Лосиха

     Барыня-травница

    Барыня Анна Петровна, молодая жена лосихинского помещика Порфирия Ивановича, оказалась странненькой. Крестьяне не знали, как её встречать: надо бы в пояс кланяться, но барыня при этом так сильно конфузилась и краснела, что крестьяне оставались в недоумении – и со временем кланяться перестали. 

  Откуда Порфирий Иванович привёз  невесту – никто в Лосихе не знал. Пробовали расспросить дворовых – да те лишь плечами пожимали: знамо дело, барин им не докладывает, где с барышнями знакомится. А спросить боязно: не понравится любопытство – вмиг отошлёт на полевые работы; либо, того хуже, погонит на конюшню за розгами. Неугодных крепостных Порфирий Иванович сёк самолично – и не без удовольствия.

   Молодая барыня только и знала, что бродить по окрестным лесам с холщовой сумой и ножницами – собирала всякие растения, корешки да грибы.

“Видать, наша-то – ведьмица,” – с уважением говорили в деревне, – да как бы новой Лосихой не стала…”

 Сказки про местную Ведьму-лосиху – из-за которой пошло название деревни – крестьяне нашёптывали детям сызмальства: дескать, будешь без спросу в лес бегать – утащит тебя баба со светящимися рогами, первым делом утопит в болоте, а затем заставит  себе служить, пока не поймает нового младенца.

    Анна Петровна в сказки про Ведьму-лосиху не верила. Соседским помещикам она охотно сообщала, с чего началось её увлечение ботаникой и лекарским делом: в детстве в руки ей случайно попался  справочник обрусевшего немца-аптекаря Штайна, где подробнейшим образом были описаны и зарисованы все полезные растения Тверской губернии. Девочка загорелась жаждой знаний; что-то разузнала у своей старой няньки Марфы, что-то – постепенно переняла от деревенских старух.

 Собранными травами молодая барыня пыталась лечить своих крепостных –  от поганой парши, от кашля, от колотья в боку... Да где там! Крестьяне смотрели исподлобья и только отбрехивались:

   – Не носи ты нам, матушка, эти цветки поганые: только нехристи да звери дикие их в лесу берут. Ты лучше скажи средство от дурного глазу. От него все болезни-то!

  ...Долго-долго у барыни не было детей.
Анна Петровна сильно страдала, чахла, да  знай играла на своем фортепьяно. И пела грустно, словно райская птица Сирин.


      Авдотья 

  У мужа её, Порфирия Ивановича, в Лосихе была дочь Авдотья двух лет от роду –  от крепостной Матрёны, жены кузнеца Емельяна. Все деревенские знали, кто настоящий отец: на щеке девочки с левой стороны от рождения красовалось лиловое пятно, словно младенец ладошку приложил. Отметина – точь-в-точь как у самого барина.

    Матрёна дочь не любила: почти не кормила; била за всякую провинность. Услыхав об этом, барыня как-то раз пришла в дом кузнеца и попросила:
  – Отдайте мне ради Христа вашу старшую девочку. Я выращу как свою. Мне-то Бог детишек не даёт.

Матрёна совершенно не боялась молодую барыню – уж больно та была кротка и незлоблива.

  – Видно, грех на тебе какой, матушка, – строго сказала она, качая младшего сына.
  – Видно, грех, – кротко согласилась Анна Петровна.
  – Так ты бы, матушка, по лесам не шастала, а то тебя поймает демон-лесовик, и станешь ты, родимая, новой здешней Ведьмой-лосихой. Будешь с рогами ходить да путников с пути сбивать... Сходи лучше ты к попу Агафону в Терентиху, он тебя отчитает, из тебя лиходейка-бездетница вмиг выскочит!
 – Схожу, Матрёнушка. А Авдотью-то свою отдай, она же тебе не в радость.
 – Да забирай, родимая.
Матрёна кивнула на лавку, где в самом тёмном углу скорчилась худенькая девочка.
 – Пойдёшь со мной, милая? – нежно спросила Анна Петровна.
  Малышка молча кивнула.

   …Барыня звала девочку Дуняшей и возилась с ней сама – никаких нянек не подпускала. Учила играть на фортепиано, петь романсы, вышивать гладью. Дуняша росла умненькой, послушной, очень пригожей – кабы не отметина на щеке, то и вовсе слыла бы первой красавицей.

    Порфирий Иванович – хоть и не отрицал отцовства – к малышке относился совершенно не по-отечески: в гостиную при гостях не пускал, нанимать учителей и бонн наотрез отказался. Да и вольную Авдотье давать не стал.
   – Она же твоя дочь, Порфирий! – иногда  уговаривала его Анна Петровна, –  и моя тоже. Я её люблю как родную.
  Порфирий Иванович – по своему обыкновению – не отвечал, только смотрел на жену тяжело, враждебно.

    Было ясно без слов: молчи, убогая!

  Анна Петровна начинала тихонько плакать и уходила – в лес, в лес, там никто не глядит исподлобья, не попрекает бесплодием... И маленькую Дуняшу  уводила с собой на целый день. Учила различать и собирать разные травки да ягодки.

   Охотник

   Так прошло ни много ни мало – лет пятнадцать. Авдотья к семнадцати годам расцвела – кровь с молоком, а барыня – как оно и должно быть – состарилась да подурнела. И вот, когда никто уж не ждал, барыня вдруг оказалась на сносях. Слыхано ли это?

  Домашние крепостные бабы шептались: видать, сам демон-лесовик ей пособил. Порфирий Иванович эти разговоры слышал – и хмурился пуще прежнего. Не ласкал жену, не баловал, говорил: сперва роди.

     Авдотья радовалась за барыню: наконец-то у неё будет свой ребёночек! А у неё, Авдотьи, – маленький брат или сестра.

Анна Петровна передвигалась тяжело, в лес ходить перестала, и Авдотья по весне начала травничать сама, без провожатых.

   ...Как-то раз, глубоко задумавшись, она собирала первоцветы на лесной опушке. К полудню начало припекать. Авдотья уже подумывала, что пора идти домой, присела отдохнуть на поваленную берёзу – и тут в ближайшем ельнике послышался шум. Под ноги Авдотье выскочил перепуганный заяц, а вслед за ним из травы высунулась рыжая  морда легавой собаки.

 – Кыш отсюда! – строго сказала Авдотья собаке, – это мой зайчишко, не отдам!
Зверь прижался к её ногам и мелко трясся всей шкурой.

Собака разочарованно фыркнула: "Ну и ешь его сама, раз такая жадная!" – и вновь скрылась в зарослях.
    – Гретхен, где добыча? – спросил низкий мужской голос.
Косой –  словно понял слова – ещё сильнее прижался к Авдотьиным ногам.
   – Беги-ка пока что в лес, – шепнула ему Авдотья, – я их отвлеку.

  Заяц обрадовался, встрепенулся  и резво поскакал в чащу. Кусты вновь затрещали, на поляну вслед за псом вышел молодой охотник. Авдотья только глянула на него – и вмиг прикрыла руками щёку с отметиной, хотя обычно про своё родимое пятно даже не вспоминала. 
    – Доброго утречка вам, барышня!  – весело сказал молодой человек, – вы кто ж такая будете? Дочь Порфирия Ивановича?
    – Я – Авдотья, крепостная, – строго сказала девушка.
   – А одета ты не как крепостная, — усмехнулся охотник, – да и рассказывали мне недавно, что у Порфирия Ивановича растёт приёмная дочь.
   – Идите, барин, своей дорогой, – неприветливо ответила Авдотья.
   А сама испугалась: а вдруг и впрямь уйдёт?
Она по-прежнему прижимала руку к щеке и чувствовала, что другая щека — правая — стремительно краснеет: незнакомец ей понравился с первого взгляда.
  – А я – Иван Григорьевич Бобров, – молодой человек не обратил ни малейшего внимания на холодный тон Авдотьи. –   Охотник. Немного поэт. Гощу нынче у помещика Степанова в охотничьем домике, на всё лето здесь поселился.

    Он разглядывал Авдотью в упор, с искренним интересом, явно не веря в её крестьянское происхождение. Однако спорить не стал, перешёл на менее официальную речь:

 – Что ж ты, Авдотья, одна в лесу делаешь? Грибов нет, да и земляника не поспела…

   – Что делаю – рассказать могу, да поймёте ли вы? Травки разные собираю, а этими травами потом людей лечу – от кашля, от зубной боли…

   – Ого, да ты, значит, местная ведьма-травница? Я-то думал, что травки только старухи собирают, а ты вон какая: молодая да красивая!

   – Что молодая – это да. Да только это дело поправимое, успею состариться. А что красивая.... Смотри-ка сам, барин... Недаром ты меня ведьмой прозвал.

   С этими словами Авдотья решительно убрала руку от лица. На ярком утреннем солнце лиловую отметину-ладошку было видно особенно хорошо.

Иван слегка отшатнулся, сдвинул брови.

    – Видишь, какая я красавица, – сказала ему Авдотья, – разве страшно мне в лес ходить? Никто на меня не польстится. Даже медведь убежит…
    Иван глянул ещё раз – повнимательнее – на Авдотьину отметину, хотел что-то сказать – да почему-то передумал; пронзительно засвистел, подзывая пса.
  Внезапно – словно по его свисту – налетел холодный ветер, лес взволнованно зашелестел.
   – Пойду я, Иван Григорьевич...– сказала Авдотья, поёживаясь, – мне до дому отсюда ой как далеко, боюсь, под дождь попаду.
   Охотник задумчиво кивнул, махнул Авдотье рукой на прощание. 
 – А с родинкой ты ещё краше, Авдотья! – крикнул он, когда девушка уже почти скрылась за поворотом тропинки, – приходи сюда снова, как выдастся пригожий денёк! Я буду ждать!
 
      Игоша

   Вернувшись домой, Авдотья узнала, что барыня в её отсутствие разрешилась от бремени раньше срока.

 – Не ходи к ней, родимая, – приказала бабка-повитуха, когда Авдотья попыталась потихоньку проникнуть в спальню

 – Почему? – спросила девушка.

– Ребёночек у барыни родился без рук-без ног, да сразу помер. Не успели окрестить сердешного... Теперь, видать, он новым Игошей станет.  Озоровать в дому начнёт.

   – Ох, как же это?

   – Да вот так, милая. Когда такое дитё рождается и помирает – оно становится бесёнком,  селится в печной трубе да плачет там.

     Авдотья прижала руки к губам, сдерживая стон. Молча развернулась и побрела по лестнице – в свою светёлку на чердаке; принялась разбирать собранные травки.
     К вечеру родильница умерла.  Вспомнив перед кончиной про Авдотью, барыня позвала к себе грамотного крепостного Федьку и написала приёмной дочери вольную.

    ...Без Анны Петровны жить стало трудно. Порфирий Иванович смотрел на дочь волком, словно та была виновата в смерти барыни. Но из дому не гнал – и на том спасибо…
      В печной трубе – как и предсказывала повитуха – поселился бесёнок. Он тоненько выл по ночам, гремел горшками на кухне, путал нитки крепостной швеи Маруси.
    – Ишь, нехристь, – сердилась Маруся, – надоть позвать попа, чтоб окропил дом!
    – Не зови, Марусенька, не гони Игошу из родного дома, – говорила Авдотья, – это же мой братец маленький плачет да озорует... Жалко его... Сиротинушка…
    Сидя июньскими лунными ночами у окна в своей комнатке, она вспоминала свою единственную встречу с охотником Иваном – как он посмотрел да что сказал. Если Игоша начинал завывать в трубе особенно горько, она шептала:
   – Не плачь, не плачь, братец, не плачь,  мой маленький... Я придумаю, как тебе помочь.
      На Троицу, ближе к вечеру, Авдотья отправилась на лесной ручей – собирать цветущую мяту.  Ноги сами понесли её в сторону охотничьего домика – а вдруг ещё разок получится с Иваном повстречаться?

      Дошла по тропинке до сторожки. Домик стоял тих и тёмен.  Авдотья села на пень да загрустила: вспомнила Анну Петровну.
Кто теперь, без барыни, приласкает её? Кто уложит ей косу вокруг головы, скажет нежно: "Спой,  мой свет, песню про соловушку"?
   – Спой, мой свет, песню про соловушку...  – прошелестел ветер в ветвях старых сосен.
 – Анна Петровна…
 – Ах, сколько ж я тебя просила, милая, чтобы ты меня маменькой называла...
     Авдотья заоглядывалась – где же барыня? 
  – Маменька... Вы же умерли…
  – Я умерла, мой свет, да не совсем... Не могу я оставить нашу землю грешную, пока мой сыночек здесь один-одинешенек мается...  Как же я покину маленького? Вот и не могу я упокоиться с миром. Вишь, какая стала…
    С этими словами перед Авдотьей явилась барыня – да не барыня вовсе, а чудо лесное. Лицо красивое, белое, волосы рыжие; над  головой – светящиеся рога, как у лося-самца. А тела и вовсе нет – только лицо: вылитая  Ведьма-лосиха... Много раз Авдотья слышала от крестьян про это диво дивное. Но барыня?!
     Авдотья – как ни страшно ей было увидеть покойницу – всё же обрадовалась: сильно тосковала по родной душе.    Маменькой при жизни ни разу не назвала, но любила куда больше, чем родную мать Матрёну.  А потому встрепенулась, смахнула со щёк слёзы и воскликнула радостно:
   – Маменька, милая, как же я рада тебя хоть одним глазком увидеть!
  – И я тебе рада, доченька. Только тяжко мне здесь, на земле, оставаться.
  – Ох, маменька, маменька...
  – А ведь не хотела я такой судьбы, Дуняша! Ты же помнишь, как я усердно Богу-то молилась, ни одной воскресной службы отродясь не пропустила?
 – Помню,  маменька...
Авдотья почувствовала, что по лицу вновь потекли слёзы.
 – Помоги мне и братику своему, молю тебя!
– А как я могу помочь вам, маменька?
–  Было мне видение: упокоюсь, как только сыночек мой будет окрещен.  А как мы с младенцем на небеса попадём  – так и у тебя дела на лад пойдут. Выйдешь ты замуж за хорошего человека, родишь детишек красивых, здоровых…
    – Барыня, матушка, я помогу тебе. Скажи мне только, что я должна сделать?
   –  Возьми из моего сундука деньги, десять рублей, купи двенадцать золотых крестиков и раздай по избам, где есть младенцы. Да поклонись от меня иконе двенадцати апостолов – пусть они за моего сыночка помолятся. Родился он на Николая Чудотворца, там пусть на небе зовётся Николенькой. Как только Николенька попадёт в рай – так и я смогу этот мир вслед за ним покинуть.
  – Ох, маменька, на кого ж ты меня бросаешь, родимая?  – заплакала Авдотья.
 – А на кого – это ты скоро увидишь да обрадуешься! – призрачное лицо расплылось в доброй улыбке. И вмиг пропало.
 Авдотья встала с пенька и пошла в усадьбу – выполнять просьбу Анны Петровны.

     Сундук

   Сундук в спальне Анны Петровны стоял запертым. Авдотья проникла в спальню барыни на заре; достала из-под коврика ключ – знала, куда барыня его прячет; открыла сундук и взяла десять рублей. В этот момент в комнату вошел Порфирий Иванович.
   – Ты что это тут делаешь, негодница ?! Кто тебе разрешил в сундук лазить да деньги оттуда таскать? – закричал он с порога.
Авдотья поднялась с колен и стояла перед отцом молча, не зная, как оправдаться.
 – Ты думаешь, жена моя тебе вольную дала, так я тебя за воровство не накажу? Пойдешь на конюшню, Ивашка тебя выпорет,  а после того я тебя за него замуж отдам!
   – Да, барин, – сказала Авдотья тихо.
   – Ну-ну, так иди на конюшню,  – Порфирий   Иванович прищурился и чуть посторонился, пропуская Авдотью. Та прошла мимо него, покорно склонив голову; монеты она крепко сжимала в кулаке. А как только очутилась за порогом комнаты – стремглав понеслась вон из дома.
  – Куда?! – грозно крикнул барин, – а ну вернись!
   Но Авдотья даже не оглянулась: выскочила во двор и перепуганным зайчишкой понеслась к воротам; добежала до деревни, а там – прямиком в церковь; что есть силы заколотила в дверь поповой избы. У заспанной попадьи она купила двенадцать золотых крестиков – и сразу пошла по избам, где были младенцы.

   Заглянула и в дом родной матери – у той как раз недавно родился седьмой сын. Матрёна встретила дочь неприветливо, словно нелюбимую падчерицу. Крестик с поклоном приняла, но к столу – подле сыновей и мужа – не усадила… 
    К полудню Авдотья раздала одиннадцать крестиков. Младенцев в деревне больше не было, и она призадумалась. Волю барыни нужно выполнить до захода солнца, но где же взять ещё одного ребёнка? Кого бы спросить?

 “Пойду в соседнее Кукушкино, – сказала она самой себе, – там Прасковья, жена мельника, недавно разрешилась от бремени. Да через три дня после этого в озеро кинулась – муж-то её, Никодим, с зимы пропал без вести. Видать, любила она его сильно… А ребёночка бабка с дедом теперь пестуют…”
 С Прасковьей Авдотья была знакома: не раз встречала на лесной тропинке, когда ходила на Кукушкинский луг за зверобоем. 

   …Солнце припекало, но от темной извилистой Песчанки веяло прохладой. Авдотья шла и думала про мельничиху: каково это – утопиться? Что ты ощущаешь, когда в

отчаянно хочешь вдохнуть и понимаешь, что предыдущий вдох был последним?
Разве плохо это – слушать шум ветвей и журчанье воды? А шмелиный гуд  и сладкий дух таволги?

   Где-то в лесу безостановочно тосковала кукушка. Авдотье осталось пройти совсем немного – самый густой и тёмный участок леса. Как только она вошла в чащу, размеренное кукование вдруг сменилось печальными женскими вздохами: “Ох-ох, ох-ох!”
  “Кто же это так горько вздыхает?– подумала Авдотья, – разве что Прасковьюшка-утопленница?”
   – Ох-ох, да, Дуняша, это я…
На куст перед Авдотьей уселась серая птица с печальными глазами.
    – Прасковьюшка… Бедная моя, как же так?!
   – Ах,  Дуняша, сама не знаю. Как родила я дочку – такая грусть-тоска на меня напала… Не могу тебе сказать… Сама не помню, как в речку бросилась… Теперь вот видишь – век мне здесь куковать. Подбросила я, вишь, свою ненаглядную доченьку Анюту бабке с дедом. Потому и стала после смерти кукушкой.
  – Горе какое… Чем же помочь тебе, Прасковьюшка?
 – Помолись за меня перед иконой Николая Чудотворца. Может быть, он простит меня да отпустит на небо…
 – Помолюсь… – тихо сказала Авдотья, – и крестик золотой твоей Анютке на счастье отнесу. Это подарок от барыни Анны Петровны.
 – Спасибо тебе, Дуняша! А сама-то берегись: Порфирий Иванович по лесу с собаками рыщет, хочет тебя поймать!  Не ходи дальше по этой тропке, иди по воде вдоль берега…– с этими словами кукушка вспорхнула с поваленного дерева и скрылась.

  Вдали послышался собачий лай. Авдотья  скинула башмачки, подхватила подол и резво спустилась к Песчанке, спряталась в  зарослях осота. И вовремя: на тропинку выскочили псы Порфирия Ивановича, науськиваемые конюхом Ивашкой да псарём Ильюшкой. Собаки шумно рыскали по лесу, вынюхивали следы беглянки, но лишь только сунулись к воде – из кустов прямо на них выскочил большой серый заяц – и, петляя,  помчался прочь, в чащу. Собаки, конечно же, ринулись за ним и быстро скрылись из виду.

   Авдотья – ни жива не мертва – дождалась, пока шум погони немного удалится и тихонько побрела по мелководью, нагибаясь и прячась за густыми прибрежными травами.

 …Дом мельника стоял пустой, осиротелый, и Авдотья, минуя его, сразу побежала к избе, где доживали свой век старые родители Прасковьи.

  – Чего надо? – бабка Аксинья вышла на крыльцо, правой рукой прижимая к себе туго запеленутого спящего младенца.
  – Я крестик золотой принесла, – ответила сказала Авдотья, – возьмите, это для вашей внучки Анютки.
  Она протянула последний крестик Аксинье.
 Та нахмурилась, свободную левую  руку спрятала за спину.
    – Не нужен нам твой крестик. Ты – бесовское отродье. Шатаешься по лесам да знай порчу наводишь. Небось с твоей порчи моя Прасковьюшка и побежала топиться!
     Тут баба завыла во весь голос, Анютка проснулась и заплакала. На шум из избы вышел дед Пётр, нахмурился и приказал:
 – А ну, бабы, кончай голосить! Никак Авдотья к нам пожаловала?
    Аксинья и малышка примолкли.
    –  Ну-ка сказывайте, что у вас за шум тут?
Авдотья сделала шаг вперёд и протянула Петру свой дар.
– Возьмите, дедушка, крестик для внучки. Это покойная барыня, Анна Петровна, велела передать. Берите, не сомневайтесь. Я сегодня уже одиннадцать крестиков раздала. 
 – Ну, коли так, то благодарствуем! Возьми, Аксинья, крестик, да не смейте больше тут шум поднимать. Храни тебя Бог, Авдотья!

 Авдотья молча поклонилась, развернулась и отправилась в обратный путь.

    Свет в оконце

  В Лосиху она добралась на закате. Зашла в пустую церковь, горячо помолилась в перед образами, а особенно – перед суровым ликом Николая Чудотворца:

   –  Молю тебя, всеизрядный Отче-заступник,  защити моего маленького братца Николеньку, помоги ему попасть в царство Божие! И барыню мою, Анну Петровну, забери к себе в рай, не дай ей вечно Лосихой по лесам шататься… Ведь она – блаженная, наша барыня! Всю жизнь только добро людям творила. Кому как не ей обитать на небесах с ангелами? И Прасковьюшку, Отче, прости да помилуй! Раскаялась она в своём страшном грехе…

И почудилось усталой Авдотье, что святой глядит уже не так строго. И кивает ей с иконы: дескать, не беспокойся, милая, всё будет хорошо…

Выйдя из церкви, Авдотья призадумалась: что делать дальше? Возвращаться в усадьбу, чтобы её позорно выпороли на конюшне, как крепостную?  Нет, уж лучше сгинуть на болоте… В грусти и задумчивости девушка добрела  до знакомой опушки, собирая по обочинам тропинки спелую землянику. 

    Вечерело. В окошке охотничьего домика зажегся огонёк. Авдотья издали глянула, но подходить к дверям не стала, села на знакомое поваленное дерево и заплакала.

  – Маменька, маменька, – позвала она тонким голосом, – покажись мне, родимая!
    В тот же миг перед ней явилось огромное лицо барыни со светящимися лосиными рогами.
   – Здравствуй, Дуняша, доченька моя милая.
  – Я выполнила твой наказ, маменька:  купила двенадцать золотых крестиков да раздала их крестьянским детям.

  – Спасибо тебе, Дуняша. Погляди-ка: мой сыночек да твой братик теперь со мной! Рядом с лицом барыни-лосихи появился крошечный лосёнок с младенческим лицом. Он смешно перебирал ножками,  пытаясь подпрыгивать на месте.

   – Маменька, а как же вы попадёте с братиком на небо? – растерянно спросила Авдотья.

 – А вот как третьи петухи пропоют, так нам  явится архангел с золотыми крылами, да и позовёт нас с собой.  А пока мы в лесу скроемся, побродим с сыночком вместе немного, – ответила Лосиха ласково. – А ты, дочка, не мёрзни, поди-ка постучи в окошко к Ивану-охотнику. Чую: нравится он тебе, да и он только знает, что вашу встречу вспоминать. Иван тебя не обидит. Позовёт венчаться – не отказывайся, ступай смело.

   – Хорошо, родимая, сделаю, как ты говоришь, – Авдотья поклонилась приёмной матери. Вытерла слёзы передником.

   И пошла через опушку – на свет в оконце охотничьей избы.