Пока я жив. Глава 4. Анатолий

Зал встретил нас привычным запахом пота, кожи и канифоли. Этот запах я узнал бы с закрытыми глазами из тысячи других. Он въелся в стены старого подвала ДК, в деревянные балки под потолком, в вытертый дощатый пол, по которому стучали боксёрки десятков поколений пацанов, прошедших через этот зал.

Мы переоделись в общей раздевалке. Молча, сосредоточенно, как всегда перед работой. Я натянул простые трикотажные спортивные штаны с лампасами — старые, но ещё крепкие, привычные, как вторая кожа. Зашнуровал боксёрки с высокой шнуровкой, намотал бинты. Павел делал то же самое, рядом, на соседней скамейке. Я краем глаза видел его руки — длинные, жилистые, с проступающими венами, уже совсем не мальчишеские. Он в свои шестнадцать был сложен, как взрослый мужик, и это невольно цепляло взгляд.

Майки обтягивали наши плечи и грудь, подчёркивая рельеф. У Павла мускулатура была чуть суше, рельефнее, как у молодого хищника. У меня — тяжелее, плотнее, слежавшаяся за десятилетия армейской службы и боксёрских тренировок. В зеркале раздевалки мы на секунду встретились взглядами, и я снова подумал, что он — моя копия. Только моложе, злее, с ещё не растраченным запасом ярости, который я в его возрасте тоже носил в себе, как сжатую пружину.

В зале было человек десять. Кто-то прыгал на скакалке, кто-то разминался у шведской стенки, двое молодых парней работали на мешках, глухо отбивая ритм ударов. Пахло разогретым телом, бинтами, металлом. Тренер, Вячеслав Михалыч, невысокий, кряжистый, с перебитым когда-то ухом и вечно спокойным взглядом, кивнул нам от входа.

— Константиныч, Паш, здорово. Разминайтесь, — бросил он и отвернулся к своим бумажкам.

Я любил этот зал за то, что здесь я не был генералом. Здесь я был Константинычем, ну или просто Толей — для тех, кто знал меня давно, ещё с тех пор, как я сам пришёл сюда в первый раз. Здесь не было званий, должностей, погон и «товарищ генерал». Была только работа. Пот, кровь, характер. И это держало меня в форме лучше любых штабных физподготовок.

Пока мы разминались, из дальнего угла мне махнул Лёха Гридин. Ему было под пятьдесят, он до сих пор выходил на ринг, как молодой, и всегда говорил, что со мной дерётся с особым удовольствием, потому что я «бью как надо, а не как в дурке». Я кивнул ему.

— Толя, ты сегодня с Пашкой? — крикнул он.

— С Пашкой, — ответил я.

— Ну, держись тогда. Он вон какой вымахал. Скоро сам нас всех гонять будет.

Павел услышал, но ничего не сказал. Только хмыкнул. А я подумал: Гридин прав. И от этого было и гордо, и чуть тревожно.

Рядом с ним разминался Марат, молодой, дерзкий, лет двадцати трёх. Этот пацан в прошлом году в спарринге влепил мне так, что я потом два дня ухо тёр. Но с тех пор мы были на «ты», и он при встрече всегда улыбался, как своему.

— Константиныч, ну ты как? Не разучился ещё? — спросил он, не прекращая боксировать с тенью.

— Не разучился, — ответил я. — Вот сейчас с Пашкой проверим.

Разминка прошла как обычно. Скакалка, лёгкий бег, разогрев суставов. Потом растяжка — я тянулся обстоятельно, не торопясь, чувствуя, как разогреваются мышцы спины и плеч, как уходит из тела тяжёлая, липкая усталость последних дней. Рядом Павел делал выпады, садился на шпагат, крутил корпус. Его лицо было сосредоточенным, но я видел: злость никуда не делась. Она просто затаилась, ждала своего часа.

Дальше — бой с тенью. Мы встали в разных углах, каждый перед своим зеркалом. Я двигался в привычном ритме: левая прямая, правая прямая, левый боковой, уклон, нырок, снова связка. Павел работал рядом, и в зеркале я видел, как мощно он бросает удары, как взрываются его мышцы при каждом движении. Тень перед ним, казалось, дрожала.

Потом были мешки. Старые, тяжёлые, в кожаных чехлах, висящие на цепях. Я встал к своему, привычно коснулся его перчаткой, качнул. Мешок пошёл плавно, тяжело. Я начал бить — спокойно, размеренно, вкладываясь в каждый удар. Ух-х! Выдох. Ух-х! Ещё. Костяшки сквозь перчатки чувствовали плотную, слежавшуюся начинку. Я работал сериями, менял этажи, подключал боковые. Пот заливал глаза, майка прилипла к спине. Я слышал, как рядом Павел молотит свой мешок — резко, зло, с оттяжкой, и по ритму его ударов понимал: он всё ещё там, в том дворе. Все его мысли — там.

Перед концом тренировки я перехватил взгляд Вячеслава Михалыча. Тот стоял у ринга, скрестив руки на груди, и наблюдал за залом. Я подошёл, наклонился, шепнул ему пару слов. Он поднял бровь, перевёл взгляд на Павла, потом на меня, и медленно кивнул.

— Всё, мужики! — громко объявил он, хлопнув в ладоши. — Заканчиваем. Все — к рингу. Чупахины, выходите.

Зал замер. Кто-то выключил таймер, кто-то перестал лупить грушу. Молодые парни, что работали на мешках, сняли перчатки и подошли ближе. Я знал, что сейчас начнётся. Я чувствовал, как по залу прокатилась тишина, полная ожидания.

— О, сейчас будет жарко, — негромко сказал Лёха Гридин, присаживаясь на лавку.

— Отец с сыном — это всегда интересно, — отозвался кто-то из молодых.

— Константиныч зря не предложит. Раз вывел Пашку — значит, надо.

Павел стоял у канатов, вытирая лицо полотенцем. Поднял на меня глаза. В них снова мелькнула та самая, знакомая мне искра — упрямство, азарт и что-то ещё, что бывает только у сына, который хочет доказать отцу, что он уже вырос.

Мы надели шлемы, защиту, капы. Поднялись на ринг. Деревянный настил пружинил под ногами. Я прошёл в свой угол, Павел — в противоположный. Вячеслав Михалыч встал по центру, поднял руку.

— Работаем по правилам. Бокс, а не побоище. Слушаете гонг. Всё, поехали.

Он отступил. Гонг.

Мы сошлись в центре. Первый раунд начался с разведки: лёгкие джебы, прощупывание дистанции, обманные движения. Но уже с первых секунд я почувствовал: это будет не обычный спарринг. Павел двигался собранно, жёстко, не отдавая лишнего сантиметра. Его левая прямая летела быстро, точно, и дважды я поймал её на плечо. Я отвечал спокойно, держал ритм, но внутри уже разгоралось то самое, знакомое пламя.

Второй раунд начался жёстче. Павел пошёл вперёд, завёл себя, начал вкладываться. Я видел, как у него сбилось дыхание, как в глазах загорелся тот самый огонь. Он навязал ближний бой, прижал меня к канатам, работал сериями по корпусу. Его кулаки глухо впечатывались в мои локти, в предплечья, один раз достали по рёбрам. Я сгруппировался, переждал натиск, а потом перехватил инициативу.

Взрыв. Я резко ушёл в сторону, закрутил его, и вот уже он — в углу, а я бью. Бил я не в полную силу, но жёстко, методично, как учили когда-то: печень, солнечное сплетение, под ухо, снова в корпус. Павел закрылся, попытался контратаковать, но я уже был внутри его защиты. Валтузил его в углу, не давал выйти, зажимал, давил. Слышал, как по залу прокатился сдержанный гул — спортсмены смотрели с немым восторгом, как на ринге сошлись отец и сын, два одинаково сложенных мужика, две одинаковые ярости.

Гонг. Разошлись по углам.

Я снял капу, глотнул воды, подставил лицо под мокрое полотенце. Павел сидел на стуле, глядя перед собой, тяжело дыша. Взгляд у него был мутный, но злой. Он не был выключен. Наоборот — он был включён до предела.

— Ты как? — спросил я, не поворачиваясь.

— Нормально, — бросил он сквозь зубы.

Третий раунд начался без разведки. Мы сошлись, как два быка. Уже не спарринг — настоящая драка. Никто не сдерживался. Я бил в полную силу, и он бил в полную силу. Мы обменивались ударами, входили в клинч, снова разрывались и снова сходились. Его кулак прилетел мне в челюсть — голова дёрнулась, но я устоял. Мой боковой прошёл по его уху — Павел мотнул головой, но не отступил.

Мы стояли посреди ринга и рубились. Честно. Без поддавков. Без скидок на возраст и звание. Я слышал его дыхание, частое, звериное, слышал, как хрустят бинты в его перчатках. Он бросался вперёд, я встречал. Я шёл в атаку — он отвечал. В зале стало тихо: никто не подсказывал, никто не комментировал. Только звук ударов по коже, по защите, по шлемам разносился под низким потолком.

В один момент я поймал его в клинче, прижал к себе, и мы оба замерли, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле. Мышцы горели. Я почувствовал, как его плечо упирается мне в грудь, как дрожат от напряжения его руки.

— Всё, Паша, — выдохнул я ему в ухо. — Хватит.

Он попытался вырваться.

— Нет, не хватит, — просипел он. — Ещё немного.

Я разжал объятия, оттолкнул его, и мы снова встали в стойки. Опять сцепились в ближнем бою, обменялись серией ударов. Но гонг уже звучал. Вячеслав Михалыч вошёл между нами, поднял руки.

— Всё! Закончили! — сказал он громко.

Мы опустили перчатки. Стояли друг напротив друга, тяжело дыша, не сводя глаз. Пот заливал лица, капал с подбородков на настил ринга. Грудь ходила ходуном.

Павел смотрел на меня. В его глазах уже не было ярости. Только усталость и что-то ещё — может, благодарность. Или опустошение. Не знаю.

Я сделал шаг, снял перчатку, протянул ему руку. Он снял свою, и мы пожали друг другу руки. Крепко. По-мужски.

— Ну что, полегчало? — спросил я.

Он кивнул.

— Полегчало.

Я хлопнул его по мокрому плечу.

— Тогда в душ. И домой. Мать, наверное, уже волнуется.

Он усмехнулся — впервые за весь день.

— Скажем, что в спарринге поцапались.

— Скажем, — согласился я.

Мы спустились с ринга. В зале по-прежнему было тихо. Спортсмены провожали нас взглядами, и в этих взглядах я читал уважение. Не к генералу. К бойцу. И к тому, кто вырастил такого сына.

— Ну, Толян, даёшь, — сказал Гридин, хлопнув меня по плечу. — Я б так со своим не смог. Да он бы и не вышел. Двадцать лет, а мать всё с него пылинки сдувает. А ты смог.

— Да чего там, — отмахнулся я. — Работа.

Марат подошёл к Павлу, протянул руку.

— Ну ты, Паш, зверь. Я в твои годы так не бил.

Павел пожал ему руку.

— Ты тоже ничего.

Все засмеялись. Напряжение ушло. И я вдруг понял: мы снова стали своими. Отцом и сыном. Бойцами. Мужчинами, которые только что прошли проверку. Не на звание. На доверие.

У выхода с ринга Вячеслав Михалыч коротко кивнул мне.

— Красиво отработали, Константиныч.

Я кивнул в ответ.

— Бывает.

И мы пошли в раздевалку — двое уставших, выпотрошенных, но целых мужиков, у которых за спиной был трудный день. Но зато впереди был дом. И Нина. И тишина нашей квартиры, где больше не будет слышно грязных голосов со двора.