Глава 7. Осколки чужих жизней

В проеме, вцепившись пальцами в косяк, стоял тот, кого здесь он ожидал увидеть меньше всего - кочегара. Палыч остолбенел, потерял дар речи.
Вглядываясь в его угловатую, высушенную лагерями фигуру, осознал, как напряжение медленно отпускает мышцы. Разум старого сыщика вернулся к нормальному, рабочему ритму.

- Палыч? Ты чего тут? А Артур где? - с любопытством спросил Глеб, с порога оглядывая задымленный кабинет.

- Заходи, раз пришел! Чего в дверях застрял? -окликнул его бывший сыщик.

- Я к директору в крыло поднялся... отгул надо было подписать на пару дней, да на счет угля решить вопрос... - топить скоро будет нечем. Смотрю - дверь приоткрыта, гарью прет и ты... стоишь как будто прирос к месту... Что стряслось?

Старик вместо ответа лишь молча качнул головой, приглашая Глеба в кабинет и сделал шаг в сторону, открывая кочегару полный обзор на глубокую, густую тень под директорским столом. Он переступив порог, заглянул под столешницу из темного дерева и мигом изменился в лице. Парень словно наткнулся на невидимую стену. Его впалая, худая грудь под засаленной майкой судорожно вздымалась.

- Марк... - бывший зэк попятился назад, едва не смахнув рукой пластиковую подставку для канцелярии со стола. - Но как же так? Директор санатория ведь ко мне в котельную впопыхах прибегал, за помощью. Лепетал, что Марк там, в подвале, от страха с ума сходит, кричал, что его хотят убить... Артур ушел без меня, я не мог от котлов отойти, давление скакало. Позже он забегал опять ко мне, сам не свой, говорил, что он сбежал... Мать твою за ногу!

- Его убили. Думаю полчаса назад, именно в те минуты, пока я допрашивал испуганную медсестру на втором этаже. - Палыч говорил быстро, негромко, чеканя каждое слово с ледяным профессиональным спокойствием. - И здесь работал кто-то сильный, жестокий... маразматик! Тот самый, кто искусно ему инсценировал побег... Выманил наружу, перетащил сюда. Нужно понять, кто этот ублюдок!

Запустив руку в карман своей штормовки в поисках зажигалки и сигарет, бывший сыщик наткнулся пальцами на глянцевый уголок. Эта была та самая уцелевшая, чуть обугленная по краям фотография, которую вытащил из камина... Он протянул ее кочегару.

- Посмотри на это. Кто-то пытался сжечь ее в каминном портале вместе с документами Марка. Я едва успел выхватить эту карточку из огня.

Глеб с опаской взял пожелтевшую фотку пальцами, перепачканными угольной пылью. Суровый, матовый свет, пробивавшийся сквозь тяжелые тучи за окном упал на глянцевую поверхность старого снимка. На парня смотрело лицо молодой, непривычно улыбающейся Веры Николаевны из далекого прошлого. На руках она бережно держала маленького Марка. Бывший зэк долго, нахмурившись, всматривался в эту чужую семейную идиллию, и вдруг его дыхание со свистом перехватило. На его лбу проступили крупные капли пота. Но смотрел он не на лица. Его взгляд намертво приковал старинный, необычной ювелирной работы, серебряный кулон в виде причудливо переплетенных таежных ветвей, который красовался на тонкой шеи молодой женщины.

Глеб медленно, словно двигаясь в густом, вязком сне, опустил руку с фотографией, а свободной ладонью нащупал на голой шее цепочку и одним тянущим движением перебросил ее через макушку - кулон при этом тихо звякнул. На ней висел точно такой же, потемневший от времени серебряный кулон. Форма, изгиб каждой серебряной веточки, характерные насечки безвестного мастера - ювелирная работа на шее роженицы с сорокалетнего снимка и на груди кочегара была абсолютно, пугающе идентичной. Взглянув то на кулон, то на снимок, Глеб накинул цепочку обратно на шею.

Палыч перевел тяжелый взгляд с карточки на грудь Глеба, где снова скрылся металл. В сознании опытного сыщика с глухим стуком встало на место последнее, недостающее звено. Подмена. Пазл, который минуту назад казался хаотичной россыпью чужих секретов, складывался в жуткую картину: главврач Вера Николаевна все эти сорок лет растила чужого ребенка, Марка, свято веря, что он ее собственный сын. В то время как ее родная кровь, ее настоящий сын, все это время был скрыт где-то в неизвестности. Кто-то чужой и невероятно жестокий переехал их жизнь катком, поменяв детей местами.
Глеб пошатнулся, его худое лицо мгновенно стало влажным от липкого пота. Он тяжело оперся ладонью о край директорского стола, шумно ловя ртом воздух. Стальной стержень, который годами удерживал его, вдруг с хрустом переломился. Глаза парня стали дикими, пустыми.

- Пошли отсюда, Глеб. На воздух, - Палыч мягко, но крепко перехватил кочегара за локоть, выводя его из ступора. - В таком состоянии тебе нельзя к людям. И главврачу на глаза не смей показываться - все по лицу поймет, что что-то случилось. Выйдя из кабинета, первым делом старик опечатал кабинет директора, держа по привычке медицинский лейкопластырь в кармане. Пока молодой мужчина стоял возле кабинета, Палыч зашел в жилой блок и попросил одного из дежурных обслуживающего персонала закрыть запасным ключом кабинет директора, предупредив его, что дверь опечатана...

Убедившись, что дверь закрыта на ключ, бывший сыщик с Глебом направились в сторону котельной. Туман все еще окончательно не рассеялся. Торопясь, они пересекли пустынный, окутанный сыростью хоздвор, мужчины скользнули в железную дверь и укрылись в котельной. Белесый, пронизывающий туман остался за порогом, а здесь, среди мерного, глухого гула огромных чугунных котлов, тяжелого запаха угля и горящей золы, они наконец оказались в уединении. До вечера было еще далеко. Матовый дневной свет свободно пробивался через открытую дверь и окно, ровно освещая земляной пол, серые стены и клубы пара. Палыч опустился на колченогий деревянный стул возле верстака и поднял серьезные, проницательные глаза на вспотевшего у топки парня:

- А теперь рассказывай, Глеб. Все, что способен вспомнить о своем прошлом. Откуда у тебя этот кулон?

Кочегар опустился на перевернутый деревянный ящик, положив мозолистые ладони на колени. Он долго молчал, глядя на потемневший серебряный кулон у себя на груди, а потом заговорил - голос его в помещении котельной звучал глухо, с надрывом, перекрывая гул пламени в топке:

- Нечего рассказывать, Палыч... Детдомовский я. Сколько себя помню - вокруг только серые стены казенного дома под Иваново. Нас там таких, сирот, как я - было много. По пальцам не пересчитать... А кулон с рождения у меня. Нянечки рассказывали, что из роддома с ним, с этим кулоном в детдом определили, видимо, чтобы позже найти меня. Но меня никто не искал, наверное забыли... Это все, что знаю о себе. А эта главврач... получается моя мать?...

Глеб не договорил, у него перехватило дыхание от дикой, замешанной на ярости боли. В его глазах сейчас плескалась такая первобытная обида, что Палычу стало не по себе.

- Тут такой закрученный узел, парень, что нам его еще развязывать и развязывать. Возможно, Вера Николаевна ломала твою жизнь, Глеб, даже не подозревая, чью именно кровь она уничтожала. Думаю, судьба сыграла с ней злую шутку: она все эти сорок лет оставалась в полном неведении, став безжалостным орудием в чужой грязной игре. И только твой кулон, все это время хранил немую разгадку страшной тайны роддома.

Чтобы как-то заглушить бушевавшую внутри бурю, кочегар резко вскочил, схватил совковую лопату и шагнул к огромной куче угля в углу котельной - ему нужно было занять руки работой, выплеснуть гнев. Худой, жилистый, он с силой вонзил лопату в черную глыбу, собираясь подбросить топлива в прожорливую топку. Но на середине кучи металл лопаты с приглушенным,плотным стуком наткнулся на что-то твердое. Это был явно не уголь...