Период полураспада. Начало

 
(Продолжение. Читать с начала: http://proza.ru/2026/08/21/1355)



НАЧАЛО

     Год 1978-й… Незаметно пролетели десять лет от последнего школьного звонка. После окончания вузов многое изменилось в жизни наших героев. Встретиться всем вместе в родном городе стало почти невозможным. У каждого была своя жизнь: Марс стал хирургом, обосновался в Саратове, Финклер защитил кандидатскую, остался преподавать в родном университете…

     Лейтенанты стали капитанами, служба бросала их из гарнизона в гарнизон, испытывала на прочность. Другим стал круг общения…
Как-то случилось, что на этот раз в беседке под виноградом встретились только двое. После долгой разлуки к Финклеру пришёл Князев. Было что вспомнить «под шашлычок»! Ну и как же без шахмат!..

     - В замечательной стране мы живём, Миша! ; Андрей отщипнул виноградину от висящей над головой тёмно-фиолетовой кисти и послал ягоду в рот. ; Скоро комму-низм построим…

     - ...Да ну? - усмехнулся Финклер.

     - Ты что, доцент, забыл? Никита Сергеевич обещал – два года осталось.

     - Не забыл. Одни газеты с тобой читали, по одним учебникам учились… Только верится с трудом. Где теперь Хрущёв, который обещал?

     - Гнилая ты интеллигенция, доцент! Надо верить! И будет тебе счастье! Просто каждый должен добросовестно делать своё дело на своём месте! Давай, по коньячку – за нашу Советскую Родину!

     Они уже покончили с шашлыком и, смакуя коньяк, си-дели за шахматной доской. По школьной привычке разыграли старую добрую «испанку». Открытый дебют располагал к открытому разговору.

     - Знаешь, Миш, если серьёзно, - возвратился к начатому разговору Андрей,- не всё так просто. «За нашу Советскую Родину!» - это был наш традиционный тост, когда я служил в Чехословакии. Ты знаешь об этом… Я тебе ещё оттуда французский коньяк «Наполеон» привозил… Там мы все были для чехов русскими: азербайджанцы, армяне, узбеки, казахи, грузины, молдаване, татары – все русские! Об украинцах и белорусах и не говорю! Евреи, правда, не встречались, врать не буду! - он сделал короткую рокировку и с улыбкой посмотрел другу в глаза. – Но, судя по тебе, мой учёный друг, у вас другие задачи: вы движете науку!

     Коньяк чередовался с кофе, заваренным по-турецки. Партия развивалась медленно, неспешной была и беседа.

     - Ты знаешь, Мишель, - продолжил Князев, - я часто вспоминаю те годы. Ведь мы были в Чехословакии очень дружны: провожали сослуживцев в Союз и встречали из отпуска, как родных, – нас объединяла какая-то необъяснимая тоска по Родине! Сейчас понимаю: это естественное чувство; его не поймёт тот, кто никогда не лишался Родины, пусть на короткое время!..

     - Андрей, если бы мой дед Абрам был жив, он бы сказал: «Старый еврей тебя поймёт!» - вставил Михаил.

     - В этом я не сомневаюсь: еврейскому народу много лишений досталось!.. Но мои сослуживцы представляли все пятнадцать союзных республик, входящих в Советский Союз. И мы были едины. «Песняры» поют: «И Родина щедро поила меня берёзовым соком, берёзовым соком…». Эта песня была для нас вторым государственным гимном. С чехами… Вот мы всех называли чехами, как они нас – русскими, а ведь в составе Чехословакии, кроме Чехии и Словакии есть Моравия… Раньше не задумывался об этом, только сейчас понял… С чехами тоже всё вроде бы нормально складывалось. Иногда, правда, называли нас «оккупантами», но мы принимали это за шутку и в ответ, также шутя, называли их «контрой»… На совместных учениях пересекались, отрабатывали взаимодействие в рамках Варшавского Договора…

     - Что-то ты надолго задумался, - решил прервать возникшее молчание Михаил, - твой ход: тебе шах!..

     Андрей не реагировал. На какое-то мгновение он оказался в начале семидесятых… Молниеносно пронеслись воспоминания о том времени. Вот он, молодой лейтенант, прибыл в полк, который находился на учениях Варшавского Договора. Его встретили, разместили в офицерском общежитии, а на следующий день лейтенант Князев в полевых условиях представлялся командиру полка. Это был знаменитый в Центральной группе войск полигон «Мимонь».

     Когда вернулись «на зимние квартиры», Андрей вдруг вспомнил, как они с Николаем, стоя на плацу, слушали приказ о зачислении курсантами и, узнав о вводе войск в Чехословакию для оказания интернациональной помощи братскому народу, искренне сожалели, что обошлись без них!.. Мальчишки!

     «Теперь я здесь, моя помощь понадобилась, - не без гордости думал он тогда. - А как звучит: «гвардии лейтенант Князев»! Надо соответствовать гвардейскому званию!»

     «Кишинёвский полк» - так его называли в обиходе, - был гвардейской частью, в августе 1968-го вместе с другими частями Одесского военного округа введён в Чехословакию для предотвращения контрреволюционного мятежа в этой социалистической республике. Андрей застал ещё участников тех событий: командир роты лейтенант Леонид Колесников, комбат капитан Россинский, комполка подполковник Литвинов, которого за глаза уважительно называли по имени и отчеству: Фёдор Иванович… Были и другие, фамилии которых со временем стёрлись из памяти.

     От них стали известны некоторые подробности августа 68-го. Офицеры «первого эшелона» рассказывали, как непросто пришлось обустраиваться на новом месте, как сложно налаживались отношения с местным населением. Чехи, вместо благодарности за оказанную помощь, скорее выражали к нашим военным враждебность – потому и прозвали их русские «контрой».

     Доходило до того, что местные отказывались обслуживать наших в магазинах, бистро и ресторанах. А где бездомному офицеру, оказавшемуся на чужбине, скажите, поесть?

     Конец этому противостоянию неожиданным образом положил лейтенант Колесников – высокий, худощавый, точнее сказать, жилистый москвич с шикарными, лихо за-крученными, как у Чапаева, усами на бледном лице и золотой «фиксой» во рту. Говорил он всегда тихо, размеренно, как положено уверенному в себе человеку, при этом слегка пришепётывал, но его тёмно-карие глаза всегда горели каким-то загадочным огнём, выдающим способность к импровизации.

     Рассказывали, что как-то группа офицеров зашла в «гостине;ц» ; так у чехов называются маленькие заведения, отдалённо напоминающие наши кафе, ; пообедать. Официант сначала долго «не замечал» русских, когда же те настойчиво пригласили его к своему столику, сделал вид, что не понимает ни слова.

     - Ты что, по-русски не понимаешь?! - прогремел командирский голос всегда тихого Колесникова. - Жрать неси! - сверкнул он «фиксой» и положил на стол «Макарова».

     Своим гневным взглядом Леонид прожёг чеха, кончики закрученных усов угрожающе дрожали. Официант моментально исчез и тут же возвратился, быстро поменял скатерть на столике, за которым сидели наши офицеры, разложил на ней какие-то картонные кружки;, водрузил на них бокалы с пивом и уже через минуту, услужливо улыбаясь, подал отменное жаркое.

    - Ну, Лёха, ты дал! - вырвалось у кого-то из сотрапезников Колесникова, явно не ожидавших от него такого поступка.

     С этого момента проблем с питанием поубавилось, а вскоре русских офицеров с радушием встречала некая Баба Дора – владелица такого же кафе в другом уголке этого небольшого чешского городка, в котором когда-то побывал сам генералиссимус А. В. Суворов…

     - Твой ход: тебе шах!.. - услышал Андрей голос Михаила.

     - Понимаешь, Миша, они называли нас «оккупантами», - задумчиво произнёс он, делая ход, - а мы смеялись в ответ, испытывая искренние дружеские чувства к чешским «со;другам»… Сейчас вспомнил и подумал, что они, наверное, не шутили. Чехи разные встречались, с гражданскими тоже приходилось общаться. Был, например, один такой, лет пятидесяти или чуть старше, часто появлялся возле нашего полка на своём стареньком сером FIATe… Весь гарнизон знал его по имени Володя. Он смешно говорил по-русски, пересыпая речь нашими матерными словечками, которые снабжал уменьшительными суффиксами. Это было уморительно!

     И история его была нам хорошо известна.
Володя рассказывал, что советским солдатам он обязан жизнью. По его словам, в том самом 1968-м он был пятым в расстрельном списке, составленном врагами социалистического строя в республике, и уже стоял у стенки под дулами автоматов, когда услышал выстрелы… «Паф!.. Паф!!.. - говорит. - Упали те, кто в меня стреляли! А я остался живой! Русские спасли!»

     - Как в кино! - Михаил поставил перед Андреем дымящуюся чашку кофе и отхлебнул из своей.

     - Возможно, это выдумка, но как такое можно приду-мать?! – Андрей тоже глотнул кофе и продолжил:

     - Жил чех бедно. Это по всему было видно. Четверо или пятеро детей в доме, кормить надо. На прежнюю работу не взяли, зарабатывал как мог – каждая крона, каждый геллер в дом… Ты не поверишь! Когда я уезжал в Союз к новому месту службы, Володя пришёл меня проводить, принёс подарки: палку «салями» и галстук! Я попытался отказаться, но он посмотрел на меня такими глазами, что я не решился обидеть человека. Просто обнял его и поблагодарил на русском и как умел на чешском языке…

    - Поверь мне, старому еврею, как сказал бы мой дед Абрам, - воспользовался паузой Финклер, - этот твой чех ничего-таки не выдумал.

     - Я тоже, Миша, так думаю. Зачем ему выдумывать? Но были и другие чехи, которые были подчёркнуто уважительны, белозубо улыбались и спрашивали: «Пан поручик, а когда домой?» Я, не ожидая подвоха, простодушно отвечал, что, например, в сентябре поеду в отпуск… Теперь только понимаю, что это было завуалированное: «Оккупанты, убирайтесь домой!»… Интересно, спросить у Николая и Славы, их тоже в Германии называли оккупантами, когда они там служили? Ты их, кстати, давно видел?

     - Уже, честно, не помню. Пару раз всего за все эти годы с Колькой встречался, да и то мельком… Артём вообще куда-то исчез… Письма нам писать некогда…

     - Да уж, занятой мы народ, Миша, нечего сказать. Я тоже только от родителей Кифирникова знаю, что он в Даурии служит. В ЗабВО…

     - А Васенин, - вспомнил Финклер, - вроде рассказывал, что на Байкале – в Ангарске… Но ты, Андрей, что-то говорил о «завтрашнем коммунизме»…

     - О коммунизме?.. Ну да! В отпуск из Чехословакии в Союз я ездил поездом. При пересечении государственной границы состав «переобували» в более широкую платформу: западная колея у;же нашей… Потом поезд долго шёл вдоль, казалось, бесконечного поля, только редкие полустанки мелькали за окном.
Однажды я увидел двух женщин-крестьянок. Наверное, это были мать и дочь. Они стояли возле покосившейся хатёнки-мазанки с соломенной крышей и помахивали белыми косынками вслед уходящему поезду…

     Расстояние, отделявшее их от железнодорожного полотна, не позволяло разглядеть лиц. Рядом с одиноким убогим жилищем, на фоне огромного чернозёмного простора, лишь слегка обрамлённого на горизонте полоской редкого леса, женщины выглядели так сиротливо… Серое безжизненное небо, в котором не было даже птиц, усиливало это ощущение.

     Меня вдруг обожгла мысль: «А ведь в жизни своей они, наверное, больше ничего не видели! Вся радость – встречать и провожать поезда»… Стало обидно за незнакомых мне русских женщин: было очевидно, что уровень жизни в соседней стране им и не снился…

     - И что тут, скажи, о коммунизме? - уточнил Михаил.

     - Я часто вспоминаю эту картину, этих женщин… Вспоминаю Некрасова: «Ты и убогая, ты и обильная, ты и забитая, ты и всесильная, Матушка Русь!»… Почему, ; задаю я себе крамольный вопрос, - эти женщины, для которых центром мироздания стала их убогая хатёнка, должны жить хуже, чем наши соседи по соцлагерю? Почему они обречены ждать и терпеть, терпеть и ждать обещанного «светлого будущего, когда изобилие польётся рекой»?

     Андрей помолчал, вопросительно глядя на Михаила. Не дождавшись ответа, продолжил:

    - Недавно конспектировал материалы партийного съезда или Пленума ЦК. Планируется перенять положи-тельный опыт ГДР и Чехословакии в социальной сфере. Как ты думаешь, - он снова обратился к Михаилу, - есть надежда, что, пусть не мы - наши внуки будут жить при коммунизме?


(Читать дальше. "УРОКИ ФИЗИКИ": http://proza.ru/2026/08/23/1258)