Небо внутри земли

          
          отрывок: "Земное прочерчивание"

Он воевал в составе шести фронтов;  в конце войны - на Украинском. Участвовал в освобождении Одессы, Николаева, Херсона.
 «Свеча догорает в землянке,  в которую  еле влезаешь, - сообщает  в письме. – Сейчас накроюсь шинелью и усну, чтобы встать в четыре утра, чтобы снова отдать все силы организации боя. На днях мне посчастливилось принять настоящую ванну. Да, да, с горячей водой. Я мылся три часа, пока меня не выгнали силой.  Я не буду вдаваться в подробности, например, такие, что вода была горячая, но грязная, как смола, что степной ветер дул так, что плащ-палатка не помогала, что в воде могли находиться или ноги или туловище, такая была маленькая ванна. Но факт остается фактом – я мылся в ванне. После этого мне показалось, что я снова стал Борисом 41-го года».

В 41-м ему было 25 лет. А в искусство он вернулся в 35.  Не воздыхателем, как раньше по молодости лет, а серьезным практиком. Из физики. Из научного отдела энергетического института.  После войны.  С обостренным трагическим чувством реальности.  С готовым мировоззрением, в котором живопись, философия  стали формами теоретической физики, а энергетические процессы Вселенной: извержения вулканов, столкновения волн, космические взрывы -  любимыми темами. 

В единстве всего со всем – живого и неживого – Отаров  подает их теперь мощным цветом на фанере, холсте  или деревянной доске, не заключая  в подрамник. Вмешанные в краску для преломления света:  галька, осколки стекла, металла, керамики  усиливают впечатление;  пастозные виды относят мысли осведомленного зрителя  к философии Петра Успенского, к  его концепции многомерной реальности, объединенной во времени и бесконечном движении. Можно предположить, что свою способность делать цвет осязаемым, Отаров как физик интуитивно унаследовал от Врубеля: это когда синева – глубокий ультрамарин бьет напрямую, буквально шатает зрителя. Сам он говорит, что его учителя Пауль  Клее и Жорж Руо.

 Отарову  важны незримые связи внутри мира, он стремится  преодолеть  изолированность  и раздельность объектов, воспринимая все целиком и масштабно.   Вплавляя в краску инородные материалы,  дает возможность изобразительной массе  проявлять свою живописную волю.  Панорамность  взгляда, расширение круга обзора,  смотрение  чуть ни затылком  так же важны для Отарова, как  в начале прошлого века  они были важны для Михаила Матюшина – мастера «Органической культуры», теоретика «ЗОРВЕДА» (взор + ведать), соратника и соавтора Малевича в период  постановки оперы «Победа над солнцем». 

Через наслоение фактур,  когда   лишенная плоской поверхности  картина начинает работать с реальным светом,  Отаров заставляет смотрящего менять ракурс и вбирать изображение: стихию, историю,  каменистый трагизм  не только всем зрением, но и всем своим существом.  Естественно, речь о тех, кто к этому готов и на это способен.  Воздействие картины превращается в художественное облучение. Свет  рождается внутри самой картины и, направленный на зрителя,  преподносит саму плоть мира, где хаос переходит в космос. Зритель собирает ее внутри своего сознания по впечатлению  с разных точек зрения, и картина становится своего рода оптическим прибором, где  художник наподобие алхимика  предъявляет  ее  на квантовом уровне.   Отаров не продавал свои картины, мечтая  о создании лабиринта, из которого зритель выходит очищенным и обновленным.  Как физик он знает, непрерывная среда в  мерцании, вспышках,  кипении красок, во всех разрозненных фрагментах  вместе  может стать в круговом лабиринте  оптическим коллайдером  духа.  Может.  Но…

Будущее прекрасно в одном случае – когда о нем говорят.  Будущее  слишком безопасное место, чтобы не воспользоваться его гостеприимством.  Это - синоним мечты и надежды, самых зыбких вещей на свете.  Будущее дружит не с правдой, а с ее главным врагом – идеей. В пространстве грядущего они редко расходятся мирно.  Идея всегда идеальна, а Правда полна изъянов, компромиссов, разочарований. Сталкиваясь,  Идея неизбежно порождает конфликт.  В оптике Абсолюта Правда способна подорвать авторитет любой власти. Если она этого не делает, значит художник  что-то не доработал,  а может, просто  «не долюбил» свою работу.  Но Отарова интересует искусство, а не политика. «Искусство рождается там, где кончается забота о себе», - это его слова, выбранные из заметок,  где  настаивает:  в момент творчества  художник  растворяет свое ЭГО в любви к миру.  Идея коллайдера духа заставляет вспомнить  Эрнста Неизвестного. У этого мастера возвышенный  ужас  обретает себя в горельефах физических институтов.  Он  представлен  как лента Мёбиуса, на ней разворачивается  «Гигантомахия» - битва богов и  героев -  титанов (Прометей), мучеников (Орфей), пророков (Христос).  Отаровское  же единство стихий, восприятие земли и камня  ближе  солнечному трагизму Сарьяна, и без чувства боли об этом не скажешь.  Дело не в изображении  архаичной силы природы или ее воздействии, а в первооткрывателе,  получившем  почти шоковый эффект от красок.  Таким первооткрывателем Сарьяна  был Николай Рябушинский,  издатель «Золотого  руна»,  вечный персонаж московской купеческой хроники, эксцентричный  искатель новых форм жизни. Если для Сарьяна нашелся такой страстный ценитель, то Отарову с этим крепко не повезло, как и всему советскому андеграунду.  На ту пору, в 60 -70-е прошлого века, исключалось всякое меценатство, разные там Никоши Рябушинские, издатели, эстеты и вообще прожигатели  жизни.  О них можно было только мечтать.  Соцреализм не нуждался  в  художниках Непонятного, которые делают невидимое  видимым. Система требовала строить и перевыполнять план. Над ней иронизировали  Илья Кабаков и его Эмилия, начисто убирая из искусства тайну и захламляя  свои  инсталляции всяким мусором.   Их метафора уходящего поезда «В будущее возьмут не всех», оторвавшись от исторического контекста, саму себя опрокинула и подменила иронию снобизмом в духе: «Пусть неудачник плачет».  Идея сработала и на восприятие кабаковских  вещей, они смотрятся приятно и славно, но как знаки в лесу забвения. Личный успех создателей лишил их драматизма и связал с политикой.  На этом  фоне философский прорыв Эрика Булатова  сквозь лозунги и прочие тексты выглядит как созерцание высшего порядка, как выход в божественную  чистоту,  за пределы  слов и социальных систем.  Где-то  он – Николай Ярошенко «Всюду жизнь»:  за решеткой арестантского  вагона ребенок, напоминающий Христа.  Но опять же изобразительная  вертикаль Булатова  -  от разума, к концу жизни она сужается до щелочки, тьма застилает пространство.  Рядом с ними  Отаров – за рамками политики в сферах любви, во власти  Вечного настраивает на другую метафору Будущего.  Она про небо внутри земли.  Для таких, как Отаров,  даже «белое ничто»  лишь точка абсолютного  сжатия. В ней гул вселенной, он слышен, если правильно настроить душу. Но «если» - условие жесткое. Да, есть люди, кто ради  Вечности идут на всё. Один поэт даже закодировал свое послание Орфею в геном бактерии, чтобы спустя века прозвучать голосом живой клетки и получить ответ Эвридики в виде белка ярко-красного цвета.  Но в рядовой повседневности  для прекрасной идеи лучше  всё-таки не сбыться. Тот же коллайдер духа, не ставший аттракционом в бетоне и камне, убережет себя от профанации и банального торжествующего  унижения. Не поддержанный, не опекаемый, предоставленный самому себе, он не найдет мецената и разделит судьбу своего автора, которому  отказали  в банальном приеме в ряды. Союза  художников, конечно. С ним отказали и тем, кто его рекомендовал. А это очень солидные люди, среди них Петр Кончаловский, Сарьян.   
 6.
  И вот в 2025-м году я узнаю, что
в музее нонконформизма готовится экспозиция. Среди  перечисленных художников имя Бориса Отарова.

Обрадовалась. Вспомнила  выставку на Крымском валу в конце 90-х, свою работу, которую написала под впечатлением. Моя рука заскользила  по клавиатуре  компьютера дальше, я нажала кнопку и обнаружила на экране: «Отаровские чтения», 2014г. Страниц на 200. Я читала целый день.  В основном  мне понравилось всё: и  отрывки из книги Александрова, и статья из «Нашего наследия» и разные высказывания, диалоги, но один вопрос я все же  могла  бы задать предполагаемому куратору: « А почему на чтения не пригласили меня?» Ведь я одна из первых отметила творчество Отарова. Не по заказу, как делаю вообще всё, на свой страх и риск, без какой-либо гарантии на публикацию и всё же опубликовала в журнале  «Знание – сила»,   затем -  в трех своих книгах: «Гербарий огня», «Портрет из холодного воздуха», «Колыма становится текстом».

Почему не позвали? Можно посчитать подобное невнимание случайностью. Если так, то она не оправдана, потому что вызвана подсознательным пренебрежением ко всему и всем, кроме "своего»  и "своих". Такие вещи считаются некорректными.  И я не боюсь назвать их  корпоративно-тусовочными. С куратором в свое время  я достаточно долго общалась, даже была у неё на музыкальном вечере,  посвященном дирижеру Фуртвенглеру.  Вечер я описала в новелле  «Портрет из холодного воздуха». Это был день смерти Бродского. 

Мне кажется, причин для особой забывчивости не имелось. Полагаю, что сам Отаров Борис Сергеевич с его масштабным мышлением согласился бы со мной. И не только по этому поводу.  Меня удивило   и другое:  при достаточно частом упоминании в «Чтениях» общества "Бубновый валет", который Отаров очень ценил, не названо имя Осмёркина. Это потрясающе утонченный,  верный своему дару мэтр, которого Отаров просто не мог не ценить.  Забыть про Осмёркина грех. Его работы удивительны, не зря коллеги называли его «непрерывным художником».  Был сезаннистом,  им остался,  писал до последнего часа  и умер с кистью в руках.

Короче, дело давнее, 2014 года   Моя работа конца 90-х, она нисколько не устарела. И вот жизнь подкинула  такой много проясняющий эпизод на тему: «Сама по себе». А впрочем… Пригласили-не-пригласили, в общем – одно и то же. Главное: Отаров был и есть, его творчество состоялось.