Знак и цена

Нельзя измерить, насколько человек верит в то, что говорит. Никакой прибор не считывает убеждение с лица; со стороны искренность и поза выглядят одинаково. Есть только один признак, доступный постороннему, — то, чем говорящий готов за свои слова заплатить. Один человек показал это в самой крайней форме, две с половиной тысячи лет назад.

Весной 399 года до нашей эры в Афинах судили семидесятилетнего Сократа — за то, что не чтит городских богов, вводит новые и развращает юношество. Наказанием стояла смерть. Виновным его признали небольшим перевесом, в несколько десятков голосов: исход не был предрешён, хватило бы уговорить десятка три человек.

Афинский суд был устроен так, что без этого не виден выбор. Готового наказания не полагалось: обвинитель предлагал свою меру, обвиняемый — свою, а судьи выбирали одну из двух, третьего не дано. Обычай знали все: обвиняемый называл что-нибудь тяжёлое, но не смертельное — крупный штраф, изгнание, — и судьи, не желавшие крови, охотно брали второе. Изгнание было делом обыкновенным: уходили, жили в других городах, иные возвращались.

Перед Сократом лежали три открытых выхода, и он не взял ни одного. Первый — просить: привести в суд жену и детей, чтобы плакали, напомнить о старости, разжалобить. Так делали все, и судьи этого ждали. Второй — предложить себе изгнание, и его почти наверняка взяли бы. Вместо кары Сократ предложил наградить себя — бесплатным обедом в Пританее, общественном доме, где Афины на свой счёт кормили самых заслуженных, почестью, какую давали победителям Олимпийских игр; и лишь потом, уступая, согласился на небольшой штраф, который брались внести друзья. Судьи выбрали смерть, и за казнь при втором голосовании высказалось больше, чем за виновность при первом. Оставался третий выход, уже после приговора: бежать. Друг его Критон приготовил и деньги, и подкупленную стражу, и город был бы рад избавиться от неудобного старика без казни. Сократ остался в тюрьме и выпил цикуту — яд, которым в Афинах приводили в исполнение смертный приговор.

Приговор, измерение, опыт — их проверяют со стороны: смотрят на результат. С человеком так нельзя. Ни один прибор не покажет, честен он или притворяется; никакое измерение не отличит убеждения от позы. Здесь у постороннего есть ровно один признак того, что за словами стоит вещество, — цена. Сказанное громко не доказывает ничего; вес появляется только тогда, когда говорящий ставит на кон нечто, что ему дорого потерять, — положение, свободу, жизнь, — и ставит на то, что сказанное верно. Сократ поставил всё, и в самой чистой форме, какая бывает.

Это не причуда философии, а закон всякого сигнала, и биологи нашли его в природе. Заявить даром можно что угодно, поэтому даровое заявление не сообщает ничего — с этой бедой сталкивается всякое животное, которому надо доверять знаку, а у подающего знак есть все причины лгать. Выход, который разглядел биолог Амоц Захави, один: цена. Знаку можно верить лишь тогда, когда подделать его слишком дорого.

Хвост павлина — обуза: он стоит сил и делает птицу лёгкой добычей. Ровно поэтому он честен: такую обузу дотащит на себе и уцелеет только по-настоящему крепкий самец, а слабый её не подделает — не выживет с ней. Газель, завидев льва, вместо того чтобы удирать, подпрыгивает на месте, теряя время и выставляя себя напоказ, — и этим говорит: «я так резва, что могу позволить себе даже такую растрату»; а может её позволить только резвая. Экономисты нашли ту же форму у нас: дорогой диплом свидетельствует о способностях не тем, чему за ним научились, а тем, что менее способный не потянул бы цену его получения. Правило одно: что дёшево подделать, то не значит ничего; знак стоит ровно того, во что обошлось бы солгать.

Но здесь инструмент обязан остановиться, иначе сам станет подделкой. Заплаченная цена доказывает, что человек говорит всерьёз, — но не что он прав. У всякого учения есть мученики, у истинного и у людоедского поровну; за ложь умирали с полной искренностью. Цикута показала, что Сократ не притворялся. Что он в чём-то прав, она не показала вовсе — это вопрос отдельный, и решается он отдельными средствами. Цена мерит, сколько вещества за словами, и никогда — верны ли слова.

Знак этот работает в одну сторону, и полезная сторона — обратная. Наличие цены доказывает искренность, но не правоту, — вывод слабый. Зато отсутствие цены при громком притязании говорит куда больше. У человека, чьи взгляды меняются вместе с погодой, а прежние никогда не признаются ошибочными, нет и не может быть счёта: платить не за что, потому что не поставлено ничего. Он не проиграл спор — он не вошёл в него на условиях, где проигрывают.

Никто не обязан умирать за свои книги, и укорять благополучного мыслителя тем, что он жив и сыт, — приём дешёвый, и к нему прибегать не стоит. Но огромное притязание, под которым не поставлено ничего, — вот на что стоит смотреть: его нельзя уличить, и по той же самой причине ему нельзя верить.

Прибора для убеждения нет — есть только счёт. Посмотрите, чем человек заплатит, если окажется неправ, и узнаете, сколько за словами вещества, — не больше и не меньше. Сократ заплатил всем, и через две тысячи лет мы по-прежнему уверены, что он говорил всерьёз. Прав ли он был — он оставил разбирать нам; это последнее, что купила его цена: не ответ, а уверенность, что вопрос задан не напоказ.