Кот Зефир и человеческий мир

Меня зовут Зефир. И нет, это не из-за моей воздушной легкости или сладости нрава. Всё банально просто, Егор – мой человек, этот высокий, немного сутулый экземпляр гомосапиенс, с вечно растрепанными волосами и пристрастием к старому джазу – просто нашел меня однажды, тогда еще совсем мелкого, в коробке из - под зефира. Я же просто Кот. С большой буквы. И мои усы – это антенны, улавливающие вселенскую тоску и радость в отдельно взятой двушке на окраине города.
Егор, мой подопечный, существо удивительное. Он работает фриланс-иллюстратором, что на моем кошачьем языке означает: он много пялится в светящийся прямоугольник, иногда бормочет что-то нечленораздельное и пьет слишком много горькой, пахнущей обжаренными зернами жидкости. Иногда он пропадает на кухне, пытаясь соорудить нечто, что, по его словам, является «фуа-гра для бедных», но на деле чаще всего превращается в подгоревшую субстанцию с запахом отчаяния. Я же, следуя древнему кошачьему принципу невмешательства (и, чего греха таить, из соображений самосохранения), обычно отсиживаюсь в безопасном отдалении, наблюдая за этим кулинарным перформансом с философским равнодушием.
Мой день начинается с ритуального вылизывания, затем – инспекции квартиры. Пыль на подоконнике? На месте. Прошлогодний фантик от конфеты под диваном? Тоже. Мир стабилен. Затем я занимаю свой пост у кухонного окна, откуда открывается лучший вид на человеческую драму. За окном – типичный московский двор-колодец. Старые "хрущевки", скрипучие качели, где по вечерам курит молодежь и бесконечные соседи.
Вот старик Вася, наш сосед сверху, в который раз поливает свои карликовые огурцы на балконе. Он всегда что-то бормочет им, а иногда и вовсе предлагает Артему свои "огурчики с дачи", от которых пахнет не столько укропом, сколько экзистенциальной грустью. Егор вежливо берет, но никогда не ест. Я подозреваю, что они используются для тайных ритуалов отпугивания злых духов дедлайнов.

Егор, тем временем, сидит за своим «светящимся прямоугольником», на фоне негромко играет какой-то странный джаз с трубой, напоминающей крик умирающего кита. Он пытается нарисовать что-то для очередного чудаковатого клиента – Тимофея, владельца магазина креативных вещей. Сегодня задание было особенно причудливым: проиллюстрировать сны какого-то давно забытого русского сюрреалиста. Егор терзал волосы, потом терзал резинкой бумагу. Я же лежал рядом на его стопке книг Мураками (он их обожает, а я – их теплый, бумажный запах), наблюдая. Он был, как обычно, немного одинок в своем творческом поиске.

Дни текли, наполненные запахом Егорова кофе, звуками джаза и моими собственными, глубокими размышлениями о смысле бытия, выраженными в тактильной форме: обо что бы потереться сегодня? Об ногу Егора, когда он задумается? Об клавиатуру, когда он почти закончит рисунок? Вариантов множество.

Однажды Егор, в приступе отчаяния от сновидений сюрреалиста, оставил балконную дверь приоткрытой. Он ушел в ванную, а я, ведомый древним зовом дикой природы (или просто незнакомыми запахами), решил провести инспекцию внешнего мира. Пятый этаж. Ничего. Я прыгнул. Не с балкона, конечно, я же не самоубийца. Я прыгнул на соседнее дерево, которое своими ветвями нахально подбиралось к нашему балкону. Оттуда — на козырек подъезда, а затем, с грацией ниндзя, на землю.

Город встретил меня запахом бензина, окурков и какой-то странной, но интригующей свежестью. Я был свободен. И голоден.
Первой на моем пути встретилась бабушка Клава. Она сидела на своей боевой скамейке у подъезда, обвешанная пакетами, как новогодняя елка и зорко следила за двором. Она всегда пахла нафталином, пирожками и мудростью ушедших эпох.
– О, Зефир! – проворковала она, протягивая мне кусочек вареной колбасы (не идеальный выбор для кошачьего рациона, но лучше, чем ничего). – Ты куда это, дружок? Твой Егорушка опять что-то потерял?Ходит весь загруженный какой то. У него всегда голова в облаках. Помню, мой дед, Царство ему Небесное, тоже такой был. Искал очки на лбу, а потом вздыхал, что жизнь – сплошная суета. Все у них теряется, у молодых. Не потому, что потеряно, а потому, что не там ищут. Смотрят вдаль, а под носом не видят.
Я, тщательно прожевывая колбаску, подумал, что бабушка Клава, хоть и болтлива, но иногда выдает крупицы золотой истины. Смотрят вдаль, а под носом не видят. Это про Егора.

Мое путешествие продолжилось встречей  с мудрым старцем – старым рыжим псом по кличке Граф. Он сидел у мясной лавки, наблюдая за прохожими с глубоким, почти человеческим скепсисом в глазах. Его уши словно шрапнелью были пробиты в десятках боев, а хвост  был облезл, как старая кисть.
– Эй, свежий фарш, – прохрипел он, едва заметно кивнув в сторону лавки. – Не трать время на пошлых бабочек. Иди, пока хозяйка отвернулась.
Я последовал его совету. Кусочек свежего окорока оказался нектаром богов.
– Что, сбежал от своего человека? – спросил Граф, когда я вернулся, вылизывая усы.
– Я не «сбежал». Я исследую. Мой человек… он нуждается в новом взгляде на жизнь.
Граф усмехнулся, обнажив пожелтевшие клыки.
– Они все в чем-то нуждаются. Мой тоже нуждался. В стакане водки и новой жене. В итоге у него теперь три жены и ни одной рюмки. А я – здесь.
– Какова мудрость, Граф? – спросил я, чувствуя, что этот пес – мой первый дворовый собеседник за долгое время.
– Мудрость, малыш, в том, чтобы понять: у каждого свой ритм. И своя песня. Ты не можешь его изменить, можешь только подстроиться, – он зевнул. – Или уйти, как ты. Но тогда ты упустишь его песню.
Потом я наткнулся на Наташу – тощую, рыжую кошку с одним порванным ухом. Она смотрела на меня с недоверием и легкой тоской.
— Чего вылупился? — прошипела она, откусывая кусок чего-то, что было когда-то колбасой. — Домашний, что ли?
Я, Зефир, не стал вдаваться в подробности своей биографии. Просто кивнул. Наташа фыркнула:
— Повезло. А тут – одни муки да помойки.
Она указала головой на баки. Мой утонченный нос почувствовал резкий, неприятный запах.Но моя генетическая память навсегда оставила его отпечаток, еще до того, как Егор нашел меня в коробке из под зефира.Тогда мне действительно повезло, потому что мир снаружи был… громким, вонючим и опасным...
Я видел, как на лавочке молодая пара молча ругалась, их лица были напряжены. Человеческие эмоции, такие же сильные, как мои собственные, но такие… сложные. Почему они не могут просто потереться носами и решить проблему?
Вернувшись домой,  я снова проделал свой путь наверх, через дерево, балкон и через ту же приоткрытую дверь (Егор так и не заметил моего отсутствия, погруженный в свои страдания), и  лег на привычное место на стопке книг Мураками. Егор тем временем был в тупике. Сюрреалистические сны клиента не поддавались визуализации. Он должен был нарисовать человека, плавающего в море из… забытых носков. Смешно, да? Но для Егора это было трагедией. Он пытался, но получалось что-то плоское и безжизненное.
Я заметил, что он стал чаще ходить в кофейню «Кофе и Кошки» (ирония судьбы, не правда ли?). Там работала новая бариста, Анна. Она была тоненькая, с большими, задумчивыми глазами и умела делать идеальный латте. Егор, обычно немногословный, начинал с ней разговаривать. О джазе, о погоде, о книгах. Я чувствовал, как меняется его аура. Он даже купил новую, немного тесную, рубашку.

Однажды, когда Егор вернулся из кофейни, я заметил следущее: он принес новый блокнот, а из его кармана выпала странная нитка. Я узнал ее. Это была нитка от одной из тех носков, что постоянно пропадали у Егора. Я видел подобные в лапах у Наташи на улице. Меня вдруг осенило.

В квартире Егора была одна тайна – под неплотно прилегающей паркетной доской у стены часто что-то шуршало. Я никогда не придавал этому значения. Но сейчас, с моими новыми знаниями о внешнем мире и о странных привычках людей (и мышей), я понял. И начал настойчиво тереться об эту доску, мяукать, царапать ее когтями. Артем сначала отмахнулся:
— Зефир, не время, я занят.
Но я был настойчив. Я же, в конце концов, кот-философ, а не просто пушистый комок!
Наконец, Егор, раздраженный, отодвинул доску. И что же? Там, в небольшом углублении, была уютная, пусть и немного пахнущая, мышиная нора. А вокруг нее – целая коллекция его, Егоровых, пропавших носков. Мышь, видимо, таскала их для утепления своего жилища.

Егор вначале был ошеломлен, потом засмеялся – звонко, впервые за долгое время. Это был не нервный смех, а искренний. Он бережно переместил мышь (которая, к слову, оказалась вполне приличной и ручной) и ее запасы в коробочку, и выпустил на улицу, подальше от нашего дома. Убирая же носочную коллекцию, он наткнулся на маленький, пыльный блокнот, который видимо когда то провалился в паркетную щель, пополнив запасы предприимчивой мыши. Свой собственный, из детства, с записями детских снов.
И это был прорыв!
Егор, вдруг, с невиданным энтузиазмом принялся за работу. Он рисовал. Его движения были легкими, уверенными. Человек, плавающий в море из носков, вдруг стал не просто смешным, а глубоким, сюрреалистичным образом. Мои ночные странствия, Вася с его огурчиками, Анна с ее тихой мудростью, даже мышь с ее любовью к носкам – все это каким-то образом переплелось в его рисунках.
Он показал законченную работу Анне. Она долго рассматривала иллюстрации, а затем ее глаза загорелись.
— Это потрясающе, Егор. В этом есть… душа. И загадка.
Они проговорили весь вечер, а потом Егор пригласил ее на джазовый концерт. Я, Зефир, остался дома, слушая доносящиеся издалека звуки трубы. Я чувствовал, что что-то изменилось. Не просто Егор закончил проект. Он сам изменился.

Заказчик Тимофей был в восторге и потирая руки, уже заказывал новые иллюстрации. Но для Егора это было уже не главное. Важнее было то, что он больше не сидел в одиночестве. Анна стала частой гостьей. Они вместе слушали джаз, вместе читали книги, вместе иногда пытались приготовить что-то съедобное, и даже вместе смеялись над моими, Зефира, выходками.

Однажды вечером, когда Егор и Анна сидели на диване, слушая Луи Армстронга и что-то тихо обсуждая, Егор погладил меня, Зефира.
— Знаешь, Зефир, — прошептал он, — иногда кажется, что ты понимаешь больше, чем все остальные люди. Спасибо тебе за носки.
Я лишь чуть прищурился. Человеческая благодарность – штука приятная, но ирония в том, что порой, чтобы заставить человека увидеть очевидное, нужно сначала потерять несколько носков. Или отправить кота в мини-путешествие.
Я, Зефир, свернулся клубком на коленях Егора. Его жизнь, такая странная, полная абсурда и поисков, наконец-то обрела какой-то нужный ритм. Анна была его мелодией, а я – его басовой партией, незаметной, но необходимой. Я смотрел на них, на этих двух странных, но таких настоящих людей, и понимал: моя миссия, как кота-философа, продолжается. Ведь всегда найдется новый носок, который нужно найти. Или новый джазовый аккорд, который нужно сыграть в их жизни. И я, Зефир, всегда буду рядом, чтобы слушать, наблюдать и, при необходимости, направлять их невидимой лапой. Мир был не таким уж и плохим местом. Просто иногда людям нужна  помощь кота, чтобы это понять.