет. А он сидел напротив и молчал. Он уже взял одну пробирку В-516 три дня назад. Посеял ее на клетки. И не сказал ей. «Скажи! Сейчас!». Он открыл рот. Слова почти сорвались с губ – «Галина Петровна, я должен вам сказать…» – но она не смотрела на него. Она смотрела на свои руки, лежащие на столе, и в этом взгляде было столько боли, что он не смог продолжить. Она открылась ему, поверила, что он тот, кому можно доверять. А он собирался сказать: «Я уже взял ваш штамм без спроса». И увидеть, как ее лицо снова закроется, как она сожмется, как страх вернется в ее глаза. «Не сейчас. Не здесь».
— Я поместила его к нам на хранение тайно, без ведома Фёдора Ильича. Он не знал о нем. Я просто храню его как память. И пока я не готова раскрывать его тайну.
Он слушал ее, но слышал уже не до конца. В ушах стучало собственное сердце. «Я скажу потом. Когда она будет готова. Когда я смогу показать результат. Тогда она поймет.» Он знал, что должен сказать сейчас. Но он не мог заставить себя разрушить то доверие, которое она только что дала ему.
— Что вы хотите сказать? — спросил он, и голос его прозвучал глуше, чем ожидалось.
— Разрешите мне не оформлять на него документы, — сказала Галина, и в её голосе появилась мольба. — Я храню его по всем правилам биобезопасности. Никто не пострадает. Это моя личная просьба, Александр Павлович. Позвольте мне сохранить В-516 в тайне.
Александр смотрел на неё. Он видел её страх, её боль, её доверие. Он вспомнил предупреждение Сергея Аркадьевича. Он чувствовал, что за этой просьбой стоит нечто большее, но он не мог давить на неё сейчас. Она только что раскрыла ему часть своей души, и он не имел права требовать большего.
— Хорошо, — сказал он. — Я не буду оформлять В-516. Но вы должны держать меня в курсе, если с ним что-то будет происходить. И если вы решите рассказать мне больше — я готов слушать.
Галина выдохнула, и впервые за долгое время Александр увидел на её лице улыбку. Тонкую, почти незаметную, но настоящую. Она вытерла глаза и тихо сказала:
— Спасибо, Александр Павлович. Спасибо.
Он вышел из её кабинета и сел за свой стол.
Александр посмотрел на свои руки. Те самые руки, которыми он взял пробирку В-516 несколько дней назад. Галина сказала «не советую» - и он услышал в этом страх. Она не запрещала. Она предупреждала. Но он все равно взял. Потому что понимал: если бы он спросил ее разрешения, она сказала бы нет. Он не хотел слышать «нет». Он хотел проверить свою гипотезу. И просто не стал спрашивать.
А теперь Галина Петровна открылась ему. Рассказала обо всем. Он должен был сказать ей. Но не сказал. Потому что она не запрещала, и это давало ему право молчать. Но он знал: она не запрещала, так как думала, что он не тронет, потому что верила ему. И он этой верой не воспользовался – он ее обошел.
Вечером Александр смотрел в окно на темное октябрьское небо и ковырял пальцем отшелушивающийся кончик облицовки стола. Он размышлял над тем, что теперь стал частью этой тайны. Тайна В-516 теперь лежала в нем самом – в том, что он взял пробирку, в том, что не сказал Галине, в том, что будет носить это до тех пор, пока не решится. Он чувствовал себя так, будто взял ношу, которую не просил, но которую не мог бросить. Галина Петровна, эта хрупкая, испуганная женщина, доверила ему самое ценное, что у неё было. И он не имел права её подвести.
За окном пошёл мелкий дождь. Александр смотрел, как капли стекают по стеклу, и думал о том, как его жизнь изменилась за эти несколько дней. Он приехал в Наукоград, чтобы спрятаться от прошлого. А нашёл тайну, которая была старше его самого. И теперь он должен был её сохранить.

Глава 5. Остановка

Александр стоял у инкубатора и смотрел на планшеты. Он вынул первый из них и поставил его под микроскоп. Внутри всё сжалось, когда он настроил фокус.
Контрольные лунки — клетки без бактерий. Фибробласты, HepG2, MCF-7 — все живы, монослой ровный, среда прозрачная. Он отметил это в журнале: «Контроль — норма».
Он перевёл микроскоп на лунки с бактериями. Фибробласты — пусто, среда прозрачная. Как и в Москве, ничего. Бактерии не выживали, не размножались, просто погибали или образовывали споры. Он почти не удивился — это было ожидаемо. Три года в Москве приучили его к этому результату.
Потом он перешёл к HepG2. В лунках среда была мутной. Александр придвинул микроскоп ближе, настроил резкость. Бактерии были видны — они размножались. И в этот миг стены комнаты словно раздвинулись, впуская свежий воздух, которого ему так не хватало последние три года. Размножались! Он хотел этого, но в это было сложно поверить. Александр проверил каждую лунку: В-389, В-390, В-391, В-392, В-516. Все они показывали рост. Перейдя к клеткам MCF-7, увидел — то же самое. Все штаммы давали рост на раковых клетках.
Александр выпрямился и посмотрел на планшеты. Внутри него поднималась волна — смесь восторга, неверия и надежды. Три года он сеял штаммы на нормальные клетки, и ничего. А здесь — на раковых клетках — они росли. Он сделал пассаж в свежие лунки с клетками, и бактерии выжили. Все штаммы переносили пересев. Он перевел взгляд на планшет с надписью В-516. Тот самый штамм. И он дает результат. В-516 был самым активным — его рост был плотным, уверенным, почти агрессивным. В-389 тоже показывал хороший рост, но В-516 был явным лидером. Александр должен был радоваться. И он радовался. Но в эту радость вплеталось тягучее, липкое ощущение – он знал, что должен сказать Галине, и не говорил. Он отогнал от себя эту мысль. «Сначала результат. Потом разговор».
Он записал в журнале: «Эксперимент № 1. Все использованные штаммы дают рост на HepG2 и MCF-7. На фибробластах — отрицательно. Пассаж успешен. В-516 — самый активный. Требуется повторение и дальнейшее наблюдение».
Александр смотрел на свои записи и думал о том, что это значит. Штаммы росли на раковых клетках, но не росли на нормальных. Это не было случайностью. Но что это было? Что за свойства клеток позволили расти штаммам? Он не знал ответа. Но он знал, что у него теперь есть направление.
Он взял планшеты, аккуратно поставил их обратно в инкубатор, вышел из заразной зоны и почти бегом поднялся на третий этаж, в лабораторию клеточных культур.
Белозёров сидел за столом, листая какие-то бумаги. При виде Александра он поднял голову, снял очки:
— Что случилось? Выглядите так, будто увидели привидение.
— Лучше, — сказал Александр, переводя дыхание. — Они растут.
— Кто? — Белозёров нахмурился, не сразу поняв.
— Штаммы. Все. На раковых клетках.
Белозёров молчал секунду, потом его лицо изменилось.
— На HepG2?
— И на HepG2, и на MCF-7. Я сделал пассаж — они выжили. Первый пассаж успешен.
— Все?
— Все, — подтвердил Александр. — В-389, В-390, В-391, В-392… и В-516. Но В-516 — самый активный. Он растёт быстрее всех, плотнее всех. — эти слова дались ему тяжелее, чем должны были. Он смотрел на Белозерова, но видел перед собой Галину Петровну, ее руки, сжатые на столе, ее голос: «Я храню его как память». Он заставил себя улыбнуться. Но улыбка вышла кривой.
— А на нормальных?
— Пусто. Ничего. Среда прозрачная, клетки живые.
Белозёров откинулся на спинку стула и тихо, одними губами, присвистнул. Он снял очки, положил их на стол и посмотрел на Александра внимательно.
— Интересно. — сказал он. — Белозёров взял ручку и начал рисовать что-то на листке бумаги. — Смотри: раковые клетки отличаются от нормальных по многим параметрам. Метаболизм, экспрессия рецепторов, гликозилирование мембранных белков. Возможно, они создают среду, которая благоприятна для бактерий. Что-то меняется на поверхности клетки — и это позволяет бактериям закрепляться и размножаться.
Александр слушал, чувствуя, как сердце колотится в ушах от восторга. Он сел напротив Белозёрова, взял ручку и написал на листке несколько тезисов.
— Если это так, — сказал он, — то на нормальных клетках бактерии не могут закрепиться. Рецепторы другие, условий нет. А на раковых — есть. Вопрос: что именно меняется?
— Может быть, уровень гликозилирования, — предположил Белозёров. — Или экспрессия определённых белков. Я могу попробовать проверить это на проточном цитометре, если у нас будут образцы.
— Да, — сказал Александр. — Надо собрать образцы, подготовить их для анализа.
Они сидели в лаборатории клеточных культур, обсуждая планы. Белозёров уже начал набрасывать протокол эксперимента:
— Сначала мы должны подтвердить результат на большем количестве образцов. Потом попробовать выделить факторы, которые позволяют бактериям расти. Может быть, это какой-то специфический белок на поверхности раковых клеток…
Грудная клетка расширилась, будто он сделал глубокий вдох после долгого ныряния. Настоящая наука. Когда ты стоишь на пороге открытия и понимаешь, что двигаешься в правильном направлении. Он смотрел на Белозёрова и думал о том, что этот человек — его союзник.
— Я хочу попросить тебя об одной вещи, — сказал Александр. — Если это действительно открытие, мы должны быть осторожны. Пока не поймём, что именно происходит, лучше никому не рассказывать. Сергей Аркадьевич уже проявляет интерес к моим экспериментам.
— Я понимаю, — кивнул Белозёров. — Я никому не скажу. Мы работаем вдвоём.
И в этот момент раздался звонок. Резкий, как удар кнута в тишине. Александр посмотрел на телефон, который лежал на столе Белозёрова. Тот взял трубку, послушал и протянул его Александру с удивлённым выражением лица:
— Вас. Из администрации. Срочно.
Александр взял трубку. Голос секретаря директора был сухим и официальным:
— Александр Павлович, вас просят подойти в кабинет директора. Совещание по режимным вопросам. Срочно.
Он положил трубку и посмотрел на Белозёрова. Тот сидел с блокнотом в руках, держа карандаш над списком анализов, и смотрел на Александра с явным нетерпением.
— Что-то случилось? — спросил он.
— Не знаю, — ответил Александр. — Зовут к директору. По режимным вопросам.
Он вышел из лаборатории, спустился на первый этаж и перешёл в административный корпус. Дождь всё ещё моросил, и мокрый асфальт блестел под серым небом. Он поднялся на третий этаж, постучал в дверь кабинета директора и вошёл.
В кабинете уже собрались: пожилой академик за столом с усталым лицом - директор, его заместитель по хозяйственной части, женщина из отдела кадров и Сергей Аркадьевич. Тот стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на Александра с выражением, которое трудно было прочитать — то ли наблюдение, то ли ожидание. Он явно знал, чем закончится этот разговор.
— Садитесь, Александр Павлович, — сказал директор, указывая на стул. — У нас есть неприятная новость.
Александр сел и ему показалось, что стены кабинета сделали шаг вперед, сокращая пространство до размеров клетки. Директор открыл папку, лежащую перед ним, и начал говорить:
— Роспотребнадзор ужесточил требования к работе с особо опасными патогенами. Нам необходимо обновить санитарно-эпидемиологическое заключение для коллекции. Без него работа с патогенами запрещена. До получения нового заключения все работы должны быть прекращены.
В комнате повисла тишина. Александр смотрел на директора, переваривая услышанное. Он только что стоял в лаборатории Белозёрова, обсуждал протеомный профиль и перспективы открытия, и вдруг всё это становилось невозможно. Закон подлости. Только тебе показали радужное будущее и дали в него поверить, как «Оп!» - его тут же забирают и оставляют с послевкусием опустения.
— Я понимаю, — сказал он наконец. — Что нужно сделать, чтобы получить новое заключение?
Директор протянул ему толстую папку.
— Здесь полный перечень требований. Состояние помещений, вентиляция, системы обеззараживания, журналы учёта, утилизация отходов. Всё по новым стандартам. И, Александр Павлович, вы должны понимать: пока заключение не будет получено, вы не имеете права работать с патогенами. Это прямое указание. Вы обязаны прекратить все эксперименты.
Александр взял папку, открыл её, пробежал глазами по пунктам. Список казался бесконечным. Он закрыл папку и поднял глаза:
— Я понял. Начнем работать.
Сергей Аркадьевич слегка улыбнулся, но ничего не сказал. Александр заметил эту улыбку и почувствовал холодное раздражение. Он знал: Сергей Аркадьевич не просто так стоял здесь. Он был частью этой бюрократической машины, и он явно наслаждался моментом.
— Есть ещё один вопрос, Александр Павлович, — сказал Сергей Аркадьевич, сделав шаг вперёд, и свет лампы упал ему на лицо. — Ваша документация на штаммы. Я просматривал журналы учёта и заметил некоторые несоответствия. Пустые строки, пропуски.
Он сделал паузу. Смотрел на Александра в упор.
— Я хочу получить полный перечень штаммов. Всех. С указанием происхождения, дат, условий хранения. — Голос Сергея Аркадьевича стал тише, но острее, как лезвие, которое приближают к горлу. — Без исключений, Александр Павлович. Я знаю, что есть штаммы, которые не внесены в описи. И я хочу, чтобы вы предоставили их мне. Все.
Александр посмотрел на него. В этом «я знаю» было что-то, от чего внутри застыл холод. Он понимал, что Сергей Аркадьевич знает о неучтённых штаммах и намекает на них. Он вспомнил предупреждение Галины Петровны: «Он ищет их. Он давно и рьяно ищет».
— Мы работаем над этим, — ответил Александр спокойно. — Инвентаризация займёт время. Но теперь, без разрешения на работу с патогенами я не могу проводить полную проверку. Это правило. Сами понимаете.
Сергей Аркадьевич усмехнулся:
— Я понимаю. Но я надеюсь, что вы не забываете о своей обязанности вести полный учёт. Я буду ждать. И я буду проверять.
Он ушёл, оставив Александра с ощущением надвигающейся угрозы. Александр вышел из административного корпуса на улицу. Был конец осени, дождь моросил, небо оставалось серым. Он стоял под навесом, смотрел на корпуса НИИ и думал о том, что только что потерял. Эксперимент, который он так долго ждал, был остановлен. Результаты, которые он начал получать, заморожены. Он не знал, сколько времени займёт оформление заключения — возможно, месяцы. И всё это время он не сможет работать с патогенами.
Зайдя в свой корпус, он поднялся на третий этаж. Белозёров всё ещё сидел за столом, держа в руках блокнот с набросками плана экспериментов. При виде Александра он поднял голову.
— Ну что? — спросил он.
— Эксперименты останавливаются, — сказал Александр. — До получения санитарно-эпидемиологического заключения. Может занять много времени.
Белозёров опустил блокнот. В его глазах мелькнула растерянность, но он быстро взял себя в руки. Он отложил ручку, снял очки и положил их на стол.
— Значит, всё, что мы наработали, придётся утилизировать, — сказал он.
— Да, — ответил Александр. — По правилам, если работа с патогенами прекращается, все биологические материалы должны быть уничтожены.
Белозёров кивнул. Он помолчал секунду, потом сказал:
— Ничего страшного. Я всегда могу вырастить новые клетки. HepG2 и MCF-7 — это не проблема.
Он встал из-за стола и посмотрел на Александра:
— Как только ты получишь своё заключение, я дам тебе новые клетки. Мы повторим эксперимент. На большем количестве образцов. Сделаем всё чисто, аккуратно, с полной документацией.
Александр посмотрел на него. В его голосе не было растерянности — только уверенность. Он говорил так, будто ничего не случилось.
— Спасибо, — сказал Александр.
— За что? — Белозёров пожал плечами. — Это же наука. Эксперименты повторяются.
Они стояли в лаборатории, в тишине, под гул вентиляции. Снаружи моросил дождь, и окна были мокрыми и размытыми, как будто мир за ними терял очертания.
— Займусь всем этим завтра, — сказал Александр.
— Давай, — кивнул Белозёров. — Мы не теряем ничего. Мы просто переносим эксперимент на потом. Когда у тебя будет заключение, мы начнём заново. И сделаем это правильно. Не переживай.
Александр спустился на второй этаж, прошёл в чистую зону, переоделся и вошёл в заразную зону. Он открыл дверцу инкубатора. Там стояли планшеты с их результатами. Он смотрел на них и внутри открылась таже пустота, что и в журнале между В-388 и В-390. Но он знал, что Белозёров прав. Это не конец. Это просто пауза.
Он закрыл инкубатор, выключил свет и вышел из заразной зоны. В чистой зоне он снял халат, сел за стол и открыл блокнот. Написал:
«Эксперимент приостановлен до получения санэпидзаключения. Результаты зафиксированы, но образцы будут утилизированы по регламенту. Повторение — после получения заключения, на большем количестве образцов. В-516 — самый активный. Требуется исследовать механизм. Причина роста на раковых клетках неизвестна. Обсуждено с Белозёровым».
Александр закрыл блокнот. Снова подумал о В-516 и вспомнил Галину Петровну. Он отвернулся, убрал руки под стол и долго сидел, глядя в одну точку.