Некуда идти

   Куда только не забрасывает судьба киношников. Например, в колонию строгого режима. Самую что ни на есть строгую зону. «Ничего себе!» — скажете вы.
Не хотели нас пускать, мурыжили долго, и вот мы с камерой и небольшой киногруппой во дворе спецучреждения. Было интересно, примерно — как очутиться внутри экзотического аквариума, среди его обитателей, где все с неподдельным любопытством рассматривают друг друга. На обед для нас даже булочек с пирожками напекли, как у мамы.
— Понравилось у нас? — лукаво прищурясь спросил замполит, видя с каким вниманием я вникал в тонкости «современных исправительных технологий».
— Да, здорово тут, — выпалил я. И осёкся.
— Милости просим, как в кино говорят, — рассмеялся замполит.
— Лучше вы к нам, — вспомнил я продолжение знаменитого диалога.
В разных сценах у нас, помимо актёров, снимались заключённые и «не простые», как я понял. Они были весьма интеллигентны и нарочито участливы. В их поведении чувствовалась некая, странная для сути места, свобода.
Так или иначе, первый съёмочный день прошёл без единой запинки. А в середине следующего у нас сломалась камера. Пока инженеры пару часов колдовали над ней, начальник колонии Виктор Александрович показал мне «автоматизированный пункт», новый корпус и клубную сцену.
— У нас здесь такие маэстры чалятся. Даже драматург целый имеется и режиссёр! Каждый оступиться может. Поначалу никак привыкнуть не могут, страдают. А потом привыкают, как к дому родному. И на воле тоскуют. Даже письма, не поверите, пишут. Мне, например. Не пионерский лагерь, конечно, но... Воспоминания добрые, в основе своей. Всё плохое забывается, как говорится. У нас тут, кстати, зона неплохая, на самом деле. Паритет.
— А что это? — поинтересовался я.
— Не мне говорить. Не положено по статусу, но другие скажут, что у нас, так сказать, «комфортно».
— Мне тут рассказывали, что на северах где-то зона одна есть, так там пахан на личных «Жигулях» по ней ездит. Может такое быть? — попытался я подтвердить байку, рассказанную светиками по дороге в колонию.
— У нас нет.
Мы стояли на верхнем этаже здания в виде башни, откуда можно было обозревать всю территорию «строгой» зоны.
— Товарищ майор, к вам третий раз просится заключённый Буров, — доложил молодой парнишка в лейтенантской шинели.
— Буров?
— Так точно.
— Как на иголках человек сидит, — сказал он мне про зэка Бурова. — Сейчас увидите. Тот ещё супчик. Нигде мужику не сидится. Ни здесь, ни дома.
— Разрешите обратиться, гражданин начальник, заключённый Буров Евгений Степанович прибыл по вашему вызову.
Человек лет сорока в новом ватнике, живыми, будто немного пьяными глазами смотрел на нас с неким щенячьим восторгом.
— Кто тебя вызывал, Буров? Почему ты по зоне шляешься, словно вольнонаёмный? Как это понимать?
— Гражданин начальник, я это... Я всё. Освободился сегодня.
— Как освободился?
— Просто документы канцелярия не выдаёт, а я это... Закончился мой срок. Разберитесь, пожалуйста.
— Буров, ты вроде с образованием у нас. Я тебе ещё неделю назад растолковывал. Сегодня у нас 24-е декабря?
— Двадцать четвертое! — радостно подтвердил Буров.
— А завтра какое у тебя декабря, Буров?
— Так двадцать пятое, Виктор Александрович.
— Ну... Вот завтра и выходи на волю, на здоровье.
— Как же так? — обиженно заверещал Буров. — Срок закончился, а мне ещё целый день сидеть?
— Господи, за восемь лет не вычил свой срок! По двадцать четвёртое — вклю-чи-тель-но! Это твой крайний день в колонии. Поздравляю! Никто тебя не выпустит досрочно, пойми. Никто не возьмёт на себя такого права.
— Гражданин начальник, Виктор Александрович, да я же с ребятами простился уже, «выписали» меня по всем законам и правилам. Да мне даже спать негде. Целую ночь где чалиться? И матрас я сдал, и бельё.
— Эх, Буров, ошибочка вышла. Вот куда ты торопишься, скажи мне на милость? У меня ты токарь и слесарь знатный. И зэк приличный. А там, на воле, кто ты есть, Буров? Никто! Воля, воля! Там для тебя — есть неволя, Буров. Жена тебя бросила лет пять назад? Ты даже писем от детей не получаешь. Мать умерла от горя и позора, который сыночек родненький учинил.
— Откуда, почему вы всё знаете про меня, Виктор Александрович? Я же простой зэк.
— Работа такая, Буров, всё знать про вас. Думаешь, Евгений Степанович, я не человек уже, раз вами руковожу: разгильдяями, бандитами, грабителями, душегубами...
— Спасибо, Виктор Александрович, можно идти? Но завтра, чур, отпустите? — чуть не порвал ухо шапки трясущимися от волнения руками Буров.
— Вот вам драматургия! Настоящая трагедия! Не то, что ваше кино, — словно декламировал начальник.
— Что с ним дальше будет? — посмотрел я в его глаза.
— Завтра, ручаюсь, выпорхнет, как птица из клетки. Сядет в автобус, — показал он в окно, на остановку у ворот учреждения, — и помчится в места родные, в свой Торжок. Будет долго бродить по городу, напьётся, найдёт какую-нибудь трубу теплотрассы для ночёвки, отоспится, погуляет с размахом, насколько средства позволят. Потом какого-нибудь беднягу вечерком к стенке прижмёт, да так, чтобы на строгую статью набрать очков.
И обратно «домой» — в колонию родную. Больше некуда идти.
— Как-то бесчеловечно всё, беспросветно, — печально сказал я.
— Так жизнь она такая. Не мы человека в заключении держим. Он сам себя заключает и решает — какая она, его воля...