Воспоминания Николая Михайловича Липатова

ПРЕДИСЛОВИЕ ВНУЧКИ
Перед вами – воспоминания моего дедушки, Липатова Николая Михайловича (1903-1986), написанные им в 1961 году. Он был современником двадцатого века и прожил вместе с нашей страной долгую, наполненную многими событиями жизнь. Сохранил до последних своих дней ясность ума, великолепную память и дар слова.
Как жадно должен был стремиться к цивилизации и знаниям «болезненный, хрупкий ребенок» из далекой степной деревни, чтобы из нищеты, голода и невежества выбиться в люди, выучиться (и дать в дальнейшем прекрасное образование двум своим замечательным сыновьям Леониду и Льву), сделать хорошую военную карьеру, добраться наконец до Петербурга, рассказами о котором с детства заворожил его отец, депутат партии трудовиков-эсеров, член II Государственной Думы. И вот мы, все его дети, внуки и правнуки, стали жителями этого города, и также, как и он, не можем жить вдали от Санкт-Петербурга.
Остается только пожалеть, что сохранились лишь записи о его детских годах, ведь так хочется перелистнуть последнюю страницу и читать дальше, о его «самых счастливых годах» (1936–1940), о службе, об учебе, о войне, о жене, о сыновьях, внучках, правнуках и правнучках...
Прекрасный слог, тонкая наблюдательность, умение несколькими чертами ярко описать личности давно ушедших с лица Земли людей, быт деревни начала века, а также чувства, которые вызывают в человеке «красота и сила пространства», – всё это заставляет с неослабным вниманием листать страницы воспоминаний.
Я посчитала себя не вправе изменять орфографию автора, за исключением случаев очевидных опечаток. Так, например, он называет маленьких детей «меленькими», прапрадеда – перепрадедом, а «рига» присутствует в двух написаниях, но в основном как «рыга». Поскольку, возможно, это особенности произношения данного слова в селе Нащёкино, такое написание и было сохранено.
Я надеюсь, вы получите удовольствие при чтении этих воспоминаний, как получила его я, рассматривая словесные портреты своих предков, жителей села Нащёкино, хоть и не на стенах фамильного замка, а на этих страничках, которые оставил нам наш дедушка, Липатов Николай Михайлович.

И.Л. Липатова (Чернова), 2019

ВОСПОМИНАНИЯ О МОИХ ДЕТСКИХ ГОДАХ
Николай Михайлович Липатов
1903–1986
1.ЗДЕСЬ Я РОДИЛСЯ
Мои воспоминания охватывают сравнительно недавний период времени. Далекое и близкое прошлое... Незабываемое детство среди темного деревенского люда Тамбовской губернии, его радости и печали, нужда, грубость, звериные окрики, брань, порка, а иногда избиение, чем попало, до полусмерти, до обморочного состояния. Постоянное унижение человеческого достоинства, оскорбления. Редкие, незабываемые минуты радости... Но чаще всего недоедание или голод. Нищета в возрасте от 13 до 27 лет, ужасы трех войн и светлые дни в зрелые годы нашего советского времени... Сколько мыслей и чувств вызывает все это!
Первое слово о людях. Из родных я помню многих. Правда, картины воспоминаний детства нечеткие. Более яркие из них относятся к тому, что связано с очагом моего деда, Липатова Афанасия Ефимовича. Это было приблизительно в 1907-1911 годах. Поселок, где он жил, представлял собой улицу, всю унизанную домиками, избами, избушками, землянками, сараями, подвалами, шалашами и рыгами. Рядом с избами стояли дворы для скота и птицы. Садов в поселке было очень мало. Зато их много было посажено в Верхнем Нащёкино, где располагались имения помещиков. Село садов – так называли Верхнее Нащёкино. Дворянские усадьбы стояли здесь в 1-2 километрах друг от друга в одну линию по горе. В зеленых массивах вокруг них выделялись могучие сосны, вязы, липы, березы и ели. В войну 1941-1945 гг. все это вместе со школьным садом было вырублено. Правда, теперь выращен хороший колхозный лес. но уже в другом месте – внизу у курганов, недалеко от села Сабурова. У крестьян в те далекие годы на огородах пышно зеленели овощи, много земли было засажено рослой махоркой.
Наше Нижнее Нащёкино стояло на равнине с севера на юг вдоль 11 час. меридиана. На восток от него, по ходу реки Ломовис и на юго-восток находились луга: Замельница, Кручь, Предмостье, Болото, Тургай. Дальше на север по течению реки Ломовис заливные луга назывались по именам помещиков: Полилова, Коробова, Ченчева и т.д. Сразу от села на запад был черный пар (тогда у нас было трехполье). Остальная земля нащёкинских крестьян располагалась далеко на востоке и тянулась широким холстом километров на 15. Это был чернозем, а массивы полей пересекались тремя оврагами.
Дед жил на восточной стороне поселка Нижнее Нащёкино. Помню две избы, через сенцы в одной из них жили старики и дети, в другой – молодые мои дяди с тетками (женами). Напротив дома на запад стояли три землянки. К избам примыкал большой двор и вдали на огороде к востоку была старая рыга, обсаженная ветлами (теперь их нет). Дедушка Афанасий Ефимович, хотя и давно умер (кажется, в 1913 г.), как живой стоит сейчас перед моими глазами: высокий, с могучим костяком, сухой (худощавый). Его огромные сильные руки как будто были созданы специально для тяжелой физической работы, и, как мне теперь думается, в поле или на огороде за длинный рабочий день в 15 часов он редко когда уставал. Фигура его была прямая, голову он держал высоко. Тонкие, благородные черты лица славянина были выразительны; всегда бледный, как и мой отец, с широкой светло-русой бородой, глазами серыми и большими, он был добр и внушал к себе общее уважение. Дед был молчалив, неразговорчив, но меня он в раннем детстве часто ласкал. Помню, как я любил с ним лежать на кровати с соломенным матрасом в сенях. Сени были без потолка и располагались между двух изб; чаще мы встречались днем по воскресеньям, после сытного обеда. Вверху под крышей непрерывно щебетали ласточки, дедушка меня – 3-х летнего ребенка – бережливо лелеял, согревая своим могучим телом. Афанасий Ефимович никогда не смеялся, был вспыльчив, но плохое настроение выражал только выражениями типа «черт тебя возьми» или мычаньем вроде: «В...в...в...». Совершивших проступок ребят выгонял вон из избы.
Знаю о дедушке то, что он очень много работал дома и на стороне у помещиков, у крестьян «на помочах», устраиваемых по случаю новых строек или обмолота хлебов. Семья была большая: всего человек семнадцать. Каждый год дедушка брал у помещиков «исполу» обработку посевов. Когда он был помоложе, в некоторые годы уходил ранней весной в Крым на сезонные работы по земельной обработке виноградников. В своем хозяйстве на дворе, в рыге любил порядок, чистоту. Его двор был по-хозяйски огорожен плетнями, которые он плел сам, и они были лучшие в селе. Отлично пахал, косил, молотил, плотничал, мазал глиняные землянки. Никогда ни с кем не ругался и не судился. Земли имел надел на две ревизские души. Хлеба своего не хватало. Говорили, что дед женился рано. Первая его жена – моя бабушка Фекла Сосина умерла в возрасте около 30 лет. Она оставила ТРЕХ мальчиков: Петра Афанасьевича, Михаила Афанасьевича – моего отца и Ивана Афанасьевича. О смерти бабушки рассказывала мне мама. Приблизительно в апреле месяце 1880 года через реку Ломовис во время ее разлива на колодах переправляли гроб с телом матери нашего отца. Было это под деревней Грязновкой, где росла наша мать. Будучи еще девочкой, она наблюдала эту тяжелую картину. Отец (М.А.) был тогда маленьким мальчиком (он родился в 1869 г.). В старой рваной шубенке, в изодранной шапчонке, в ветхих сапогах, с большим животом от рахита он стоял на берегу реки и горько плакал. Младший дядя Иван Афанасьевич мне говорил, что он матери своей вообще не помнил, так как ему было всего 5 лет, когда она умерла.
Сирот воспитывала их бабушка (к сожалению, имени ее не помню) – человек необыкновенной доброты и любви к людям. Со слов родных она прожила 86 лет. Через несколько лет после смерти моей бабушки Феклы дед Афанасий женился на бабке Гане. Говорят, что прадед Ефим ему жениться не советовал. Дед взял вдову с девочкой Полей. Появилась новая семья. Родилось пятеро сыновей и одна дочь. Все дети выросли, только последний сын Василий в 1913 году в феврале месяце на пятнадцатом году жизни повесился на крюке в потолке землянки. Причиной смерти считали карточную игру. Василий проиграл 7 гривен (70 копеек). Обыграл его Сеничкин мальчишка – его ровесник по кличке «Молоканчик», страшный жулик. После игры они выпили водки. Василий катался по селу на санях, пел песни, а вечером того же дня повесился. Злые языки говорили, что его убил наш дед Афанасий, но этого ничто не подтверждало, в том числе и осмотр трупа фельдшером Нащёкина. Я, возвращаясь из школы домой в тот памятный день 1913 года, зашел в избу. Вася лежал на широкой скамье в углу. Лицо его было закрыто, но огромная шевелюра кудрявых русых волос свешивалась вниз. Бабушка Ганя, измученная от горя, прильнула к изголовью и громко плакала, что-то причитая при этом. Мне сделалось больно и страшно от этой сцены. Однако горе быстро забылось и жизнь пошла своим чередом.
В «Престольные» праздники: Масленицу, Пасху, Рождество наш дед любил погулять, пригласить к себе гостей, сходить к родне. Выпивал он по рюмочке всю ночь и пел свои любимые песни вроде: «Во субботу день...». Прожил он 72 года, умер от заворота кишок (ущемленная грыжа). До 40-50 лет жил очень плохо, а потом получше: помог сын Михаил (мой отец). Семейству стало хватать своего хлеба, перепадало мясишко, сахарок, было молочко (одно время даже от двух коров).
Слыхал я от отца и других лиц, что когда-то у нас жил прадед Ефим Федорович Липатов. Он был человек бедный, но добрый. Его очень любил и много передал своих воспоминаний о нем наш отец М. А. Отцу было 10 лет, когда умерла его мать. Была нужда, холод, грязь, полуголодное существование. Когда Афанасий Ефимович уходил в Крым или в Анапу на разработку винограда, за отцом и его двумя братьями присматривала бабушка и дед Ефим – очень добрые и ласковые люди. М. А. вспоминал больше о деде, чем о своем отце.
Ефим Федорович прожил 84 года. Долго прожила и прабабушка. Имени ее не знаю, но взята она была от соседей Ананьевых. Выше по линии нашего перепрадеда Федора я из рассказов нашего отца никого не запомнил. В числе других предков был Петр Липатов, но когда он жил – никто не знает, по-видимому, в 1760-1830 гг. С этим предком связана наша уличная кличка «Петрунины». В Нащёкине когда-то жил также наш предок по имени Липат. От него и произошла наша фамилия. Таким образом, последний предок, о жизни которого рассказывали родные, был Федор, родившийся в конце 18 века.
По материнской линии деда звали Иван Агапович Офицеров («Большак»). Его младшего брата тоже звали Иваном Агаповичем (по кличке «Губан»). Дед был расторопный и торговал хлебом своих хозяев-помещиков. При этом, конечно, не забывал и себя. У него было три жены. Первая (взята от Лазуткиных) умерла 30 лет, от нее остался сын Петр Иванович Офицеров – умница, впоследствии стал знаменитым огородником города Тамбова. Вторая жена – моя бабушка Василиса – умерла 40-45 лет от раковой болезни. Третью жену – Панкратьиху – я никогда не видел, но говорят, что она была очень красива, но пьяница. У Василисы было две дочери – Евдокия Ивановна (моя мать), младшая дочь – моя тетка Елена и три сына – Иван, Григорий и Андрей. Жил дед тоже в селе Нащёкине, только не в Тягуновке, а в другой деревне – Грязновке. Кроме продажи хлеба он выращивал табак. Имел деньжонки, ну и выпивал. Так, говорят, от запоя и умер в возрасте 62 лет. Никогда не забыть мне слова моей матери о том, что дедушка был скуп, но не обижал людей, в особенности детей, был вежлив, помогал бедным крестьянам нашего села, раздавал в долг хлеб всем, кто к нему приходил, и никогда ни с кем не судился.
У прадеда Агапа в семье было еще два сына, кроме нашего деда, – Филипп и Иван. Другие Офицеровы произошли от братьев Агапа – Григория, Василия и Антона. Потомки Григория (по кличке «Ханыгины») жили в Верхнем Нащёкино, а дети Василия («Сеншеровы») жили в Нижнем Нащёкино. Судьба потомства четвертого брата Антона неизвестна. Надо отметить, что большинство людей из Офицеровых были умными и деловыми людьми. Моя мать рассказывала мне, как, бывало, в старину придет к ее дядям Офицеровым их сестра из соседней деревни. Весь день она сидит у них на крыльце, а ни Филипп Агапович, ни Иван Агапович не только не пригласят ее в дом на чашку чая, но даже не выйдут поговорить с нею. И еще не забуду рассказа матери о том, что после смерти бабушки Василисы (это было в 1887 году) младшему ее сыну Андрею исполнилось три года. Дед часто уезжал из дома по делам. Взрослые дети уходили на улицу, а трехлетний ребенок Андрюша летом по вечерам забирался на подоконник открытого окна и начинал громко плакать, причитая: «Ой, мама! Ой, мама!..» Но мама в могиле не могла услышать о безутешном горе этого беззащитного маленького существа. Дядя Андрей на всю жизнь остался несчастным человеком. Кое-как, без глаза матери, он рос всеми забытый, предоставленный самому себе. Всегда был одиноким, а когда подрос, начал пить, остался без семьи. К труду он никем не был приучен. В конце концов спился и попал в «босую команду» и умер в 1930 году где-то на севере на лесоразработках или на Соловках. А человек он был неглупый, мог бы быть хорошим крестьянином или рабочим, иметь семью и со смыслом прожить жизнь.
Пишу я сейчас о своих дедах и двух линиях наших предков и думаю, почему мне ближе и роднее были всегда Липатовы, а Офицеровых, двоюродных по деду, я не любил за высокомерие. Да и нас, «отпрысков» Офицеровской линии, они ни во что ставили. Впрочем, от Офицеровых в то время остались только потомки: Владимир Филиппович и Владимир Иванович. Были и другие Офицеровы в Нащёкино: Петр Филиппович, Семен Иванович, Иван Иванович и др., но я с ними не находил общего языка. Больше того, не любил я и своих ближайших родных по линии Офицеровых – братьев моей матери, хотя частично уважал дядю Ивана Ивановича за его ум и красоту. Старший дядя (не родной) часто смеялся надо мной, думая, что для большой жизни созданы только его дети. Вот пока и все об Офицеровых, о них я еще поговорю после.
2. СЕМЬЯ
Детство мое прошло не ярко. Самый ранний период я помню слабо. Мне не приходилось голодать, как другим. Особых лишений я не знал. Был одет, обут хорошо, конечно, по деревенским понятиям. Рос болезненным, хрупким ребенком, но с ребятишками дружил, играл, когда нужно – дрался. Летом ходил на луга за «столбунцами», купался в реке, проводил дни напролет в огородах, иногда – в поле. Любил природу: зелень, цветы, птиц, особенно, – скворцов за их пение ранней весной и жаворонков летом, когда весь день напролет мы, дети с матерью, сидели на горячей земле, как на сковороде, в поле и пололи просо. Трели жаворонков наполняли душу умилением. Зимой я бегал с ребятишками по сугробам, катался на «ледянках» с горок; мы жгли керосин по ночам с приятелями на святки, играли вечерами в карты, слушали длинные сказки отца и рассказы матери о добрых людях. В холода отсиживались на печке или на палатях у деда.
Когда пошел в школу (а это было в 1911 году), я уже стал смышлёнее. Присматривался к людям, старым и молодым, к их делам, разговорам. Меня поражали большие дома в деревне, хотелось знать, кто в них живет, чем занимаются эти люди. А что касается имений помещиков, их домов с мезонинами, огромных садов, то я считал это столь же загадочным явлением, как египетские пирамиды с их ушедшей жизнью рабов и фараонов. И как хотелось проникнуть за ворота, охраняемые мрачными сторожами и свирепыми псами и взглянуть на этот таинственный мир! Родители про помещиков нам говорили мало и не очень охотно. Барин был синонимом «малого бога». Про больших всемогущих богов, а также про ведьм и чертей нам всюду и везде рассказывали старые и молодые люди.
Отца я помню молодым, лет 35-40. Он был очень толстым, страдал одышкой. Очень живой, энергичный, любознательный. Роста среднего, широкоплеч, с выпуклой грудью, большой головой и с густыми русыми вьющимися волосами. Черты лица крупные, нос мясистый, прямой и чуть горбатый, большая нижняя челюсть. Глаза серые, всегда широко открытые. Смотрел всегда вперед и вверх (он часто наблюдал движение облаков). Фигура была прямая, голову держал высоко. Ходил он быстро. В молодости считался лучшим ходоком: проходил пешком огромные расстояния до 100 километров в сутки. Любил говорить: «Я тогда не ходил, а летал по воздуху». Детство свое отец провел сиротой, в бедности и грязи. Говаривал, что зимой голова его была в экземе и кишела вшами. Про своего отца он рассказывал мало, но очень много вспоминал про деда Ефима. Как они спали в рыге после пожара, так как их изба сгорела. Дед его звал «Мой касатик». Говорил ему о Боге, рассказывал сказки, привил любовь к природе, к труду. О бедных и богатых людях, несправедливых законах, о царе, урядниках. Как ушел его товарищ в ночном во время грозы и как его искали с факелами и свечами и не могли найти.
Подростком и юношей отец работал у своего деда Ефима. Хозяйство было так бедно, что хуже не придумаешь. Избенка «семи аршин», лошаденка еле ходила, стоила 3 рубля 50 копеек. За эту цену он и продал ее в 1888 году. Одеждой зимой была овчинная шубенка, летом зипунишко, рваные холстинные самотканные штаны и рубаха. На ногах рваные валенки или лапти. После женитьбы Михаил Афанасьевич был работником у шурина, Офицерова П.И., сначала на побегушках и черновых работах, а потом выполнял некоторые важные поручения. И так до 16 лет в чужих людях. Пять лет прослужил в солдатах, окончил служебную команду. На действительной службе в армии был старшим унтер-офицером, в 1904 году участвовал в Русско-Японской войне. За отличие в боях под Лаояном получил крест и медаль. После возвращения из Манчжурии одним из двоих от Тамбовской области был избран депутатом 2-ой Государственной Думы. Членом Думы состоял до ее роспуска. Слушал лидеров различных партий: Тучкова, Милюкова, Родзянко, Пуришкевича и др. С жадностью впитывал культуру Петербурга. За 3 1/2 месяца 1906 года побывал во многих музеях, театрах, общался со студентами и другими прогрессивными элементами того времени. Присутствовал в Мариинском театре на «Руслане и Людмиле» и «Демоне».
По его рассказам – поднимался на Исаакиевский собор, даже подсчитал число ступенек до верхнего купола. В летние ночи на лодочке плавал по Неве и по каналам, был в Кронштадте, причем рассказывал, что на палубе парохода было очень холодно, а в каютах жарко. В Мариинский театр иногда ходил по мандату члена Государственной Думы (бесплатно). Его сажали на первые ряды в партере, а вельможи и генералы сидели позади его. Страшно боялся попасть «на зуб» фельетонистам, как злоупотребляющий своим положением. Слушал Шаляпина, Собинова, Нежданову. В Эрмитаже особенно поразил его самородок золота весом полтора пуда. В 2 часа ночи специально ходил смотреть, как разводятся мосты на Неве. Пытался просунуть булавку в месте стыка половинок моста. Восторгался белыми ночами.
Жил он на 5-ой Рождественской улице (теперь – Советской). Хозяйка квартиры читала газеты, что его сильно удивило («Вот так баба – занимается политикой!»). К ним ходили студенты «в рваных штанах на коленках» и много говорили о власти. Михаил Афанасьевич запомнил, что один из них сказал, что слово «Пуришкевич» по-фински означает «блоха». Однажды он присутствовал на заседании фракции по вопросу встречи из ссылки революционеров. «Я,– говорил он нам,– выступил и сказал: „Раз люди были в ссылке, их нужно встретить с почетом: они этого заслужили;, но меня за это выступление резко поругали: дескать, не каждого революционера мужикам следует приветствовать, так как среди ссыльных могут быть наши враги». Однажды на заседании Государственной Думы шло обсуждение аграрного вопроса. Было много интересных выступлений. Например, один «седенький профессор» заявил, что если вы сейчас не решите аграрного вопроса, то Россия будет постоянно стоять перед лицом социальной революции. Был эпизод с Пуришкевичем, который запустил стаканом в члена Государственной Думы, подавшего какую-то реплику во время его выступления. После долгого и бурного обсуждения на заседании было принято решение о национализации земли. На следующий день Дума была распущена по указанию царя. До 1917 года Михаил Афанасьевич находился под надзором полиции.
Наш отец много читал. Много он и помнил из прочитанного. Но все это было разрозненно, не систематизировано: не было целеустремленности в его самообразовании. Вместе с тем в идейном плане он был последовательным человеком, владел политической логикой и строил почти безошибочные прогнозы по поводу будущего России. Еще в 1909 году он уверенно говорил, что царя сместят, что его несметные богатства, в том числе и земли, отнимут. Возьмут земли и у духовенства, дворянства и помещиков. Поэтому покупать землю и леса, селиться на столыпинских хуторах ни в коем случае не нужно. А когда началась Первая мировая война 1914 года, он прямо говорил, что земельный вопрос будет решен в процессе войны или после войны в результате революции. Он стоял за конфискацию земли, не вдаваясь в детали этого огромного дела. О промышленности, железных дорогах, горных богатствах у него определенных мнений не было. Его, как потомственного крестьянина-бедняка, больше всего интересовала «землица». Он также возмущался правом дворян и богатых людей жить и паразитировать, ничего не делая, и завидовал их возможностям учить своих детей. Особенно не любил он духовенство, жирных архиереев, попов вкупе с жандармерией, полицией и офицерством, не читал священных книг. Только однажды в 1919 году, когда нечего было читать, он просматривал Евангелие и Библию. Никакого впечатления эти книги на него не производили. Как правило, он никогда из них ничего не цитировал, как это постоянно делали живущие у нас в селе молокане. Только несколько раз вспоминал притчу о том, что люди обратились с монетой к Христу и спросили, что с ней делать, на что Христос попросил посмотреть, что написано на этой монете. Когда ему сказали, что на монете выбито слово «Кесарь», он произнес: «Отдайте кесарево Кесарю». После этого Михаил Афанасьевич обычно говорил: «Какой же Христос революционер, если он заставлял бедных отдавать все богатым?»
Говоря о религии, нельзя не вспомнить, что в засушливые годы отец часто ругался на небо, «эту прорыву», которая не посылает ему дождя. И вообще был недоволен природными условиями, особенно в зимнее время, так как всегда боялся холода, неурожая, пожара и т.д. Четкого мировоззрения он не имел, хотя обладал пытливым и критическим умом, искал справедливости и порядка вокруг себя. А природная способность к логическому мышлению, служба в солдатах, жизнь в Петербурге и большая начитанность поднимали его личность несколько выше окружающих крестьян. Его иногда избирали на сходах в комиссии волостного правления, посылали в уездное земство от крестьян села как прогрессивного крестьянина, не имеющего большой недвижимой собственности. Несколько лет он был уполномоченным в судебных делах с помещиком Корневым из-за земли и выиграл процесс. В «Миру» уважали Михаила Афанасьевича, прислушивались к его мнению, так как он видел многое из того, чего не видели другие крестьяне села Нащёкино. Наше село исстари отличалось культурностью, чистотой речи, правильным выговором. Говорят, и на волю своих крепостных отпустил много раньше 1861 года Нащёкинский барин Шатилов. В старину на Тамбовщине был сильно развит гужевой извоз. Кроме того, занятие огородничеством и, в особенности, выращиванием табака обеспечивали крестьянам нашего села постоянный контакт с городами по Московскому, Саратовскому и Астраханскому трактам, с фабричным и торговым людом. Густота населения и малоземелье вынуждали большие партии людей на целые сезоны уходить из родных сел. Чаще уходили в Астрахань, переселялись в Сибирь, а в начале века многие стали уезжать в Петербург, прибалтийские города и в Польшу.
Среди крестьян Нащёкино и других сел у Михаила Афанасьевича было много друзей, как того же возраста, так и постарше. С друзьями он сходился чаще всего по культурным и интеллектуальным мотивам. Так, например, у него был приятелем почти разорившийся к 1909 году дворянин Сытин. С ним они встречались в волостном правлении или в церкви и беседовали о бедном мужичке, землице, газетных новостях, о жизни земства и т. д. Особенно дружил Михаил Афанасьевич с моим школьным учителем в Нащёкино Калугиным Василием Петровичем. О дружбе и взаимном уважении я потом неоднократно слышал от каждого из них. Их объединяло сочувствие к бедному народу, любовь к земле. Учитель был сыном горничной и по «милости» барина Корнева В. И. (на его деньги) окончил второклассную Нащёкинскую школу (эта школа сгорела в 1905 году). Он много читал и, в частности, выписал себе полный курс «Гимназии на дому» в 30 томах. Имел доступ к огромной библиотеке своего «благодетеля» Корнева В. И. Знал и политическую литературу. Он был человеком огромного ума, правда, отличался излишней скромностью. Умер в возрасте 72 лет в 1949 году. Дружба этих двух прогрессивных людей продолжалась до самой кончины моего отца 16 июля 1934 года.
Очень хорошими были взаимоотношения моего отца с крестьянином села Нащёкино Точилиным Петром Кузьмичем. Оба они были самоучки, в некотором роде – самородки, цвет передового крестьянства села, заслуженно пользовавшиеся авторитетом по всей волости. Были также приятели среди рядовых мужиков. Среди них следует отметить: Карачкова Ф.О., Сосиных П.С. и Ф.С., Офицеровых М.И. и И.И., Грушиных Ф.И. и М.М., Смолечковых Ф.З. и Ф.С., Меркина П., Совкина Ф.П., Дудина П.Т. и многих, многих других. В 1917 году наш отец был очень дружен с Кондревым (имени его не помню) – приват-доцентом Харьковского Университета. Кондрев был из бедных дворян и приезжал на лето отдыхать в свою усадьбу в Нащёкино. Нельзя сказать, что Михаил Афанасьевич отличался большой общительностью, но он был умен и умел поддерживать любой разговор. Много знал о крестьянских невзгодах, поэтому был «на виду» в селе и в волости. На сельских сходках, волостных собраниях он нередко выступал, в том числе и в 1917 году. Говорил складно, логично.
В семье же разговаривал мало, чаще ругался, особенно на меня, так как я ничего не умел делать по хозяйству. На самом деле я был неловок, вял и застенчив. Будучи бывшим унтер-офицером, отец любил дома всем нам отдавать приказания. За неповиновение, ошибки и проступки часто бил, особенно меня. Сам же в поле и на огороде работал редко. Моего старшего брата с 12 лет научил пахать, а затем переложил на его плечи всю тяготу пахоты и других сельскохозяйственных работ, а сам чаще всего сидел дома, что-нибудь делал по хозяйству или просто читал газеты и покуривал. Когда ему приходилось работать физически, он был всегда зол, так что не попадайся ему на глаза: может избить. В быту был нервным, неуравновешенным человеком. Себя не умел и не хотел сдерживать, был до мелочей придирчив, капризен, унижал и оскорблял своих детей и жену, пользуясь их беззащитностью.
Михаил Афанасьевич очень уважал, даже боготворил представителей интеллигенции. Будучи сам любознательным, всегда ставил на большую высоту людей с образованием. Да и мне он привил желание стать культурным и интеллигентным человеком, большое стремление к знаниям. Помню один случай, произошедший в 1910 году. Меня записали в 1-ый класс школы, но учительница отослала меня обратно домой, так как желающих учиться было больше, чем позволяло помещение школы, да и ростом я был мал. «Придешь на будущий год», – сказала она. Когда я вернулся домой, отец, мать и старший брат молотили на току просо. Узнав, в чем дело, отец воскликнул: «Видно, я умру, и никто после моей смерти не будет в сорочке ходить». Однако просить учителя за меня не пошел. Так мне пришлось ждать еще один год, после чего я поступил в новую, большую школу. Среди деревенской интеллигенции были молодые учителя, семинаристы, реалисты. Отец, как говорят, не давал им проходу. Всегда с большим интересом вел беседы на темы современности, по курсу истории, географии и литературы. Помню своего двоюродного брата П. И. Липатова, который учился в семинарии. По несколько часов они беседовали о школьной жизни, учительской работе и даже об астрономии. К слову сказать, Михаил Афанасьевич знал главные созвездия северного неба, стремясь мысленно проникнуть в бездну миров, законы вселенной, постигнуть вечный ритм мироздания. Любил задавать вопросы вроде следующего: «Сколько было ледниковых периодов на нашей планете?» А если собеседник молчал, пытался отвечать сам, используя свои знания и наблюдения. Между прочим, среди знакомых отца был Нащёкинский поп Похваленский П. И. Этого человека он не любил за его черносотенные взгляды и консерватизм. Похваленский примерно в 1909 году окончил Тамбовскую духовную семинарию. Получил Нащёкинский приход, женившись на единственной дочери старого попа Зефирова П. О Зефирове говорили, что у него в германском банке лежали 20 тысяч рублей золотом, где они впоследствии и пропали. Похваленский был монархистом, на мужиков смотрел с высокомерием, как на темную рабочую силу. Так он относился и к Михаилу Афанасьевичу. Мой отец как-то спросил у него, как учится Михаил, мой старший брат, на что тот моментально ответил, что Михаил – тупой ученик.
Недолюбливал отец и богатых мужиков. В нашей волости были случайно разбогатевшие крестьяне Коробовы, люди неграмотные, грубые. У них было несколько гектаров вечной земли, сады и леса. С ними отец никогда не поддерживал знакомства. Помню его рассказ. Когда он приехал из Петербурга в Нащёкино, то был молод, красив, строен и хорошо одет. Однажды он шел к обедне в церковь, и его догнали на тележке братья Коробовы – те самые богатые мужики. Как только они с ним поравнялись, то разразились наглым смехом, на что отец сказал: «Недолго вам еще придется так смеяться». Не любил М. А. также живших в Нащёкино дворянина Смирнова, помещика Корнева и многих богатых мужиков – владельцев земли, например Смоленковых. Однажды со своего земельного участка шла одна из хозяек Смоленковых, Федосеевна. Увидев, как отец работает возле дома, она сказала: «А Вы все работаете», на что он ответил: «Что же делать, ведь нам наши отцы земельных участков не оставили. У вас вечная земля, а у нас ее нет».
Я всегда ощущал пробелы в своем образовании. Мне не хватало знаний, в особенности по физике и математике. А что касается старшего брата Михаила, то он вообще был малограмотным, но очень сообразительным, находчивым и, я бы сказал, способным человеком. И вот этого я никак не могу простить отцу. Почему он нас, детей, не учил? Старшим детям он мог дать образование – на это у него были необходимые деньги. Вообще наш отец был очень скуп, и здесь эта скупость, по-видимому, проявилась. Правда, мы были сыты, по-деревенски неплохо обуты и одеты, но этого было мало, время требовало большего. Он совершенно не думал о будущем своих детей. Нельзя сказать, что М. А. не любил своих детей. Он оказывал нам должное внимание и ласку, но серьезно над вопросами воспитания не думал. Потом уже, после октябрьской революции, в 1918–1925 годах, я устраивал учиться старшую сестру Анну в Педтехникум, брата Петра в Веттехникум и сестру Александру вместе с братом Петром в десятилетку. Кроме младшей сестры Александры учиться никто не мог, так как не было материальной поддержки. Отец никакой помощи почти не оказывал, хотя после революции он действительно не в состоянии был это делать. Мне пришлось помогать младшей сестре и в средней и в высшей школе и устраивать ее в Ветинститут.
Мать была совсем другим человеком. Очень добрая, умная, выдержанная. Она любила всех нас, маленьких и взрослых, когда нам было по 30-40 лет, как крошек, беззаветной, я бы сказал, безбрежной любовью, терпеливо нас воспитывала, приучала с 3-5 лет к труду. Как можно лучше кормила, поила, обшивала, холила и лелеяла и, как говорится, души в нас не чаяла. Любовь матери была так велика и сильна, что я, например, ее чувствовал не только в детстве, но и будучи взрослым человеком в любой точке Советского Союза, будь то Тамбов, Средняя Азия или Дальний Восток, и даже чувствую ее теперь. Это была какая-то особая сила. В годы войны, голодовок, тяжелых лишений и невзгод мать всегда стояла передо мной как светлый образ святого человека. И когда, бывало, вернешься на свое пепелище в Нащёкино, все время над тобой как бы витает тень ее добрых материнских чувств. Мне помнится, я ей однажды сказал: «В тебе так много хорошего, святого, доброго, и души, и божественной теплоты, ласки, любви к детям. Все это заслуживает святого благоговения, постоянного света лампады, хочется встать на колени и молиться перед тобой всегда, как только представишь себе твой незабываемый образ!»
Иногда я думаю, сколько может быть хорошего, благородного в каждом человеке, хотя бы неграмотном, как наша мать. Евдокия Ивановна была небольшого роста, но крепкого сложения. Милое симпатичное лицо, открытый взгляд говорили о прекрасной душе, нежности и доброте. Серые глаза всегда смотрели на людей с доверием. Умеренно религиозная, она не увлекалась мощами, «святыми» старушками и старцами. Редко, но посещала церковь. Знала несколько молитв и читала их вечером перед сном. Очень уважала пожилых людей, понемногу, но всегда помогала бедным, сиротам, нищим. Отец обычно молился подолгу, но на коленях во время молитвы не стоял. Читал молитвы вечером и одновременно «по совместительству» подводил часы, убирал на место случайно брошенные на землю вещи, а если кто-то из малышей в это время ему случайно попадался на глаза, мог дать подзатыльник. Матери всегда было некогда, всю зиму и все лето она, по ее словам, «кипела» в работе. Летом надо было встать в 3 часа утра, подоить корову, напоить теленка и отправить их в стадо, приготовить обед на 7, а потом на 9 человек. В 6 часов она уже на работе где-нибудь на огороде или в поле. Во время обеда – снова кормление семьи и другие домашние работы, затем опять поле или огород до 9 часов вечера. И вот когда на улице уже начинает темнеть, мать заготавливает продукты на ужин и на следующий день. Поит, кормит семью, занимается дойкой коровы и кормлением животных. Убирает помещение, встречает и провожает членов семьи – исполнителей различных работ, стелет всем постели и совсем поздно ночью ложится спать, а в 3 часа ночи снова на ногах.
Зимой вместо полевых работ она занималась топкой печей, уходом за семьей, готовила пищу и ухаживала за животными, ткала холсты, подстилки, обшивала всех членов семьи иголкой, вязала чулки и пряла. Свой круг обязанностей Евдокия Ивановна так же безукоризненно выполняла и когда были грудные дети или кто-нибудь из членов семьи болел, а у ней было 8 родов. Живых детей осталось пятеро. Двое, Санюшка и Колюшка умерли в раннем детстве от скарлатины, т. е. не по ее вине. Такую трудовую жизнь наша мать вела с детства еще в семье своих родителей. Лет 10-12 после смерти бабушки Василисы, ее матери, она осталась сиротой. Семья у них состояла из 6 человек. Все женские работы по дому легли на нее. Шестнадцати лет вышла замуж и продолжала трудиться до смерти, т.е. 70 лет. Тем не менее ее организм был очень крепок и в преклонные годы. Она умерла от крупозного воспаления легких после простуды глубокой осенью.
Мы все были до невозможности к ней привязаны, потому что она любила нас до последнего дыхания, и такой любви никто из нас не видел у других людей за всю жизнь. Ради нас она жила, столько сложила своей богатырской силушки там, в деревне, но эта сила не износилась с телом до самой смерти. В нашей матери было столько хорошего, доброго, что любое воспоминание, эпизод нашей жизни в прошлом выявляет в памяти все новые качества ее души и характера. Она была хладнокровна, на стихийные бедствия так не реагировала, как отец, который всего боялся и постоянно впадал в панику. Она старалась укрепить его дух, веру в себя, в будущее. Так было во время пожара в 1909 году, когда у нас сгорели все строения, и в годы других испытаний.
Брат Михаил был старше меня на четыре года. Он быстро рос и в 12 лет уже сформировался как мужчина, а курил уже с 9 лет. Выше среднего роста и сильнее в физическом отношении отца, Михаил сразу стал опорой и главным работником в нашей семье. Учился он неважно, любил поиграть и погулять.
Отец рано (в 1910 году) купил ему гармошку-двухрядку и с тех пор она стала его постоянной спутницей. У брата очень хорошо была сложена фигура: стройный прямой корпус и приличный рост всегда вызывали у меня зависть. Да и сила у него была значительная, особенно в руках, а на пальцах его редко кто перетягивал в селе. Лицом он больше был похож на мать, т. е. на Офицеровых, но белая кожа и пышность щек напоминала отца. За серые крупные близорукие глаза наш отец не любил брата, так как верил в колдовство серых глаз. Когда Михаил восхищался своим посевом или построенным зданием, отец с ужасом и озлоблением напоминал ему о «белесовых» глазах и о возможной беде в связи с этим. Брат был смелый, живой, энергичный, очень сообразительный, но любил чем-нибудь похвастаться, за что отец его часто ругал. Но зато отец все ему прощал за физическую силу, ловкость и быстроту в полевой и домашней работе, за смекалку. В этом состоит одна из причин, почему Михаил Афанасьевич сквозь пальцы смотрел на плохие успехи брата в школе, никогда не заикался о необходимости учиться дальше. Он готовил из него будущего крестьянина-хозяина, а на первое время – своего батрака. Брат имел много друзей, в селе его почти все знали, а по отцу даже малышом уважали. Девки наперебой увивались возле модного жениха и гармониста. Одевался Михаил хорошо, имел духи, фиксатуары. Завел даже личный ключ от сундука родителей, где хранились деньги. Так что молодой человек всегда был наряден и «при деньгах». Больше ему, по крайней мере в ранней молодости, желать было нечего.
Все это и многое другое вскружило Михаилу Михайловичу голову, дескать я силен, умен, всем обеспечен, меня уважают, следовательно, живу хорошо, а дальше буду жить лучше. Лет с 12-14 он стал тихонько попивать, сначала – втайне от родителей, а на деревенских свадьбах и в присутствии отца. Батя прощал сыну мелкие шалости, тем более что Михаил безотказно нес главную нагрузку дома и в поле. Вокруг гармониста «Миньки» стали увиваться лучшие ребята, песенники, плясуны, кулачники, ровесники, вернувшееся с отхожего промысла (из Астрахани, Москвы и т. д.), хлопцы, «видавшие виды». Вечерами зимой и летом брат стал центром хороводов, игрищ улиц, он «завоевал Нащёкино». Уличные экспедиции пешком и на лошади (а лошадь он запрягал ночью без ведома отца) стала организовывать его компания в виде прогулок в другие села. И там многие стали знать Миньку-гармониста, парня с Нащёкино. Уличные дела иногда переходили в скандалы. Были драки, пьянки, игра в карты (орлянку). В кулачных боях между селами он участвовал вместе со своими друзьями. В дни христианских праздников брат отправлялся с молодежью «на богомолье», но в церковь большинство из них даже не заходило. Я помню, во время обедни наши ребята отсиживались в богадельне (избушке возле церкви). Там шли разные разговоры: об урожае, цене махорки, которую выращивали жители Нащёкино, о кулачных боях или просто «паяцы» рассказывали смешные истории. Разговоры сопровождались курением махорки. Нигде потом, разве только среди солдат, я не видел, чтобы так много курили люди. Да и сам я начал курить с 6 лет. И как только зазвонят колокола, молодежь с видом примерных христиан возвращалась домой. Брат очень не любил работать в праздничные дни, назначать его на работу в эти дни стоило большого скандала. Наша мать же была настолько трудолюбива, что с большим желанием работала днем, вечером и в праздничные дни. В такие случаи вместо старшего брата она в помощники брала меня. Но в рабочий день летом брат сонный, кислый, в 5 часов уже стоял у своего крыльца. Так и шли дни за днями, месяцы и годы. Мы росли, отец с матерью старели. Время приносило новые события в селе, волости, уезде, губернии и Российской империи.
Грянула Первая мировая война. Помню жаркий день 1-го августа 1914 года. В нашем селе шла уборка хлебов, огородных культур. От зари до зари и по ночам, по полям и по дорогам скрипели телеги. Люди, начиная от маленьких мальчиков и кончая глубокими стариками, трудились кто где: на огороде, в поле, на току и возле домов. Рано утром вдарил большой колокол Нащёкинской церкви, бабы и старики начали креститься: что за звон? Уж не пожар ли где? Затем прибежал староста с повестками солдатам запаса. Днем возле волостного правления собралось видимо-невидимо народа. Толпа страшно бурлила, женщины голосили, мужчины шумели, плакали дети. Солдаты помоложе пели и плясали под гармошку. Помню один молодой крестьянин сказал в тот вечер, что если бы собрать вместе все слезы, то на площади собора была бы грязь.
В 1-ую мировую войну брат не воевал: не вышли годы, но товарищи его прошли суровую школу в казематах, а некоторые успели побывать на фронте. Кое-кого успели ранить, были убитые. Теперь Михаил начал разбираться в новых больших событиях. Он стал много серьезнее, ожидал призыва в армию. В войну ему жилось поскучнее. Многих товарищей взяли на фронт, село опустело. Ужасы войны эхом доносились до нашего села. Почти все новости с фронта были грустными, тяжелыми. Возле почтового отделения собирались толпы народа. Изредка приходили раненые, искалеченные люди. Тогда вся деревня собиралась посмотреть на родного или просто земляка, как на воскресшего из мертвых. Все реже и реже звучала гармошка ночью, да и водки не стало: пили изредка денатурат и политуру, но это «удовольствие» было очень дорого и опасно для жизни.
Брат все больше работал. Очень много пахал, косил, колотил, веял, обрабатывал огороды, занимался перевалкой махорки, молол зерно на мельнице, и не было конца этим делам, особенно летом. Зимой свободного времени оставалось больше. Михаил очень любил лошадей. Потаясь от отца, он разка два в неделю припасал лучшему коню по ведру ядреного овса. У нас тогда была пара гнедых коней, один старый, а другой молодой. Вот молодого и любил подкармливать Михаил. Иногда на масленицу или по какому-либо делу он выезжал торжественно на нем за ворота по селу. Любил он также породистую птицу: гусей, кур, уток. Другой слабостью брата была любовь к собакам, особенно увлекали его драки псов. Зимой у нас в селе часто устраивались кулачные бои. Билось между собой несколько сел. В большие праздники происходило целое сражение. Брат бился часто и слыл хорошим бойцом. Словом, Михаил жил жизнью деревни. Одного я не могу ему простить, а именно того, что он почти никогда ничего не читал. Книг не любил, письма писал только девкам, да и то в случае необходимости.
К революции 1917 года облик села очень изменился. Армия развалилась, в село пришло много бывших солдат, они принесли новые идеи и настроения. Народ стали волновать не кулачные бои и сказки, а новые, никогда не слыханные в деревне темы: революция, конфискация земли у помещиков, продажность царя и его жены, измены на фронте и издевательства офицеров над солдатами. Тут Михаил растерялся, в происходящем он не разбирался и смотрел в рот отцу, что тот скажет, а сам занимался сельским хозяйством и «улицей». Октябрьская революция поставила перед ним еще более сложные задачи. Среди молодежи появились политически грамотные люди. Брат понял, что он очень темный человек. Весь миф о его славе на селе сразу рухнул. Он стал малозаметным человеком.
В 1919 году Михаилу была вручена повестка. И он попал в Красную армию. Вот когда он узнал, что такое жизнь: ужасы войны, грязь, холод, вшивость и самое главное – голод. Вначале брат был на Западе в районе г. Прилуки. Там они пели песню: «Распроклятые Прилуки, принимаем мы здесь муки...» Когда Михаил приехал домой летом, я его не узнал. Он сидел за столом, ел хлеб и плакал, рассказывая о том, что чуть не умер с голоду в дороге. Постепенно у него начало формироваться свое отношение к новым условиям жизни. Скоро стало ясно, что он на стороне жить не приспособлен: у него нет знаний, профессии, его место дома, в деревне. Так он и вертелся вокруг отца всю жизнь. В 1919 году женился и с тех пор почти до самой смерти его постоянной спутницей была нужда. Много, много позже, в декабре 1957 года, умирая, он мне сказал: «Ох и плохо я прожил свою жизнь».
Пока еще живы и пусть живут на здоровье две мои сестры: старшая Анна, младшая Александра, а также младший брат Петр. Перед революцией все они были молоды, совсем меленькие дети. Они всегда вертелись возле матери как цыплята, держались за юбку, от матери никуда не отходили, были очень дикими. Одевала нас мать в очень коротенькие, до пупка, ситцевые рубашонки и простенькие штанишки. Мы страшно шумели и прыгали по дому, а когда уходил отец, в избе стояло что-то невообразимое. Дети всегда были рады, если отец уезжал куда-нибудь из дома, так как в семье его все боялись. Малыши любили слушать в долгие зимние вечера сказки или рассказы про лето, зеленые луга и сады, птиц, солнце и тепло. Музыки у нас, кроме гармошки, никакой не было, пели мы редко. Дома у отца было небольшое количество книг и журналов. У каждого из нас были в деревне сверстники, любимцы в детских играх. Товарищи и подруги часто приходили к нам, чтобы поиграть или почитать книгу. Лучшим местом, где полнее всего развертывалась наша жизнь, была школа. Там душа ребенка находила внимание учителя, дружбу детей и чудный мир книг.
Позже мы стали пользоваться библиотекой, конфискованной у помещика Корнева и других помещиков. Здесь мы познакомились с русскими классиками и некоторыми произведениями переводной зарубежной литературы. Наша Нащёкинская библиотека была богатая: только книг помещика Корнева по каталогу насчитывалось 24 тысячи томов. Но книги с каждым годом таяли и таяли. Их расхищали для продажи. Так, например, в Тамбове на рынке краденными книгами торговал «активист», бывший учитель, впоследствии арестованный Хововко К. И. Часть библиотеки перевели в село Бондари, где через какое-то время она совсем исчезла. Тем не менее молодежь Нащёкина, в том числе и наша семья, в те годы перечитала порядочное количество книг.
Из других культурных явлений села следует отметить Нащёкинский театр. Все члены нашей семьи, а молодежь в особенности, очень любили посещать спектакли. А играли наши артисты неплохо. Ставились вещи отечественных авторов: Островского, Писемского, Чехова и др. Все это расширяло кругозор нашей семьи.
Очень неприятной для всех нас была бедность семьи с 1919 по 1924 годы. Мы плохо одевались, не имели средств учиться в средней школе, но что самое страшное – это то, что мы голодали. Шли годы формирования и роста, а мы ели хлеб с примесью мороженной картошки, редьки, просяной половы и т.д. Почти не было круп, мало пили молока, редко перепадал кусок мяса, сахара не было и в помине. Живот набивали редькой, картошкой, свеклой и плохими сухарями. Какая поэзия пойдет в голову при таком питании, какая наука! Отец переживал эту ситуацию по-своему, его бессилие помочь нам переходило в озлобление, он требовал от нас, чтобы мы кормили сами себя, уходили на сторону на заработки. А идти было некуда: кругом бушевала гражданская война, была разруха, голод; тиф косил тысячи людей. В 1918 году вся наша семья наповал лежала в тифу. Каждому человеку в селе не было никакого дела до других, в области зачастили неурожаи, засуха, не было даже соли. Люди стали невеселые, многие пухли и умирали от голода. В таких условиях шло формирование организма детей нашей семьи. А мне пришлось, кроме того, еще думать об учебе и учиться. И все же я сам цеплялся за школу. В эти годы один раз я устраивал в Педтехникум старшую сестру, два раза (в Веттехникум и школу 2-ой ступени) устраивал брата Петра и дважды устраивал учиться младшую сестру. Последней около десятка лет помогал материально. Сестра Анна и брат Петр так и не смогли удержаться в школе. Я был бессилен сделать тогда для них что-то большее, так как сам бился, как рыба об лед. А сколько голода и треволнений пережил я еще юношей в то время! Мои сестры и брат Петр росли, а я, выбиваясь из сил, отстаивал свое право на жизнь, без чьей-либо помощи ушел из села и жил в городе.
И снова возвращаюсь к годам своего детства. «Счастливая, счастливая невозвратимая пора детства», «Детство – нет тебе возврата, пронеслось, пролетело, только в памяти живешь ты ясно и светло» (Толстой), «Детства светлые картины, только вы светлы, выплываете вы ярко из туманной мглы» (Суриков), «Тяжелое детство мне пало на долю» (Надсон). Как много хороших чувств я вынес из книги Гарина-Михайловского «Детство Темы»! Много книг я прочитал про детство: Горького, Диккенса и более современного писателя, Кронина («Юные годы»), но все-таки мои детские годы сложились особо, не похоже ни на какие литературные примеры. Я не очень люблю вспоминать свое детство: уж очень оно было для меня грустно, мрачно, бесцветно. Кроме светлого образа моей матери, ее любви и по-своему красивой природы, я в прошлом вижу мало хорошего. Слишком много обид, незаслуженных физических наказаний и оскорблений, слез, а в юношеские годы нужды «испытать мне в жизни довелось». Да и молодость моя прошла в тяжелых испытаниях. Немного лучше я себя чувствовал в институте, но нужда меня мучила и там. Теперь, когда идет 1961 год и мне почти 58 лет (возраст брата Михаила), я смотрю в прошлое и спрашиваю, какие годы были лучшие в моей жизни. Думаю, это было время 1936-1940 годов, когда я стал человеком. В эти годы я много читал, имел достаточно большой кругозор, многое понимал в жизни, делал полезное дело, учился сам и учил людей и имел минимум материальных благ.
Возвращаясь к детским годам, вспоминаю пожар 1909 года. Это событие меня потрясло и запомнилось на всю жизнь. Много я видел пожаров в деревне и после, например, горело «Запрудье» в 1919 году, но все это я наблюдал уже в зрелом возрасте и горели избы чужие, а не моего отца. Помню потом мы очень долго строились, наконец дождались – дом был готов! Уж очень он был красив, как мне казалось, – наш домик на фундаменте с зеленой железной крышей и с чудной фигурной резьбой на деревянных карнизах и веселеньким крылечком. В окнах у нас всегда жили воробьи, а в некоторые годы – скворцы. Наш домик-пятистенок из рубленой сосны стоял на западной стороне поселка. Пять окон смотрело на восток (на улицу), а два окна – на юг (на дорогу вдоль улицы). С северной стороны домик заканчивался сенями, которые соединялись со стороны улицы с открытым крыльцом, на запад из сеней был выход во двор. На крыльце почти ежедневно собиралась молодежь и мужики, шли разговоры о земле, посевах, дождях, мельницах, дорогах и т. д. Иногда шли споры, доходящие до ругани. Помню один мужичишка – Пронин Егор – в чем-то задел нашего отца, на что М. А. сказал, что его с краденым керосином нигде не ловили, как Пронина. В другой раз Михаила Афанасьевича обозвал поганцем старый сосед Тараскин И. С., на что отец ответил, что он не поганец, а георгиевский кавалер и имеет крест с медалью за доблесть и отличие, а Тараскин и его дети сами поганцы и негодяи, так как их не брали в солдаты.
Двор у нас был большой, но холодный. Правда, во дворе стояли две большие землянки: одна для коров, другая для лошадей. Но они часто были заняты сырцом махорки. Остальная часть состояла из плетневых сараев. Зимой нашу Тягуновку, как степную деревушку, почти совсем заносило снегом. По утрам с трудом прорывали туннели и ходы в снегу до рыги и землянок, очищали дворы со скотом от снега. Морозы стояли крепкие: 30-40 градусов. С востока дули холодные сильные ветры, западные ветры сопровождались пургой, которая сменялась оттепелью. Северные и южные ветры были значительно реже. Зимой в короткие дни занесенная снегом деревня засыпала рано. Люди спали по 12 часов в сутки. Мужчины иногда собирались в одну избушку, «в комитет», и говорили о делах, пересказывали события прошлых лет, кулачные бои, сказки и т. д. Бывало днем зимой пойдешь на гумно за соломой и взглянешь оттуда на занесенные снегом дворы и избушки, оторванную от мира степную деревушку и невольно приходят на ум слова Гоголя: «Скучно жить на этом свете, господа». В тихие зимние вечера устраивали катания с гор, игры в снежки, кулачные бои, картежные игры и т. д. После революции в селе была драматическая труппа, ставившая спектакли. Почти ежедневно, кроме дней Великого Поста, молодежь по вечерам занималась танцами, организовывала игрища, где были девчата и ребята, плясуны и затейники, песенники. Были молодые люди, которые и до революции много читали, правда книг хороших тогда не было. Коробейники или, как их звали у нас, товарники продавали в огромном количестве сказки, например, «Бова-королевич» и «Еруслан Лазаревич», а также много религиозных мистических брошюр. Только в 1912 году в день трехсотлетия Романовых в школьные библиотеки выбросили патриотические светские брошюры, в частности, об Отечественной войне 1812 года. Помню, зимой люди шли из церкви домой и покупали дешевые книжонки. Для всех было ясно: в народе назрели великие сдвиги, стремление к знаниям, культуре. Однако власть и земство этих спросов удовлетворить не могли. Будучи деревенским жителем в прошлом, я все же зимы недолюбливал. Другое дело – весна. Бывало, еще раннею весной меня тянуло на воздух, на солнце. Под ногами проседал темнеющий снег, а вверху ярко блестел лазурный небосвод. Да, тот, кто не жил в деревне, тот не замечал всей красоты и силы пространства!
Весь март и апрель отец заставлял нас вязать щиты для табачных гряд, вернее – для прикрытия их от мороза. За вязаньем сидел также его младший брат Иван Афанасьевич. Его кличка была Корсак (у нас в селе почти все мужчины имели клички). Я подавал Михаилу тонкие пряди соломы (старновки), а они с И. А. в три строчки вязали. И вот никак мне нельзя было выскочить и порезвиться на улице. Отец не разрешал, а я его очень боялся. Выходил я по вечерам засветло и с большим любопытством смотрел на небо, на проплывающие облака. И вдруг сердце начинало биться от неописуемой радости, так как я замечал любимых скворцов. Стремительный полет и полукруг переднего обреза крыльев – сомнений нет, это они. Надо ставить скворечницы. Сколько радости я испытывал, когда смотрел на скворечницу и слушал пение птиц. Всю весну я жил скворцами, вставал и засыпал с мыслью о них. Эти вестники весны прилетали у нас одновременно с жаворонками. Так что бывали случаи, что я вначале слушал песню жаворонка, но радость при этом была столь же велика. Грачи прилетали пораньше. Очень торжественным событием для меня было хождение за талой водой. Я шел в поле, рыл в снегу колодец и кружкой наливал из него воду в ведро. Вода шла на чай. Отец любил пить чай из «легкой» снеговой воды. Любил я также наблюдать, как взрослые набивали снегом погреб: это был наш холодильник летом. Затем шла заготовка семян: зерна и овощей. Первые проводки лошадей, коров. Весна наступала быстро. 23-го марта (9-го по старому стилю) «Алексей, Божий человек с гор воды нагнал потоки». У нас в это время поперек села возле дома Прониных с полей вода и снег лавой устремлялись к реке Ломовис, так что образовывалась новая река («срывалась горно»). Вот где для нас, детей, происходили главные события. Сюда сбегалась вся деревня и люди любовались величественным зрелищем. А за огородами на лугах по вечерам неугомонно кричали чибисы – хозяева болот – свое неизменное: «чьи вы? чьи вы?». Наступление весны венчало движение птичьих цепей; высоко вверху летели и курлыкали гуси, журавли, а иногда и лебеди. Мои товарищи по школе Карачковы и соседи Тараскины охотно делились новостями и впечатлениями о перелетах диких птиц, рыбной ловле наметками и др.
В средине апреля ребятишки отправлялись на луга к ветлам сшибать кашку (цветы ивы). Очень величественную картину представляли наши луга во время разлива реки. Огромные пространства земли на 1-3 километра от реки были покрыты зеркалом воды. Этим временным озером я всегда любовался прямо из своего дома, глядя в окно. Много крестьян с наметками выходило на лов рыбы возле льдин и в местах затонов. Чаще ловилась мелкая рыбешка, счастливцам удавалось собрать полведра, а иногда и больше на уху с яичницей. Тягуновские мужики имели бредень и ловили им после разлива, когда мутная река заходила в берега.
В марте земля в поле просыхала. Со дворов вывозились удобрения, чистились помещения. Женщины мыли избы, стирали белье и постели. Приводились в порядок сохи, бороны, у кого были – сеялки. В поле размежевывались участки, делилась земля. Когда весь снег таял, начинали зеленеть озимые. В поле приступают к пахоте и севу овса, в огородах засеваются гряды под рассаду махорки, капусты и других культур. На лугах появляется молодая трава, на нее выводят пастись скот. Фронт работ захватывает все поля и огороды. Сеют яровые культуры, высаживают овощи. А вот и время посадки махорки. Очень трудоемкая культура. Дети поднимаются в 3 часа утра, холодно, руки и ноги в грязи, так как приходится носить тяжелые ведра с водой для поливки табака. Посадка махорки идет днем, когда стоит страшная жара. Хочется спать, а спать нельзя, так как отец все время ругается, а когда заснешь где-нибудь в кустах, бьет чем попало по голове, спине, ногам. Вечером от усталости валишься грязным в постель. Не успел перевернуться на другой бок, как мать будит на рассвете: «Ребята, вставайте». Как хочется поспать еще минутку, но мать будит снова. Вдруг окрик отца – и вскакиваешь как сумасшедший. За столом сидит отец, мать и мы с братом Михаилом, стоит самовар, сковорода с мятой картошкой и кувшин с молоком. Мы с братом дремлем, еда не идет. Отец начинает нас ругать: «Никудышные, лодыри, не стараются... Как будут жить на свете? Как бы их отдать в солдаты или в работники, чтобы выбить дурь». Завтрак кончается, и мы снова на работе.
В свободные минуты глядишь и не наглядишься на пышные луга в цветах. Трава высокая, под ветром она гнется темно-бурыми волнами. А какие красивые цветы! Одуванчики, тюльпаны, клевер и много других желтых, синих, розовых, кремовых. Деревья в пышном убранстве, сады цветут, кругом море зелени. В утренние часы, когда всюду выступает на траве роса и марево тумана покрывает далекие просторы полей и оврагов, с добрым утром поздравляет кукушка. Сколько лет она мне накуковала? Вечером, после ужина я с соседями отправляюсь в ночное. А там всю ночь поют соловьи, кипит жизнь на лугах и реке. Не спит, мечется дергач, кричат чибисы, квакают лягушки. Я ловлю в реке отражение луны и пою народную песню: «Чудный месяц плывет над рекою...» Ночь. Я один на берегу. Тишина сказочная. Задумчивые ивы смотрят тихо в зеркальную гладь воды. Я обхожу лошадей. Дикие утки шарахаются от меня и со свистом улетают куда-то. Но вот крикнул перепел, затем малиновка. Брезжит рассвет. Первая песнь жаворонка. Занимается красавица заря. Луга находятся к западу от реки. Восточнее ее огромной хордой на 6 километров над берегом возвышается небольшая гора, спускающаяся к берегу – где полого, где обрывом – в виде отвесной кручи из желтой глины. На этой горе, покрытой садами, рассвет наступает быстро. Сначала загорается заря по всему фронту. Зарево поднимается мгновенно вверх, стремясь к зениту. Затем миллионы мощных прожекторов еще невидимого солнца начинают освещать на верхнем берегу бугры, сады, церковь и дорогу. В это время наш луг внизу еще спит в причудливом полумраке. Но вот небо заполыхало, из-за горы, как огненная корона с протуберанцами, брызнули гигантские снопы света. Еще не видно диска солнца, а новый день уже наступил. А вот и солнце! Сколько раз я встречал весенние и летние зорьки на лугах своего Нижнего Нащёкина! Сколько благородных чувств, порывов вызывало каждое такое утро во мне... Я испытывал прилив энергии, могучую вспышку любви к людям, родным, знакомым и друзьям, ко всем, кто просыпался вместе со мной с восходом солнца в Нащёкино. Эти благородные, чистые, нежные чувства еще живут и долго будут жить в моей памяти.
Милый, дорогой край, край наших матерей и отцов, дедов и прадедов! Они, эти люди, жили на твоей земле, дышали тем же воздухом, что и мы, кормились могучей грудью богатых полей, пили ключевую воду, смотрели на то же солнце, небо и звезды. Ты край наш родимый Тамбовский, древний, но вечно молодой! Теперь ты стал еще более красивым, получив крещение современностью.
Но не только ночное сохранилось в моей памяти из детских картин летней поры года. Вспоминаю дни сенокоса. Это самое лучшее время в деревне. Всю ночь напролет можно сидеть на берегу или спать в одной рубашке на лугу. Вода в реке как парное молоко. На огородах уже появились зеленые огурцы, зеленеют другие овощи и махорка, в полях цветет высокая рожь, клевер, наливается овес, колосится просо. Кругом океан зелени, в которой можно легко спрятаться. Наша Тягуновка еле видна в зеленых просторах долины. На луга косцы уходят утром на заре, чуть свет. Косы отбиты, бруски и ведра наготове. И когда я несу завтрак в 8 часов утра, большая половина лугов «Замельницы» уже оказывается скошенной. Трава лежит в разбросанном для просушки виде. К вечеру и на второй день большей частью молодежь идет трясти, а потом копнить сено. Работа чистая – ни одной пылинки, поэтому люди одеты по праздничному. Сено потом на лошадках возят на гумно, а луга после этого заполняются стадами рогатого скота и табунами лошадей. Уборка сена проводится коллективом, по жребию. Поэтому уж очень веселым бывает этот труд. Сколько песен, задушевных бесед, смеха слышно на лугах во время уборки! Недели через две зашумели «крюки»: косцы строем, друг за другом выкашивают рожь. Вязалки наперегонки «сучат» свясла, вяжут снопы. Жара несусветная: не шелохнет, не прогремит. Снопы лежат до вечера на земле, перед концом рабочего дня их кладут по 13 штук в «крестец»; четыре крестца – копна. У помещиков и мужиков побогаче косят конные косилки и жнейки, но их в 1910 году было еще мало. Страда заканчивается через неделю, затем начинается моя любимая работа – возка снопов. Однажды у меня на шоссе перевернулся воз со снопами, и я чуть не задушил лошадь – вот было страшно!
Овес косить легче, потому что он ниже ржи. Культура эта мне всегда нравилась: уж очень красивы кисти, а снопики – как игрушечные. Любил я их скармливать лошадям в виде резки, а еще лучше – давать зерна. Во время уборки овса ночи были теплые и светлые из-за новолуния. Песни девок и мелодии двухрядки всю ночь напролет звучали над селом. После уборки овса брались за махорку и за овощи. В воздухе на заре уже пахло осенью. Все село, его улицы и дома пропитывались запахом табака. Затем приступали к севу озимых. Часто шли мелкие дожди, сопровождающиеся туманами. Фронт работ рос с каждым днем. Молотили хлеб, косили просо, рыли картошку. И вот хлеб убран, обмолочен и засыпан в закрома, вырыта картошка, заготовлены корма, топливо, утеплены скотные дворы. По воздуху потянулась паутина, в воздухе чувствуется приближение зимы. В деревне пахнет блинами и свежими щами. Скоро наступят холода и снежная, ветреная, лютая зима.
3. ШКОЛА
В один из осенних дней 1910 года я пошел в школу. Она находилась в небольшой тесной избе, звали школу по имени хозяев – Чернозубова, а потом Зюзина. Как уже говорилось, я был маленьким, худеньким мальчиком и, когда сел за парту, из-за нее меня почти не было видно. Детей записалось в школу много, сидеть было так тесно, что меня чуть не раздавили. Так как школа была переполнена, учительница решила ее разгрузить. В числе нескольких других учеников она отправила меня домой, сказав приходить в следующем году. Когда пришла зима, отец купил мне на базаре букварь, и я за зиму выучил все буквы и мог с трудом читать свой букварь. Но когда мне принесли «школьный» букварь соседа Пронина Ваньки, я его читать не мог, так как в этой книге буквы были другие, тоньше и мельче, чем в моем букваре, и я их не мог разобрать. За мою неграмотность мне попало сначала от брата Михаила, а затем от отца. В эту зиму я особенно не грустил и не скучал. Мы по целым дням дрались с «Петухом» Тараскиным, с «Гуньком», «Царем», «Пушкиным», катались на ледянках, курили, играли в карты, слушали сказки, играли также в «казанки», в бабки, в снежки, провожали Масленицу и т. д. Приблизительно в январе 1910 года брат пытался устроить меня в новую школу, но она пока еще на полную нагрузку не работала, поэтому я опять не был принят. Так прошла зима и весна. Я порезвился еще один год и, как только наступили осенние заморозки, снова отправился в школу. Здесь меня приняли в первый класс. Было много хороших ребят в нашем классе. Правда, мы иногда друг с другом дрались, но в остальное время жили дружно. Особенно я любил братьев Карачковых, Петра и Алексея. Они были очень способными и умными. Уважал я Саньку Лазуткина (глухого), Карачкова Александра (кота), Баклушина, Денискина, Тихомировых Николая и Василия и других. Учились в нашем классе и девчата: Исаева, Тараскина, Совкина и много других. Помню первое время мы очень шумели и не слушали учителя, за что он нас наказывал – бил по лбу двумя щелчками. Однажды мне влетело от него за грязную тетрадку. (Ох было и больно!)
Мне очень памятны осенние солнечные дни, когда празднично одетые дети заполняли школьный сад, пестрели яркими красками платья и ленты на девочках. На школьном крыльце величественно сидела учительница Александра Павловна Арфаева. Она была тогда молода и очень красива. Но я больше любил ее мужа, моего учителя Василия Петровича Калугина. Он был очень умен, начитан, пользовался всеобщим уважением крестьян села Нащёкина. Мой отец исключительно высоко ценил этого человека, нередко и подолгу толковал с ним о народном образовании, безземелье крестьян, их нужде и чаяниях. Во время школьных перемен девочки участвовали в очень красивых играх. Я с умиленьем слушал их песни, с восхищеньем наблюдал за их хороводами. Ребята в перемену разбредались по саду. В нем тогда еще сохранились старинные скамейки Второклассной школы, которая сгорела в 1905 году. По звонку быстро собирались в класс. У нас было два огромных класса, коридор, библиотека, учительская и квартиры учителей. Когда в классе появлялся учитель, возникала полная тишина. Мы отсиживали положенное время, читали, писали, иногда рассказывали подготовленные дома уроки. После занятий гурьбой шли домой. Нам, тягуновским ребятам, надо было идти километра три: из Верхнего Нащёкина через шоссе пройти на мост, затем опять выйти на шоссе и через поселок проследовать в свою деревню. Прогулка чаще была приятной: мы долго находились на воздухе и получали массу впечатлений. Так, однажды осенью в 1912 году на мосту я в первый раз в жизни увидел легковой автомобиль. Мы его заметили еще далеко, километра за два от села. Черная машина быстро катилась по шоссе. Народ в изумлении останавливался и внимательно вглядывался в это творение человека. Пожилые женщины крестились, скот разбегался в разные стороны, куры и гуси с криком шарахались в стороны. По мосту ехал мужичок, он вез на лошадке воз муки. Как ни держал он испугавшуюся клячу, так ничего сделать и не смог: конь круто повернул назад, вывернул переднюю ось с колесами и в упряжке что есть силы покатил назад на огороды; пришлось опешевшему крестьянину бежать вслед за лошадью. Машина сбавила ход и тихо шла по дороге. А люди все бежали и бежали, чтобы посмотреть на заморское чудо. На лимузине ехал в свое имение известный богач того времени, владелец спиртоводочных заводов Можаров.
Был случай, когда мы были свидетелями того, как осенью в реке выловили утопленника: мужика Чернозубова по кличке «Мурный». Он утонул ночью в пьяном виде; говорили, что его утопили нарочно, так как думали, что у него есть деньги, а их у него не оказалось. Этот случай меня так взволновал и потряс, что врезался в память на всю жизнь, как какой-то страшный кошмар.
Очень много было приятных впечатлений, например, свадьбы: обряды церковных венчаний, «поезжаний» и «отводов». Я всегда любовался невестами. Они были одеты во все белое, в цветах и очень молоды, свежи и красивы. Как же бывает человек прекрасен в молодости!
Однажды, идя из школы домой, мы осенью переходили реку. И вот на мель выплыл огромный сом. Все ребята бросились его ловить. После часового шума и сутолоки сома поймал самый сильный парень Мишка Бумов. Помню были случаи, когда ребята тонули на реке, когда проваливался лед или по другой причине. И так от случая к случаю протекала наша школьная жизнь. А дома нас ждала мама, она кормила нас и усаживала за уроки. Возле дома меня всегда встречал умнейший пес Мухтар. Он облизывал мне физиономию и лез в сумку за остатками хлеба. Петух тоже при моем возвращении из школы выходил на дорогу. Сразу после обеда я бежал смотреть в сарай, прижились ли у нас голуби. Затем наступала ночь, которую я проводил у керосиновой лампы за чтением. Первой прочитанной мной книгой был «Гадкий утенок», затем я прочитал другие сказки Андерсена, «Тысяча верст под водой» Жуль Верна, «Юрий Милославский» Загоскина, книги Майн Рида, сказки Гоголя, Пушкина, Л. Н. Толстого, например его рассказ «Жилин и Костылин», Мордовцева, Немировича-Данченко, Данилевского. Помню, очень большое впечатление произвела на меня книжка «Иван Кольцов» (автора не помню). Речь шла о Ермаке и о его походах в Сибирь. Я читать любил и читал много, теперь уже не вспомнить прочитанных тогда книг. Помню, что герои произведений, природа, улицы городов и сел, моря и океаны оживали передо мной как будто реально существующие и были со мной все время, пока я читал эти книги.
Наша школа стояла в саду, на юг от нее было волостное правление, на запад – церковь и имение помещика Смирнова. Возле школы был глубокий колодец и в нем черпали воду для учеников. Бочок с водой стоял в коридоре с кружкой на цепочке. Вода была невкусная и вонючая, так что ее мало кто из нас пил. Говорили, что на месте, где стояла школа, лет сто-двести до этого было кладбище, поэтому так и пахло от воды. На некоторых участках территории школы антисанитария была ужасная, хотя в здании был относительный порядок. Одеты мы были кто во что горазд, многие с лохматой головой, нестриженные. Летом я ходил в школу в пиджачке и сапожках, а зимой – в овчинной шубенке. В ней было тепло, с обеих сторон к ней были пришиты два огромных кармана, а овчинный запах мне нравился. Обувался зимой в валенки. Сумка у меня была из крашеной холстины с лямкой через плечо. По утрам меня мать кормила очень вкусной пшенной кашей – «сливухой». Кроме того, в сумку я клал ковригу черного хлеба, а после воскресенья – кусок ржаного пирога или две-три пышки. В сумке лежали также книжки, грифельная доска и ящичек с карандашами и перышками. Вставал в 8 часов, умывался, обувался, затем ел горячую пшенную кашу-размазню, иногда блины или картошку. За все четыре года отец только один раз дал мне копейку на «крендели», больше деньгами меня родители не баловали.
В этой земской школе я проучился первые четыре года. Через нее осуществлялись связи с нашим маленьким волостным культурным центром. Здесь я впервые слышал живое слово учителя, читал учебники, получал классные задания, читал детскую художественную литературу. В школе я впервые нашел друзей среди своих сверстников, начал подражать старшим товарищам, и этого уже было много по сравнению с монотонной жизнью нашей степной деревни.
А сколько новых людей я видел в волостном правлении, в церкви и по дороге в школу! Многие из них до сих пор стоят как живые передо мной. Вот приехал из Свищевки и стоит в зеленой поддевке мужик с грустными глазами. Или школьный сторож Павел Кондратьевич, вечно улыбающийся маленький мужичок. Наш поп-преподаватель Похваленский с иезуитским, надменным лицом. Плохо было то, что мы на 4-5 летних месяцев выключались из учебы, отрывались от большой жизни сельского центра. В это время мы ничего не читали, дичились и многое забывали. Осенью как бы начинали сначала. Да и учили нас бессистемно, видно целью было только научить читать и писать. Программы обучения у учителей, по-видимому, не было, а если она была, то ее не выполняли. Мы не знали правил грамматики русского языка и четырех действий арифметики, все заучивали механически. У нас не развивали устную речь, устных ответов на домашние задания почти никогда не требовали. Только всесторонне поощряли чистописание. Мы жили в мире букв и очень красиво писали. Спустя 4-5 лет после окончания школы мою тетрадь по чистописанию демонстрировали новеньким ученикам. Да, писали мы красиво, но системы правописания и соответствующих знаний по грамматике у нас не было. Мы учились, время шло. С наступлением школьной осени для нас, детей, наступал какой-то торжественный праздник. Гурьбой мы отправлялись в школу и шли либо по селу, через мост, либо прямой дорогой через болото, а если река была мелкая, перебирались вброд, зимой переходили Ломовис по льду. Огромные деревья помещичьих садов и парков своей красотой придавали нашим прогулкам колорит романтики. Словом, там, в Верхнем Нащёкине был наш культурный и административный центр. И туда в любое время шел народ или в волостное управление, или в церковь на зов ее колоколов, или в школу на волостной сход. Во время праздников с утра из Нижнего Нащёкина и из окрестных деревень в центр шли люди на кулачные бои. На масленицу катались в санках, запряженных наряженными лошадями, ребята с девками, подвыпившие, с гармошкой и с песнями. На Пасху мы вместе со взрослыми приходили на ночь к церкви смотреть фейерверки и крестный ход в 12 часов ночи, когда пели: «Христос воскресе!..»
Да, весна... Сколько дум она вызывала даже в маленькой детской душе! За школьной скамьей возникали детские мечты о будущих неведомых днях и годах взрослой жизни. Какие радужные картины рисовало детское воображение! Казалось тогда, что будущая жизнь сулит нам много счастья.
Четыре года школьной жизни с 1911 по 1915 год... Школьные радости, первые проблески трезвой мысли, «рождение мира». Игры, беседы с товарищами, слова учителя, учебники, слова и мысли родителей, взрослых людей рождали новые образы, мечтания, горизонты...

ПОСЛЕСЛОВИЕ ВНУЧКИ

Вот и всё, что написал мой дедушка в 1961 году.
Наверное, дальше свою судьбу он не решился описывать: очень уж непростые годы начались после революции у нашей страны и ее граждан.  Если бы не революция, много бы было по-другому. Изменились столетние уклады жизни многих поколений. У моей неграмотной прабабушки Евдокии Ивановны все пятеро детей (Михаил, Николай, Петр, Анна, Александра) не просто закончили школы, а получили специальные и высшие образования. Некоторые даже не по одному. Один из внуков Евдокии стал доктором технических наук (Леонид Самсонов), другой – профессором, доктором физических наук и академиком РАН по отделению теоретической физики (Лев Липатов). Большинство правнуков и праправнуков имеют склонности к математике и физике, в области которых и специализируются в России и за рубежом.
Истоки нашей семьи – в деревне Нижнее Нащёкино. Это название каждый из нас слышал с младенчества. Почти через век после того, как из этой деревни уехали на учебу мои бабушка и дедушка, я впервые прошла по ее дороге. Про это – следующие страницы, уже моих воспоминаний.
***
Выходные в детстве освещались радостью (одной среди многих прочих): «Мы поедем к бабушке Маше!» Долгий путь через весь город, троллейбусы, метро, тогда совсем коротенькое, от Финляндского до Автово, и поезд вырывается на платформу Автово, расположенную тогда на поверхности. А на платформе уже ждал нас дедушка Коля, и мы шли с ним долго по бульвару Новаторов (название улицы уже было сказочным) в квартирку-теремок из многих маленьких комнаток, где так чудесно пахло стариной, таинственно скрипел паркет и темного дерева сервант был полон загадочных необыкновенных вещей. А в игрушечном кабинетике на львинолапом столе в стаканчике, полном остро отточенных карандашей и пишущих (!) ручек (и как меня дедушка за него пускал, ведь он за ним писал эти воспоминания – или уже написал?), на этом столе, уж точно из сказки, в этом стаканчике, притаился волшебный карандаш, грифель которого был трехцветным, и стоило им повести по бумаге, тихонько крутя, как там расцветали все радуги мира, и тихо скрипели половицы, и очень близко добрыми окнами смотрел на меня дом напротив, и дедушка звал меня Аринкой, а бабушку Машу всегда можно было уговорить не кормить меня этой противной манной кашей (родителей мне уговорить никогда не удавалось). Бабушка смотрела на меня большими и грустными темными глазами, слушая мои аргументы, почему никак нельзя есть эту кашу, и делала такое движение губами, словно повторяла мои слова или не находила, что на них возразить. Тот карандаш я потом все-таки выпросила (это было попозже, уже мы с появившейся сестрой ездили туда в гости), но дома карандаш потерял всякое очарование, стал рисовать как-то тускло (или я стала старше?) и вскоре затерялся.
Когда я была во втором классе, бабушка Маша умерла. Будучи октябренком-атеистом, я тогда не знала, что люди бессмертны. Теперь знаю. Не могла навсегда пропасть тихая ласковость старой учительницы из тех солнечных комнат-крохотулек, где даже половицы пытались скрипеть негромко и нежно.
В детском садике нас учили любить дедушку Ленина. А я любила дедушку Колю. Дедушка Коля все дарил и дарил мне железные рублики, на которых с одной стороны был либо профиль, либо фигура с простертой рукой другого дедушки, которого учили любить в садике. Оборотная сторона рублика была разукрашена богаче: гербом любимой страны, веточками, молоточками, ножичками. Но самое интересное в денежке было то, что по её ребру шли выбитые мелкие темные звездочки. Конечно, это был вовсе не простой рублик, а из загадочной далекой, вовсе не моей, страны. Что-то вроде волшебной палочки, которую было очень жалко менять, используя ее волшебство, на молочный коктейль и пригоршню самой обыкновенной мелочи.
Когда у меня родился сын Антон, мы, живя недалеко от дедушки, иногда с ним гуляли, встречаясь на полдороги. Я с Антоном в коляске, дедушка с палочкой. «Погоди, прихватило!» – говорил он, останавливаясь, клал что-то под язык и, минуту постояв, опять очень быстро шел, постукивая палкой. На улице он пускался в разговоры с прохожими, рассуждая о том о сем. Однажды он сказал при мне случайной собеседнице, что главное в жизни – это дети, и что он раньше этого не понимал, и она с ним согласилась. А в другой рассказал мне, что нас, своих внучек (их у него трое: Наташа, Ира и Катя) он любит больше, чем своих сыновей, а вот их, правнуков (кивок в сторону Антона) – еще больше. Тогда у него была одна правнучка Ксюша и один правнук Антон.
Дедушка и бабушка, в этом 2019 году у вас четыре правнука и две правнучки: Ксения (от Натальи, дочери Леонида), Антон и Антонина (от Ирины, дочери Льва), Сергей, Георгий и Кирилл (от Екатерины, дочери Льва). Появились и праправнуки: у живущего в Берлине Антона трое детей: Григорий, Михаил, Вера.
Ирина Липатова (Чернова)
***
ПРИЛОЖЕНИЕ I
1.05.1998 Записки Ирины
Один дед моего папы, Липатов Михаил Афанасьевич, был избран в числе двух выбранных от Тамбовской губернии во Вторую Государственную думу, от партии трудовиков-эсеров.
Второй дед, Терехин Павел, отец Марии Павловны Терехиной, (Терехин была не его фамилия, он был усыновлен), был взят из тамбовской деревни в гренадерский полк Его Императорского Величества за рост и красоту. Взят был молодым, от молодой жены, поэтому моя бабушка Маша была одним ребенком в семье. В Петербурге на службе дед проявил себя с лучшей стороны: за победу в состязании по фехтованию был самим Императором Николаем награжден именными (серебряными?) часами Буре с дарственной надписью. Папа видел эти часы. После службы Павел Терехин остался в Петербурге, женился здесь на молодой девушке, родил пятерых детей. Жил в Пушкине, потом в Вырице. Где-то в Вырице у него остался дом. Он не вступал ни в какие кооперативы и колхозы, был единоличником, приезжал на Троицкий рынок торговать клюквой и репкой и дарил внучку Лёвушке, жившему неподалеку, самую мелкую денежку. Бабушка Маша очень стеснялась этих посещений своего отца, и звала куму, тетю Марину, присутствовать на этих встречах. Тетя Марина рассказывала мне через много лет, что дедушка Павел был вовсе не высокий и не сказать, чтобы очень красивый.
Перед самой блокадой Николай Михайлович Липатов вывез из Петербурга свою семью в Тамбов. Его сыну Лёне было 10 лет, а сыну Лёве годик. Фронт приближался к Тамбову, и они перебрались в Татарстан, в Набережные Челны. В пути из мешка, висевшего у 10-летнего Леонида за спиной, украли все их продукты на дорогу. Выдернули оттуда буханку, когда они садились в поезд. Когда немцев отогнали, они вернулись в Тамбов.
Иллюстрации

Николай Михайлович Липатов (1903-1986), Ленинград, 1952 г.
 
Евдокия Ивановна Липатова (Офицерова) с внуками Валентиной и Леонидом. Ок.1931г.
Михаил Афанасьевич Липатов (1870-1934)





Оборот фото. Слева сидит Михаил Афанасьевич Липатов. Справа – его брат, Иван Афанасьевич Липатов. Соучредители табачного кооператива. В руках у них листья и побеги табака.

Братья и сестры Липатовы, дети Михаила Афанасьевича и одна внучка.
Стоят: Петр и Александра, сидят: Николай, Михаил, Ирина со своей матерью Анной.

Липатов Николай Михайлович, его внучка Екатерина и его сын Лев Николаевич Липатов.
Надпись на обороте, сделанная Липатовым Николаем Михайловичем: