Триктрак Дэвида Юма

Зимой 1739 года в Лондоне вышла книга, которую почти никто не купил. Написал её шотландец лет под тридцать, Дэвид Юм, и в одном месте он поставил на себе опыт, доступный каждому: заглянул внутрь, чтобы застать там себя.

Не мысль, не чувство, не ощущение в теле — а того, кому всё это происходит. Юм вошёл, по его словам, в самую глубь того, что называл собою, и всякий раз натыкался лишь на какое-нибудь отдельное восприятие: тепло или холод, свет или тень, любовь или ненависть, боль или удовольствие. Себя без восприятия он поймать не мог и ничего, кроме восприятия, не находил. Смотрящий ускользал за то, на что смотрел. Отсюда Юм вывел: возможно, никакого «я» и нет, а есть лишь пучок восприятий, сменяющих друг друга с невообразимой быстротой, и то единство, которое мы себе приписываем, мы к этому пучку добавляем сами.

Легко счесть это промахом неумелого взгляда: пригляделся бы получше — и поймал бы. Но промах не в умении, и это видно из довода строже юмовского. Искать себя — значит навести внимание внутрь и что-то там рассмотреть. Но чтобы, рассмотрев нечто, опознать его как себя, надо уже знать, что такое «ты», уже быть собой для себя, — иначе найденное осталось бы просто ощущением, и нечем было бы пометить его как «моё». Значит, внутренний взгляд не создаёт того, кого ищет, а уже приносит его с собой. Полвека спустя это отчеканит немец Фихте: себя не найти позади своих переживаний, потому что само искание уже стоит на том, что ищет. Взгляните, как вы узнаёте себя на фотографии: не сличив карточку с образцом — образцом служит ваше представление о себе, а оно у вас уже есть. Узнавание не добыло вас, оно проявило то, что и так было.

Юм не остановился на полдороге, а пошёл за своим скепсисом до конца — и тот привёл его к обрыву. К концу первой книги «Трактата», среди прочего лишившись и себя, спокойный анализ вдруг срывается в исповедь человека, у которого под ногами исчез пол. Он пишет, что охвачен безотрадным одиночеством, что кажется себе каким-то странным диким чудищем, которое, не умея слиться с обществом, изгнано из всякого человеческого общения и брошено всеми. Своё состояние он называет философской меланхолией и бредом. Молодой человек, рассудком упразднивший, среди прочего, и собственное «я», едва не сломался о то, чего не нашёл.

И вот что его вытащило. Не новый довод — доводом эту яму не засыпать. Его вытащила обыкновенная жизнь. «Я обедаю, я играю партию в триктрак, я беседую и веселюсь с друзьями», — пишет он; а когда после трёх-четырёх часов такого развлечения он хочет вернуться к своим умозрениям, они кажутся ему до того холодными, натянутыми и нелепыми, что войти в них снова недостаёт духу.

Здесь лежит то, что за красотой сцены легко проглядеть. Себя Юм поймать не смог — но обеденный стол, кости триктрака, лица друзей он ловил безотказно. Провал был строго односторонним. Смотрящий не может поймать себя, потому что он и есть смотрящий; но из этого ничего не следует о тех, на кого он смотрит, — их он видит превосходно. Больше того: именно они, а не рассуждение, вернули его к жизни. Мир, не поддавшийся взгляду внутрь, оказался цел и твёрд ровно там, куда взгляд был направлен наружу.

Это спасает от двух перегибов, в которые падают, дочитав про исчезнувшее «я». Первый: «раз себя не поймать — значит, никого и нет». Перебор: некому было бы падать в отчаяние и не для кого держалась бы вся картина. Второй, более коварный: «раз в основании меня провал, то и в самом бытии дыра». Перебор ещё больший: слепота смотрящего к себе не говорит ровно ничего об устройстве того, на что он смотрит. Из «я не вижу собственного глаза» не следует ни что глаза нет, ни что вокруг темно. Триктрак Юма — тому доказательство: доска стояла на месте.

За двести лет к юмовскому опыту прибавилось объяснение, отчего же себя не поймать, — и оно не про дыру, а про то, что искали не ту вещь. «Я» не попадается среди содержимого сознания потому, что оно не одна из вещей, а то, что все эти вещи — чьи-то. Видя дерево, вы не проделываете отдельного действия, чтобы заметить, что видите именно вы: переживание уже дано от первого лица. Искать такое «я» среди ощущений — всё равно что искать точку зрения среди предметов, которые с неё видны.

А нейронаука добавила, что это «чьё-то» мозг не получает готовым, а собирает. В 1998 году поставили простой опыт: руку человека прячут, на видное место кладут резиновую и синхронно поглаживают кисточкой обе — и через минуту человек чувствует резиновую руку своей, а замахнись на неё — вздрагивает. Чувство «это тело — моё» оказывается сборкой из совпадающих сигналов, и её можно пересобрать вокруг подделки. Такую сборку — модель себя — мозг держит прежде всего затем, чтобы вести тело изнутри: следить за голодом, за биением, за тем, тепло ему или дурно. «Я», которое Юм шёл ловить, не отыскивается среди восприятий по той же причине, по какой условных значков на полях карты не найти среди нарисованных на ней городов: они не изображены на карте — ими карта нарисована. И заметьте: ни резиновая рука, ни карта не отменяют мира. Они объясняют, почему не находится смотрящий, а не превращают увиденное в туман.

Оттого и выходит, что чем упорнее ищешь, тем вернее не находишь: ищущий и есть искомое. Глаз не увидит себя, обернувшись, — всё, что он тогда увидит, будет уже не глазом, а ещё одной увиденной вещью. Но всё остальное он видит прекрасно, и это не изъян, а цена зрения. Юм не поймал себя и едва не пропал; вытащила его партия в триктрак — тот самый мир, который ловится. Себя вы тоже не застанете. Разверните взгляд к тому, что застать можно: там, а не позади собственных глаз, вы и живёте.