От горла к подбородку. Случай Витгенштейна

Самую полную философию столетия сломал не довод, а грубый итальянский жест — движение пальцев под подбородком. Возразить этой философии было нельзя: она сама устанавливала, что считается возражением. А жест не спорил. Он просто не подчинялся её правилам — и этого хватило.

В 1921 году молодой Людвиг Витгенштейн издал тонкую, кристально ясную книгу — «Логико-философский трактат», — в которой считал, что покончил с философией: раз и навсегда провёл границу того, что вообще можно осмысленно сказать.

Стержень её такой. Осмысленное предложение — это картина. «Кошка на коврике» что-то значит потому, что у слов и у мира общее устройство: расположению слов отвечает возможное расположение вещей — кошка, коврик, «на». Предложение и положение дел сцеплены, как рисунок и то, что на нём изображено; их роднит, по слову Витгенштейна, общая логическая форма. А всё, чего нельзя разложить в такую картину возможных фактов, осмысленно сказать нельзя вовсе. Не ложно — бессмысленно: этика, Бог, смысл жизни не описывают никакого расположения вещей, о них можно только молчать. Последняя строка книги: о чём нельзя говорить, о том следует молчать.

Постройка вышла герметичной. Она определяла, что такое смысл, — а значит, спорить с ней, не пользуясь смыслом в её же понимании, было нельзя: любое возражение приходилось строить по её правилам, и на этих правилах она всегда оставалась права. Витгенштейн счёл дело сделанным, оставил философию и ушёл — учительствовать в деревенской школе, работать садовником.

Вернувшись в Кембридж, он спорил с экономистом Пьеро Сраффой, итальянцем и другом. История, которую Витгенштейн потом рассказывал, такая. Он настаивал на трактатной мысли: у предложения и у того, что оно описывает, должна быть одна и та же логическая форма. В ответ Сраффа провёл кончиками пальцев одной руки от горла наружу под подбородком — неаполитанский жест, означающий примерно пренебрежение, «да брось», «что за вздор», — и спросил: а какая логическая форма вот у этого?

Жест что-то значил. В Неаполе его понимает всякий. Но он не был картиной никакого факта; у него не было логической формы, отражающей расположение каких-то предметов; он не подчинялся ни одному правилу «Трактата» о том, как рождается смысл, — и при этом бесспорно нёс смысл. Одно движение пальцев — и у герметичной теории появился случай, которого она не могла удержать.

Отчего жест сумел там, где не помог бы довод?

Удар нанесён не встречным доводом. Встречный довод был бы осмысленным предложением, а осмысленные предложения «Трактат» определял сам — и любой довод переварил бы на своих условиях: принял бы, отверг, разложил. Систему нельзя победить изнутри её собственных правил: внутри она всегда права, потому что сама написала правила того, что значит «право».

Сраффа предъявил не довод, а предмет, который теория обязана была объяснить и не могла, — кусок несомненного смысла без единой требуемой чёрточки устройства. Удар пришёл снаружи системы, в форме, для которой у системы не было хода. Замкнутую теорию бьёт не лучший ход в её игре, а то, что вообще не ход в её игре и при этом неоспоримо есть.

Что сделал автор?

Он не залатал прореху. Не приделал оговорку, по которой жесты задним числом сошли бы за картины. Он заключил, что неверна вся картина: смысл — не зеркало фактов, а то, что делают, — ход в бесконечных играх, которые люди ведут словами и руками (он назовёт их языковыми играми), и выучивается он употреблением, а не устройством. Остаток жизни Витгенштейн разбирал по камешку ту самую книгу, что принесла ему славу, — и назвал человека с жестом. В предисловии к позднему своему труду он благодарит Сраффу за критику, которой обязан больше всего: этому толчку, пишет он, я обязан самыми важными мыслями этой книги. Автор разрушил собственный собор и назвал того, кто бросил первый камень.

Отсюда — вывод, годный далеко за пределами этой истории. Встретив учение, с которым не поспоришь, — которое отвечает на всякое возражение, само задаёт свои слова, кажется гладким и без единого шва, — не принимайте гладкость за доказательство правоты. Она может значить лишь то, что вы спорите внутри его правил, где ему нельзя проиграть.

Проверка, которая берёт такую вещь, — не более хитрый довод, а простой факт, которому в её раскладке нет места: жест, случай, пример, что явно несёт смысл, — а теории его положить некуда. Не ищите лучшего хода. Ищите то, что ходом не является и никуда не девается.

Полнейшая философия своего века была неуязвима для любого довода и беспомощна перед движением пальцев от горла к подбородку.