Ушедшие от отца

     Отец был высок, сед и сух. Он работал с утра до ночи, чинил крышу, колол дрова, перестилал половицы, чтобы ни одна половица не скрипнула, когда дети бегут на кухню. Он почти не говорил о любви, но каждое утро пятнадцать кружек стояли на столе ровным строем, и в каждой — чай, заваренный так, как любил тот, кому эта кружка принадлежала.

     Детей было пятнадцать. Старшие — дочери: Россия, Украина, Беларусь, Грузия, а следом — сыновья: Казахстан, Азербайджан, и дальше, всё младше и младше, до самой маленькой — крошки-Молдовы. Они жили в большом деревянном доме на холме, с одним общим садом, одним колодцем и одной старой яблоней, которую посадил ещё их дед.

     Отец говорил: «Россия, подай соль», — и она подавала. «Украина, проверь окна», — и она проверяла. «Грузия, спой что-нибудь», — и дом наполнялся голосом, от которого даже старый пёс начинал улыбаться.

     Но пришли чужаки.

     Они были красивые, сытые, от них пахло другими странами и деньгами. Они сидели за столом, попивали вино из отцовских погребов и шептали каждому в ухо:

     — Ты слишком хороша, чтобы таскать воду для этого старика. У тебя будут свои дворцы.
     — Ты, парень, сильный. Зачем ты чинишь его крышу? Построй свою.
     — Он вас душит. Он старый и скучный. Он не даёт вам дышать.

     Дети сначала отмахивались. Но гости приезжали снова и снова. И однажды вечером старшая дочь, Россия, встала из-за стола, грохнув ложкой.

     — Я ухожу, — сказала она. — Хватит. Я не хочу жить по его правилам.

     За ней поднялась Украина. Потом Беларусь. Грузия молчала, но глаза её горели. Сыновья переглянулись. Казахстан вздохнул, поднялся и пошёл собирать рюкзак. За ним — Азербайджан. Один за другим, все пятнадцать.

     Отец стоял в дверях своей комнаты, вытирая тряпкой руки. Он не плакал. Он только сказал тихо:
     — Вам холодно там будет.
     — Мы сами согреемся, — ответила Россия.
     — Вам голодно будет.
     — Мы сами накормим себя.

     Отец кивнул и закрыл дверь.

     ***

     Они ушли в разные стороны. Каждый выбрал своё поле — кто лес, кто степь, кто речной берег. Они построили шалаши, развели костры. Первые дни пахли свободой и смехом.

     Потом начался дождь.

     У Казахстана не было дров. Он попросил у Азербайджана — тот ответил: «Ты сам ушёл. Твои проблемы». Грузия не поделилась хлебом с Беларусью, потому что Беларусь первой бросила камень в её ручей. Россия возвела забор из камней вокруг своего шалаша и объявила: «Эта земля — моя». Украина сказала: «Тогда та — моя», — и перегородила реку, чтобы вода не текла к России.

     Они дрались. Сначала — словами, потом — палками, потом — не глядя, просто от боли и холода. Младшие плакали по ночам, но старшие шипели на них: «Не смей звать отца. Мы сами».

     Они пытались делить небо. Они спорили, кому принадлежит солнце, которое вставало над всеми одинаково.

     Голодала Армения, которую никто не заметил в общей суматохе. Мёрзла Киргизия, потому что её шалаш стоял на ветру, а соседи не пускали её к своим кострам, крича: «Ты не та, ты не наша».

     Их было пятнадцать, и они были одни. Хуже того — они были друг против друга.

     Однажды ночью, когда Молдова плакала тихонько под кустом, к ней подошла Украина. Молдова прошептала:
     — Я хочу к отцу. Там пахло хлебом. Там мы все пили чай за одним столом.

     Украина ничего не сказала. Она села рядом, обняла сестру и заплакала. Потому что поняла: она тоже хочет.

     Наутро они собрались на поляне, все пятнадцать, грязные, худые, с синяками и воспалёнными глазами.

     — Возвращаемся? — спросил Азербайджан.

     Все молчали. Россия посмотрела на свои разбитые руки, на забор, который она построила и который не защитил её от дождя. Она кивнула.

     — Возвращаемся.

     ***

     Они шли долго. Дом был далеко, но они помнили дорогу — ту самую, по которой уходили. Они думали о том, как отец хлопнет их по плечам, скажет: «Ну, нагулялись? Садитесь за стол», — и всё снова станет как раньше. Даже если он будет ругаться, даже если он запрёт их в подвале на неделю — лишь бы он был там, с кружками на столе, с чаем, с запахом дерева и старой яблони.

     Они подошли к дому, когда солнце садилось.

     Дверь была приоткрыта. Никто не встречал их у крыльца. Пёс умер. Яблоня засохла. Внутри было холодно и пусто, словно здесь никто не жил уже много лет.

     На столе стояла одна кружка. Остывший чай. На стуле висела старая рубашка. Они нашли отца в его комнате — он сидел в кресле, глядя в окно, на ту самую тропинку, по которой они ушли. У него было открытое, спокойное лицо, и одна рука лежала на подлокотнике — как будто он кого-то ждал и махнул тому, кто идёт, чтобы тот подошёл скорее.

     Россия подошла первой. Она взяла его холодную ладонь и приложила к своей щеке.

     — Папа, — сказала она. — Мы вернулись.

     Но он не ответил.

     Они стояли вокруг него — пятнадцать человек, которые когда-то были одной семьёй. Украина положила голову на плечо России. Казахстан обнял Азербайджана. Грузия запела — ту самую, старую песню, которую пела для отца. И голос её дрожал.

     Они похоронили его под старой яблоней, потому что другого места не было.

     А ночью, когда зажгли свечу в доме, кто-то сказал:
     — У нас больше нет отца.

     Россия посмотрела на братьев и сестёр.

     — Но мы есть друг у друга, — ответила она.

     Она поставила на стол чайник. Достала кружки — все пятнадцать, пыльные, но целые. Налила чай. И они пили молча, глядя друг на друга.

     В доме снова было тепло. Не потому, что горела печь, а потому, что они наконец перестали делить небо и поняли, что небо — это то, что у них над головами, когда они стоят рядом.

     ***

     Они остались жить в том доме.

     Уже без отца.

     Но с его правилом: никогда не закрывать дверь на замок.

     Даже если ты обижен. Даже если ты зол. Даже если тебе кажется, что твой брат отнял у тебя твоё солнце.

     Потому что однажды, если дверь закрыта — назад не войдёт никто...