Любовь и смерть Таис Афинской. 4

Собрать группу удалось только через пять дней. Египтяне, суеверные и до смерти напуганные, наотрез отказывались участвовать в постановочном обряде. Для них жизнь была лишь коротким вдохом перед вечностью, а играть с богами загробного мира — значит навлечь на себя проклятие, от которого не спасет ни один амулет.

Пришлось прибегнуть к жестокости. Из набранной толпы я приказала казнить каждого третьего. Кровь на песке подействовала отрезвляюще: страх перед живым палачом перевесил страх перед мертвыми богами. Только тогда люди начали давать согласие.

Роль Осириса выпала самому дряхлому старику из тех, что ещё могли сидеть прямо. Его кожа напоминала пергамент, а глаза давно подернулись белесой пеленой. Его усадили на трон, и он, не выдержав тяжести момента и духоты храма, вскоре заснул. Уже сонному, в его дрожащие руки вложили жезл и плеть — символы власти над жизнью и небытием.

Я, Таис Афинская, стояла в центре зала, чувствуя, как холод камня пробирается сквозь сандалии. Моя болезнь, терзавшая тело последние месяцы, отступила на задний план, уступив место ледяному спокойствию. Я надеялась, что этот старик, едва дышащий, не примет меня, что его разум, блуждающий где-то в иных мирах, не вынесет вердикта, и моя смерть не состоится.

По традиции, перед взвешиванием сердца умерший должен был произнести «Исповедь отрицания», обращаясь к сорока двум богам. Каждый из них отвечал за свой ном и свой грех. Но в этом полуразрушенном храме не нашлось сорока двух статуй. Я решила заменить их живыми людьми.

Группа разделилась надвое. Люди, набранные из толпы, встали вдоль стен, образуя узкий, давящий проход. Свет факелов, дрожащий и неровный, скользил по их лицам. Из-за игры теней казалось, что они по очереди кивают или качают головами, словно живые изваяния, готовые вынести приговор.

Я начала свой путь. Я не просто говорила в пустоту — я смотрела в глаза каждому, кто стоял в нише.

— О, Аахти, не чинила я зла, — произнесла я, поворачиваясь к первому человеку. Он, испуганно сглотнув, кивнул, подтверждая мои слова.
— О, Хери-ку-ф, не крала я, — обратилась я ко второму. И он, словно под гипнозом, склонил голову.

Я шла медленно, чувствуя, как каждый шаг отзывается болью в груди. Я называла имена, я смотрела на каждого «бога», и каждый из них, боясь гнева или надеясь на милость, кивал в ответ. Эффект «всевидящего суда» был пугающим: казалось, сама история Египта ожила, чтобы оправдать меня.

Я дошла до конца ряда. Старик на троне по-прежнему спал, сжимая в руках символы власти. Его безразличие было моим единственным шансом. Если он не проснётся, если не откроет глаза, чтобы увидеть мое сердце, я останусь здесь — между миром живых и вечностью, не осуждённая, но и не принятая.
Я обернулась к «богам». Сорок два человека смотрели на меня, и в их глазах отражалось пламя факелов, превращая их лица в маски, лишённые человеческого тепла. Тишина в храме стала осязаемой, тяжелой, как погребальная плита. Казалось, даже воздух перестал циркулировать, застыв в ожидании финала.
Я сделала шаг к подножию трона. Старик дернулся во сне, жезл в его руке глухо стукнул о каменный трон. Этот звук, сухой и резкий, прозвучал как приговор. Я затаила дыхание, чувствуя, как сердце — то самое, что должно было лечь на весы против пера Маат — бьётся в горле, словно пойманная птица.
— Владыка, — прошептала я, склонившись перед ним. — Я прошла путь. Я очистилась перед ликами твоих слуг.
Старик медленно приоткрыл веки. Его глаза, мутные и незрячие, казалось, смотрели не на меня, а сквозь меня — в ту бездну, где время теряет свой смысл. Он не видел Таис Афинскую, гетеру, чьё имя гремело в походах Александра. Он видел лишь тень, пришедшую из мира, который он сам уже почти покинул.
Его рука, сухая, как ветка мертвого дерева, дрогнула. Он не поднял плеть, не указал на выход. Вместо этого он медленно разжал пальцы. Жезл власти с грохотом покатился по ступеням, остановившись у моих ног.
В зале воцарилась мёртвая тишина. Люди, стоявшие в нишах, замерли, боясь даже вздохнуть. Они ждали знака, но старик лишь издал странный, хриплый звук, похожий на предсмертный вздох, и его голова безвольно упала на грудь.
Я поняла: он не вынес решения. Он не осудил меня, но и не даровал прощения. Он просто перестал быть судьей.
Я медленно подняла жезл. Тяжелое золото холодило ладонь. Я обернулась к «богам» — сорока двум испуганным людям, чьи лица были искажены суеверным ужасом. В этот момент я поняла, что власть над моей судьбой перешла из рук богов в мои собственные.
— Суд окончен, — мой голос прозвучал неожиданно твердо, отражаясь от сводов храма. — Боги молчат, ибо я чиста.
Я развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. За моей спиной кто-то из толпы упал на колени, кто-то начал молиться, а кто-то в ужасе бросился к выходу, прочь из этого проклятого места. Я вышла из храма под палящее солнце Египта. Болезнь, терзавшая меня, казалась теперь лишь далёким сном. Я не знала, сколько мне осталось — день, месяц или год, — но я знала одно: я обманула смерть, заставив саму вечность ждать моего решения.
Я шла по песку, сжимая в руке жезл, и песок под моими ногами казался не прахом, а золотой пылью, из которой рождаются легенды. Таис Афинская не умерла в тот день. Она просто начала свою собственную вечность.
Спала и видела сон.
Дворец казался живым организмом, чьи каменные вены пульсировали в такт моим шагам. Сорок два человека — сорок два избранника, подготовленных на роль богов-судей, — были заперты в глубине дворцовых подземелий. Я сама отдала приказ: ни один из них не должен покинуть эти стены, пока ритуал не будет завершён. Это была самая многочисленная группа, когда-либо собранная для подобного действа, и тяжесть их судеб давила на мои плечи сильнее, чем золото египетских украшений.

Я, Таис, дочь Афин, привыкшая к свету Эллады, здесь, в тени пирамид, нашла иную истину. Греческие боги были капризны, как морской прибой, но египетские... они были самой сутью мироздания, незыблемой, как гранит. Изучая их обряды, я видела отличия, но чувствовала, что корень один: страх перед небытием и жажда вечности.

В зале, где воздух был пропитан ароматом мирры и тлеющего папируса, мерцали факелы. Тени на стенах, высеченные искусными мастерами, казались живыми — они шевелились, вторя моим движениям. Камень под ногами был ледяным, словно сама смерть приложила руку к полу.

Я встала в центре круга. Голос мой, тихий и уверенный, тонул в молчании колонн, уходящих в бесконечную тьму потолка.

— Анубис, владыка порога и тьмы, прими эту жертву, услышь эти сны, — прошептала я, и слова отозвались эхом в пустоте. — Не прошу ни бессмертия, ни золотой славы — пусть сердце не станет тяжелей пера Маат. Сними с меня цепи, что душили годами, пусть путь мой отныне ведёт через врата. Пусть Ба моей птицей взлетит над песками, пусть Ка не исчезнет в безмолвной волне. Я здесь, я готова идти между мирами — дай знак, что ты слышишь, в этой глухой тишине.
Анубис, я зову тебя: приди! Моим дыханием ты сейчас дыши. Пусть мысли будут наши хороши, Богов загробных ты, как можешь, ублажи. Анубис, ты меня веди Проверенной дорогой для души. Пусть позабудут горести мои, Мои страдания в жизни опиши. Ты сердце взвесь точнее на весах — Оно не тяжелее пера Маат. Забудь о нажитых моих грехах: Их замолила я уже стократ. Сидящий на своей горЕ, Меня от злого Сета сбереги. На западе дорогу ты найди, Меня ты в рай к Осирису веди. Раба теперь навеки я твоя, Душа теперь зовётся моя — «Ка». Богиня-кошка съела мою «Ба» — Ей птицей не подняться в облака. Из тела моего ты сделай «Сах», Пусть боги видят тело в снах. Средь них отныне будет жить мой «Ах», Но имя будет жить моё в веках.

Я начала движение, шаг за шагом, по краю ночи, сплетая слова в заклинание, которое должно было стать моим приговором.

— Перо Маат, будь моим щитом, весы Анубиса, будь мне судом. Не ради награды, не ради славы — лишь чтобы душа не стала прахом.

Я не просила прощения. Слишком много следов оставила я на песке истории, и их не стереть ни водами Нила, ни временем. Пусть Анубис ведет меня тропой, что мне выпала, даже если там больше нечему гореть. Пусть моё имя забудут в залах живых, но пусть в Чертоге Двух Истин его прочтут. Я отдавала свою тень, свой крик, свою волю — пусть они станут мостом туда, где ждут.

— Если есть сила, что держит весы, если есть путь, что не виден глазам — я иду по нему, не глядя назад, пусть он станет моим вечным знаком.

Я замерла, вытянув руки вперед. В воздухе разлилось странное напряжение.

— Перо легче тени, тень легче слова, пусть истина будет нежнее окова. Анубис, веди — я не боюсь темноты, лишь бы не потерять свой путь среди пустоты.

В этот миг из теней, сгустившихся у подножия статуи, выступила фигура. Тот. Бог мудрости, чье присутствие ощущалось как шелест сухого папируса. Он склонился над свитком, развернутым в воздухе. Его перо быстро двигалось, оставляя черные, как смоль, линии. Рядом с каждой строкой вспыхивали крошечные иероглифы, будто сами собой, впитывая мою судьбу, превращая мои слова в незыблемый закон.

То, что было записано, стало истиной. Я почувствовала, как тяжесть сорока двух судеб, запертых внизу, отделилась от меня, перетекая в свиток бога.  Я больше не была Таис, фавориткой царей и дочерью Афин. Я стала лишь свидетелем, чья воля была принесена в жертву равновесию.
В зале воцарилась тишина, настолько плотная, что казалось, будто время остановилось, застыв в янтаре вечности. Тот поднял голову. Его глаза, подобные двум бездонным колодцам, в которых отражались созвездия, не выражали ни жалости, ни одобрения. Он просто видел.
— Ты просила весов, Таис, — его голос прозвучал не снаружи, а внутри моего сознания, сухой и шелестящий, как песок, пересыпаемый в песочных часах. — Но весы не знают милосердия. Они знают лишь вес.
Он взмахнул рукой, и свиток, до того висевший в воздухе, свернулся сам собой, превратившись в тонкую полоску тьмы. В тот же миг подземелья дворца отозвались глухим, утробным гулом. Сорок два человека, запертые в каменных мешках, одновременно издали вздох — единый, мощный звук, который пронесся по коридорам, заставляя факелы вспыхнуть мертвенно-синим пламенем.
Я видела, как стены начали истончаться. Камень терял свою плотность, становясь прозрачным, как слюда. Я видела их — сорок два судьи, сорок два отражения моей собственной решимости. Они сидели в своих камерах, погруженные в транс, их лица были лишены эмоций, а глаза — затянуты белесой пеленой. Они больше не принадлежали миру живых, но и в Дуат еще не переступили. Они стали живым мостом, который я воздвигла своими руками.
— Ты хотела, чтобы твое имя прочли в Чертоге Двух Истин, — Тот сделал шаг ко мне, и пространство вокруг него исказилось, словно марево над раскаленной пустыней. — Но готова ли ты к тому, что, когда весы качнутся, ты не найдешь на них ничего, кроме собственного отражения?
Я не отвела взгляда. Холод, сковавший мое сердце, сменился странным, почти болезненным жаром. Я поняла: ритуал не был закончен. Он только начинался. Теперь, когда Тот записал мою судьбу, я сама стала частью этого механизма.
— Я не ищу отражения, — ответила я, и мой голос прозвучал чуждо, словно это говорила не я, а сама история, запечатленная на папирусе. — Я ищу завершенности. Пусть весы покажут то, что должно быть показано.
Тот кивнул, и его перо, все еще сжимаемое в длинных пальцах, коснулось моего лба. Холод металла пронзил кожу, оставляя след, который не смыть ничем. В этот миг я увидела всё: как сорок два человека внизу медленно поднимаются, как их тени отрываются от пола и начинают сливаться в единую, огромную фигуру.
Дворец содрогнулся. Печать, которую я наложила на двери, треснула. Но это был не звук разрушения — это был звук освобождения. Врата, о которых я молила, начали медленно растворяться в воздухе, открывая проход в пространство, где не было ни солнца, ни луны, лишь бесконечное, пульсирующее сияние истины.
Я сделала шаг вперед, навстречу тьме, которая теперь казалась мне единственным истинным светом. Мой путь был проложен, и назад дороги не было. Я шла, и каждый мой шаг отдавался эхом в вечности, которую я сама себе выбрала.
С каждым шагом реальность вокруг меня теряла свои очертания. Золото колонн осыпалось серой пылью, превращаясь в песок, который тут же подхватывал невидимый ветер. Я больше не чувствовала под ногами холодного камня — я ступала по самой пустоте, плотной и упругой, как натянутая тетива.
Сорок две тени, отделившиеся от моих пленников, теперь окружали меня, образуя живой коридор. Они не были людьми — они стали воплощением сорока двух грехов и сорока двух добродетелей, которые я когда-то пыталась взвесить в своей душе. Теперь они смотрели на меня глазами, в которых отражалась вся история Египта: от первого разлива Нила до последнего вздоха фараона.
— Ты пришла, — прошептал голос, исходивший отовсюду сразу. Это был не Тот и не Анубис. Это был голос самой Истины, лишенной плоти.
Впереди, в центре этого безвременья, возникли весы. Они были огромны, их чаши, выкованные из звездного металла, висели в равновесии, ожидая малейшего колебания. На одной чаше лежало перо Маат — невесомое, светящееся мягким, почти болезненным светом. Другая чаша была пуста.
Я знала, что должна сделать. Я не принесла с собой ни золота, ни даров, ни даже молитв. Я принесла свою память.
Я закрыла глаза и начала отдавать. Сначала — воспоминания о детстве в Афинах, о запахе моря и оливковых рощ. Они потекли из меня, как тонкие струйки дыма, оседая на пустую чашу весов. Затем — образы Александра, его горящие глаза, вкус побед и горечь поражений. Я отдавала всё: свои амбиции, свою гордость, свою любовь, свою ненависть. Я чувствовала, как становлюсь легче, как исчезает сама суть того, что называли «Таис».
Чаша начала опускаться. Она наполнялась не весом, а смыслом.
— Достаточно, — прозвучал голос Анубиса, и я почувствовала на своем плече тяжелую, холодную руку с когтями, которые не ранили, а словно скрепляли мою душу с этим местом.
Я открыла глаза. Весы замерли. Перо и моя жизнь уравновесили друг друга. В этот миг я увидела, как свиток Тота, лежащий на невидимом алтаре, вспыхнул ослепительным белым пламенем. Иероглифы, которые он выводил, начали отрываться от папируса и впитываться в мою кожу, становясь частью моего естества.
Я больше не была Таис Афинской. Я стала хранителем порога.
 Сорок два судьи, чьи жизни я связала со своей, склонились в глубоком поклоне. Они обрели покой, став частью моей новой сущности.
Я обернулась, чтобы в последний раз взглянуть на мир живых, но там уже ничего не было. Только бесконечная, пульсирующая тьма, в которой я теперь была единственным источником света. Я подняла руку, и в моих пальцах материализовалось тростниковое перо.
Суд начался.
Осирис оживился и произнёс:
Мне стало  интересно вдруг :
Средь тысячи моих подруг,
Забытых мною одним разом,
Её увидел левым глазом.

Анубис, мой загробный друг,
Передо мной поставил в круг,
Сверкнувшую во тьме алмазом,
Меня обрадовав показом.

Такая сложная душа,
Прошедшая дорогой зла,
Не раз свернувшая с пути,
Который не смогла пройти,

И в то же время хороша:
Преграды на пути круша,
Свой крест она смогла нести,
Хоть иногда пришлось ползти.
В её глазах — осколки льда,
Где отразилась череда
Потерь, предательств и падений,
И призрачных, пустых видений.
Она, как раненая лань,
Сквозь пелену и злую дрянь,
Сквозь шёпот сплетен и проклятий,
Искала свет в плену объятий.
Анубис ждёт, храня покой,
Склонившись тенью над строкой,
Где жизнь её — как свиток древний,
В пыли дорог, в глуши деревни.
Она не свята, нет, она —
Лишь капля горького вина,
Что пролилася на алтарь,
Где правит вечность, словно царь.
И я смотрю, заворожён,
В тот мир, что был мне предрешён,
Где в этой женщине, как в бездне,
Сплелись и ад, и свет небесный.
И маска смерти сброшена к ногам,
Здесь нет нужды к притворным берегам.

И теперь я была не той, кого судят, а той, кто пишет приговор для всех, кто осмелится переступить этот порог. Я сделала вдох — и этот вдох стал первым законом нового мира.


Утро началось с удивительного спокойствия. Ночной сон принёс странное, почти мистическое ощущение легкости: мне пришёл знак, что я буду прощена. Это чувство разливалось по венам, даря редкое для последних дней воодушевление. Я поднялась с ложа и первым делом приказала позвать Тиана — репетиция не терпела отлагательств.

В главном зале уже собрались актёры, а у стен, словно изваяния, застыл отряд стражи во главе с Визирем. Чтобы скрыть уродливую опухоль на затылке, я надела высокий головной убор, в точности повторяющий корону Нефертити. Золотые пластины и слои тонкой ткани надежно прятали мой недуг, придавая облику величественную завершенность.

Сегодняшняя репетиция была ключевой. Придворный поэт сочинил торжественные строки: сначала моя речь к Анубису, затем — стихи, сопровождающие выход к Осирису, который должен был отвечать мне в рифму, возвеличивая мою персону.

Но, оглядев зал, я почувствовала раздражение. Весы. Они были крошечными, из дешёвого металла, совсем не золотые. Самый важный предмет постановки, символ судьбы, выглядел как детская игрушка. Рядом не хватало каноп четырех сыновей Гора — без них антураж казался пустым и безжизненным. Мне нужно было больше золота, больше блеска, чтобы каждая деталь слепила глаза. Стены и колонны следовало задрапировать тяжелыми тканями, чтобы зал задышал величием Египта.

Я подозвала Визиря.
— Иди к Птолемею, — приказала я тоном, не терпящим возражений. — Скажи, что мне нужны золотые весы, канопы и ткани. Он в курсе дела и не откажет, если просьба исходит от меня.

Визирь побледнел. Он рухнул на колени, и в его глазах я увидела животный страх.
— Госпожа, умоляю, не посылай меня! — взмолился он, цепляясь в край моего платья. — Птолемей разгневается. Твои просьбы теперь вызывают у него лишь раздражение. Он может казнить меня за одно упоминание твоего имени. Не вели казнить, освободи меня от этой миссии!

Я склонила голову набок, глядя на него сверху вниз.
— «Не вели казнить»? Ты дрожишь, как раб, — в моём голосе зазвучал металл. — Почему?

— Потому что при дворе ты больше не имеешь прежнего влияния, — прошептал он, уставившись в пол. — Птолемей почти забыл о тебе.

Внутри меня что-то оборвалось. Не возмущение — холодная, расчетливая ярость. Я медленно извлекла кинжал, спрятанный в складках одежды. Заметив блеск стали, Визирь затрясся еще сильнее, целуя мои ноги и продолжая скулить:
— Только не посылай меня туда, прошу…

Я не стала слушать. Годы, проведенные в походах с Александром Македонским, научили меня находить уязвимые места. Одним резким, отточенным движением я вогнала клинок ему в шею, прямо под основание черепа. Визирь обмяк и рухнул к моим ногам замертво.

В зале воцарилась гробовая тишина. Стражники замерли, сжимая копья, но не двигались. Они привыкли подчиняться Визирю, но знали, кто я такая. В их глазах читалось недоумение: чью сторону принять?

Воздух наэлектризовался. Это была та самая минута, когда решается всё. Я обвела их ледяным взглядом и властно указала на выход:
— Вон! Все вон!

Стража, не смея ослушаться, попятилась к дверям. Я оставила лишь старшего, который стоял, не решаясь поднять глаз на окровавленное тело своего господина. Теперь в этом зале всё будет так, как хочу я.

Старший стражник, чьё лицо превратилось в бледную маску, не сводил глаз с лужи крови, медленно растекающейся по каменному полу. Он тяжело дышал, и в этом дыхании я слышала не столько ужас, сколько осознание того, что старый порядок рухнул вместе с Визирем.

— Подними его, — бросила я, вытирая лезвие кинжала о край платья. — И убери этот мусор. Мне не нужны напоминания о трусости там, где будет вершиться божественный суд.

Мужчина молча кивнул, подав знак подчиненным. Те действовали бесшумно, словно тени. Через минуту зал опустел, если не считать актёров, забившихся в дальний угол. Тиан, мой верный Тиан, стоял ближе всех. Его глаза расширились, но в них не было осуждения — лишь привычное, почти фанатичное обожание.

— Ты видел, как он дрожал? — я подошла к зеркалу, поправляя тяжелый головной убор, сбившийся во время рывка. — Они забыли, кто я. Забыли, как я смотрела на горящие города и как короли падали к ногам Александра. Птолемей считает меня лишь тенью прошлого? Что ж, я напомню ему, что тени умеют душить.

Тиан сделал шаг вперёд, несмотря на бледность.
— Госпожа, — тихо произнес он, — если Визирь был прав и Птолемей действительно отвернулся от тебя, поход за золотом станет вызовом. Ты уверена?

— Я не пойду просить, Тиан, — я усмехнулась, чувствуя знакомый азарт, закаленный в лагерях македонской армии. — Пойдешь ты!

Тиан вздрогнул, но не отступил.

— Я пойду, — ответил он, и в его голосе прозвучала неожиданная сталь. — Но если я не вернусь, помни: золото — лишь металл. Твоя жизнь стоит дороже всех сокровищ Египта.

Я подошла вплотную, вдыхая запах его пота, страха и благовоний. Коснулась щеки, оставляя на коже едва заметный след крови Визиря.

— Ты вернёшься, — прошептала я, глядя ему в глаза. — Потому что ты единственный, кто знает: этот спектакль — не прихоть увядающей женщины. Это ритуал. Если я не предстану перед Осирисом в подобающем блеске, боги не примут жертву. А если они не примут её, Птолемей первым почувствует гнев небес.

Я отошла к центру зала. Пол был холодным, но я чувствовала пульсацию земли. Опухоль, скрытая под золотом короны, отозвалась резкой болью, напоминая: времени почти не осталось. Каждый удар сердца отсчитывал секунды до того, как я либо стану богиней, либо превращусь в прах.

— Иди, — бросила я, не оборачиваясь. — Скажи Птолемею, что я жду его на репетиции. Если он не пришлет золото, я сама приду за ним в его покои. Пусть помнит: я видела, как умирают великие. Он — лишь бледная тень тех, кого я знала.

— Я пойду, — голос Тиана стал жестче. — Но только если к вечеру я увижу Евклида. Свободным.

Я замерла.
— Ты ставишь мне условия, Тиан? — мой голос прозвучал тихо, но в нём звенела сталь, способная разрезать воздух.

Он не отвёл взгляда..

Я медленно обошла его, вслушиваясь в гулкую тишину зала. В голове пульсировало: «Евклид... безумец, который вечно бормотал о геометрии богов»..

— Хорошо, — я резко развернулась к нему, и золотые пластины на моем головном уборе тихо звякнули.

Тиан склонил голову, скрывая выражение лица, и быстрым шагом направился к выходу. Я осталась одна. Тишина, воцарившаяся в зале, теперь казалась мне не пустой, а давящей, словно само пространство ждало, когда я наконец сорву с себя эту маску.

Я подошла к зеркалу, стоявшему в углу. Осторожно, дрожащими пальцами, я коснулась края короны. Боль в затылке стала невыносимой, словно опухоль росла, питаясь моим страхом. Я знала: если Птолемей откажет, если золото не прибудет, то этот зал станет моей гробницей.

Я посмотрела на свое отражение. Бледная кожа, глаза, горящие лихорадочным блеском, и эта проклятая корона, скрывающая мою боль.
— Ты будешь сиять, — прошептала я своему отражению, чувствуя, как по шее стекает капля пота. — Даже если для этого придется сжечь весь Египет.

Я опустилась на трон, чувствуя, как холод камня проникает сквозь тонкую ткань платья. Впереди были часы ожидания, и каждый из них мог стать последним. Я закрыла глаза, представляя, как вхожу в зал, залитый неземным светом, как Птолемей падает ниц, ослепленный моим величием, и как весы Анубиса, наконец, склоняются в мою сторону, признавая меня равной богам.
Я обвела взглядом пустое пространство. Теперь, когда Визирь не стоял над душой со своими страхами, я видела всё иначе.
— Старший! — позвала я стражника, который уже возвращался в зал. — Ты знаешь, где хранятся запасы храмовой утвари? Те, что были изъяты из старых гробниц?
— Да, госпожа, — ответил он, не поднимая глаз.
— Принеси мне всё. И принеси ткани — пурпур, золото, тяжелый лён. Если кто-то посмеет преградить тебе путь, скажи, что это приказ той, кто не боится проливать кровь даже в священном зале.
Он поклонился и исчез. Я знала, что теперь они будут исполнять мои приказы с куда большим рвением, чем при Визире. Страх — куда более надежный инструмент, чем лояльность.
Я подошла к центру зала, туда, где еще мгновение назад стоял Визирь.  Я подняла руки, принимая позу, которую репетировала для Осириса. Мой головной убор, тяжелый и величественный, казался мне теперь не маскировкой, а короной.
— Начинаем, — скомандовала я актерам, чей голос дрожал от страха. — С самого начала. И пусть каждый из вас помнит: если вы ошибётесь в словах, я буду считать, что вы ошиблись в своей преданности. А за это я караю куда строже, чем за плохую игру.


Я смотрел на Таис Афинскую. Она стояла посреди комнаты, окруженная тяжелым, душным запахом железа. У её ног, в расползающейся луже крови, лежал визирь — человек, который еще час назад вершил судьбы, а теперь стал лишь безмолвным свидетелем её гнева.

Таис была спокойна. Слишком спокойна. Её лицо, бледное, почти прозрачное, казалось высеченным из холодного мрамора. Ни тени раскаяния, ни следа возбуждения. Она вытерла окровавленный нож о край своего плаща и посмотрела прямо на меня.

— Ты пойдешь к Птолемею, — сказала она, и голос её прозвучал как приговор. — Тебя будут сопровождать стражники. Они помогут донести всё необходимое.

Я кивнул, стараясь не выдать дрожь в руках. Чтобы не привлекать лишнего внимания и не злить её в этом состоянии, я согласился сразу. Но внутри меня всё похолодело. Я знал: это конец. Это был мой последний путь.

Когда я шёл по коридорам дворца под конвоем, каждый шаг казался мне шагом к эшафоту. Птолемей принял меня быстро. Он сидел на троне, величественный и пугающий, словно само воплощение неумолимого рока.

— Ты понимаешь, — начал он, не сводя с меня тяжёлого взгляда, — что я тебя не знаю, но знал твою сестру? И я знаю, в каких отношениях ты с Таис. Ты понимаешь, что я могу убить тебя прямо сейчас? Почему ты думаешь, что она послала тебя, не рискуя твоей жизнью?

Я сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле.
— Птолемей, я был подневольным человеком, когда Таис внедрилась к Амине. Поездка за «Афинской политией», полгода жизни там — это не было моей прихотью. Я даже не знаю, почему я согласился.

— Это было по нашему договору, — перебил он, и в его глазах мелькнула тень воспоминания. — Таис не могла появиться во дворце сразу, нужно было время. За эти месяцы я многих казнил, многих отослал. Но сейчас... говорят, она сильно постарела.

— Я видел её недавно, — тихо ответил я. — Она уже не та. Таис готовится к смерти. Это заболевание... оно как проклятие, оно пожирает её изнутри.

Птолемей подался вперед.
— Смотри, Тиан. Ты жив, пока жива Таис. Как только она умрет — готовься к смерти сам.

— Я понимаю, Птолемей, — ответил я, чувствуя странное облегчение от того, что карты наконец раскрыты. — Спасибо и на этом.

— Я уже отдал приказание. Твои люди ждут, тебя ведь отстранили от охраны, верно?

— Да, — подтвердил я. — Как только я подошел, моих людей взяли в кольцо, а меня привели к тебе.

— Они получат всё, что нужно для Таис, — сказал Птолемей, и в его голосе проскользнула нотка былой нежности. — Я уважал её. Я когда-то сильно её любил. Поэтому я сделаю для неё всё. Но ты... ты понимаешь, что погибнешь вместе с ней?

— Я уже готов к смерти, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Когда я шёл сюда, я уже поставил на себе крест. Я удивляюсь, что ты не казнил меня сразу. Спасибо за предметы. Таис очень больна, она в тяжелом состоянии... её нужно пожалеть, простить ей всё. Даже это убийство визиря.

Птолемей поморщился.
— Я уже знаю об этом. Ладно, хорошо. Иди. Ты мне уже поднадоел.

Я вышел из тронного зала, чувствуя, как в голове шумит от адреналина. Стражники несли за мной золотые весы и другие предметы. Я был в трансе, в глубокой панике, осознавая, что только что прошел по самому краю лезвия.

Когда я вернулся к Таис, она окинула взглядом принесенные вещи, её глаза на мгновение сфокусировались на золоте, а потом она вдруг спросила, совершенно буднично, будто мы обсуждали погоду:

— А кто такой Пакаль?

— Пакаль? — переспросил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Таис, ты... ты уверена, что хочешь знать это сейчас?
Она медленно повернула голову. В её глазах, подернутых мутной пеленой болезни, на мгновение вспыхнул прежний, острый, как бритва, интеллект. Она не ответила, лишь слегка наклонила голову, ожидая.
— Это человек из будущего, — начал я, чувствуя, как слова даются с трудом. — Тот, кто был связан с тем самым проклятием. Ты сама когда-то упоминала его, когда бредила в лихорадке. Ты говорила, что он — ключ к тому, почему твоё тело увядает быстрее, чем успевает смениться луна.
Таис подошла ближе. Её движения были странно плавными, почти призрачными. Она протянула руку и коснулась золотых весов, которые принесли стражники. Металл звякнул в тишине комнаты, как погребальный колокол.
— Пакаль, — повторила она, пробуя имя на вкус, словно яд. — Я помню... нет, я не помню его лица. Но я помню, что он обещал мне вечность, а дал лишь эту медленную агонию. Тиан, ты ведь знаешь, где он сейчас?

Она вдруг усмехнулась — это была страшная, лишенная тепла улыбка. Она посмотрела на свои руки, на тонкие, почти прозрачные пальцы, на которых проступали синие вены.
— Значит, он всё-таки нашел способ забрать мою жизнь, даже не приближаясь ко мне, — прошептала она. — Птолемей думает, что я умираю от болезни. Ты думаешь, что это проклятие. Но мы оба знаем, что это расплата.
Она резко развернулась ко мне, и в её взгляде я увидел не безумие, а пугающую ясность человека, который уже переступил черту между мирами.
— Ты не боишься смерти, Тиан? — спросила она, подходя вплотную. От неё пахло не только железом крови, но и чем-то горьким, сухими травами и пылью веков. — Ты сказал Птолемею, что готов. Но готов ли ты увидеть, что скрывается за дверью, которую Пакаль приоткрыл для меня?
Я посмотрел на неё и понял: Птолемей ошибался. Я погибну не тогда, когда она умрет. Я уже погиб в тот момент, когда она произнесла это имя.
— Я пойду за тобой, куда бы ты ни направилась, — ответил я, и в этот раз мой голос прозвучал твердо. — Даже если это будет путь в небытие.
Таис кивнула, словно принимая мою клятву.
— Хорошо.  Нам нужно подготовить весы. Пакаль придет за ответом, и я хочу, чтобы он увидел, что даже в агонии Таис Афинская остается собой.