Убеждения

Я был самым обыкновенным, самым заурядным школьником советской поры. Как и все, я был сначала октябрёнком, потом пионером, потом комсомольцем. Я не был слишком способным учеником, так, «твёрдый троечник», как говорили тогда. Меня это не сильно обижало. Наш город был поделён подростковыми компаниями на зоны, и, как, наверное, всегда в таких случаях бывает, одна зона враждовала с другой. Сходились они порой очень даже серьёзно, но то ли дом мой стоял так, что его трудно было отнести к какому-то определённому району, определённой зоне, то ли мне повезло попадать на время, когда было затишье, — в общем, мне удавалось жить и ни к кому не принадлежать. Чему я вполне рад.
Но вернёмся к школе. Точнее, к тем убеждениям, которые у меня сформировали школа, общество и особенно кинематограф. Кинематограф упомянут не зря. Моё сознание «твёрдого троечника» не очень-то вникало в сложносплетения Гражданской войны. Я понимал, что есть белые и есть красные: красные — наши, а белые — не наши. Само собой, я всегда был за красных. Вот тут-то и вступает кинематограф, скажу сразу — талантливый кинематограф Страны Советов. Какие фильмы: «Адъютант его превосходительства», «Белое солнце пустыни», «Бег», «Тихий Дон», «Бумбараш»! Из всего этого кино я сделал один побочный вывод (кроме основного, что мы абсолютно правы): я сделал вывод, что пленных пытали белые, а красные — не пытали.


Итак, я продолжал жить в своей любимой (да, любимой! И сейчас любимой!) Родине. Где-то пытался работать, где-то пытался учиться. Переезжал из города в город, не будучи обременён семьёй, жил по рабочим общежитиям. В общем, как-то жил. И вдруг начался какой-то шум и гам, и назвали это перестройкой. Ладно, назвали и назвали. Я по своей неженатости и отсутствию сбережений материально почти не пострадал. Про других говорить не буду. Ссориться ни с кем не хочу.
Просто в связи с открывшимися архивами, а главное — людьми, которые эти архивы открыли и информацию из них толковали, случился у меня перевёртыш: стал я очень твёрдо считать, что пленных пытали красные, а белые — не пытали. Полный у меня перевёртыш случился: плохие стали хорошими, а хорошие — плохими.
Прожить мне надо было после этого лет пятнадцать или около того, чтобы заметить: у меня просто одни на других заменились. После того как я это заметил, мне ещё надо было прожить лет семь-десять, чтобы понять: все тогда пленных пытали! Не было тогда здоровых — все были больны.
Дальше-то что, спросите? А я уже сказал: я люблю Родину.