Дядя Петя

К концу своей покорной драматичной жизни он пришел к некоторым неоспоримым выводам. Первый  из них: остерегайтесь  родственников. Точнее - близкого с ними соседства. На шестом десятке он вдруг снялся с  сонно-сахарной  Жердевки и по уговорам родственников бросился за Урал - в угрюмый военно-промышленный Омск. Поближе к большой родне. Это его и сгубило. Об этом после он криком кричал в своих письмах брату - не омичу. Письма его я начал читать и бросил - скрутило спину, живот и ноги. Я перестал двигаться, только лежал. Кончились силы. Даже записался к врачу. Потом письма отложил, запихнул обратно в коробку - вроде полегчало...

Другим врагом дяди  Пети были матери-одиночки. Он был холостяк и всю жизнь платил налог на бездетность. А матери-одиночки,  рассуждал он, видимо, этот налог проедали. И налог, и другие льготы, что они умели себе выбивать, предварительно  расправившись со своими мужьями. Холостой дядя Петя от этого бесился. И в каждом письме негодовал и взывал к справедливости. А также - к  лекарствам. Он часто болел. Мучился животом и гипертонией. Желудок он испортил на флоте. Семь лет болтанки на минном тральщике в Черном море. Таковы были сроки службы юных призывников декабря 1944 года. Война навсегда отняла у дяди Пети радость  пить парное  молоко прямо из крынки. Он тяжело переживал эту утрату.

Ещё одним ярым врагом дяди Пети были дачи. "Надоело жить, - обращался он в  письмах своим респондентам, - покупай дачу". Омские родственники  эти дачи имели. А времени для отдыха и размышлений - нет. Омский ВПК стоял. Деньги приходилось добывать  с огородов. Этим обстоятельством дядя Петя был сильно расстроен.  Ему казалось, что вся жизнь в Омске вертелась вокруг этих самых дач: постройки на них очередных сараев, доставки куч навоза, пикирования помидорной рассады, заморозков, оттепелей, померзших яблонь и обворованных теплиц. Дядя Петя искренне проклинал это жертвоприношение, что не добавляло приязни к нему со стороны фанатично настроенных родичей в  Сибири.

Дядя Петя был членом партии. Сначала - идейным и исполнительным, потом - негодующим и строптивым. Перечисление его партийных нагрузок, как правило, занимало в письмах полстраницы, не менее. Он свято верил в силу 6-ой статьи брежневской Конституции, что, впрочем, не мешало ему решительно осуждать ГУЛАГ, а за одно -  перестройку. Под конец он мучительно искал способ избавиться от обманувшего, как ему казалось, партийного билета.

Дядя Петя был несколько толстоват. Любил обсуждать цены на мясо и картошку. Вспоминал 49-ый год, когда, зайдя в магазин, впервые увидел хлеб не по карточкам. Это его потрясло. Наверное именно с этого дня его мысли приобрели ярко выраженный гастрономический крен. Но выпивку ненавидел. Что частично также повлияло на постепенное охлаждение к нему многочисленной родни. А родни этой, действительно, было очень много. Родословная, которую они собирали с братом-неомичом, оказалась довольно объемной и витиеватой. Записи были разбросаны по разным страницам общей тетради в клиенчатой обложке. Собрать воедино сведения не представлялось возможным. После нескольких попыток изучения я оставил эту затею.

Дядя Петя учился в Москве. И хотел в ней остаться. Деревенский парень, отбарабанивший семь лет  матросом, выказал исключительные способности в математике и биологии. Наверное не хватило настойчивости - угодил после вуза на сахарный завод в Ельце. Хотя всю оставшуюся жизнь мечтал стать библиотекарем: никаких тебе алкашей в подчинении. Дядя Петя любил читать. От него на память мне осталась "Степь" А. П.Чехова и "Анна Каренина" Л. Н.Толстого. Я был тогда ещё  школьник и спросил про подаренные книжки: "Интересно?" Он внимательно посмотрел на меня и сказал: "Прочтешь - узнаёшь..."

Он ненавидел себя за то, что променял Европу на Азию. Одиночество и свободу - на родственную кабалу и вызванный ею невроз. В итоге угодил в психушку. Хотя в письмах утверждал, что запросился туда сам, якобы, в поисках штампика по инвалидности. Был счастлив, что вышел оттуда живым. Яркие описания быта пациентов теперь чуть ли не стали причиной невроза у меня. Чтение писем дяди Пети из сумасшедшего дома пришлось прекратить.

Он крепко обиделся, когда я его не пригласил на  свадьбу. Дядя Петя уже был в ту пору "персоной нон грата", и родственники, видимо, не желали его видеть на торжестве. Я не догадывался тогда - почему. Для всех он был уже  "странный". Для меня - по-прежнему, родной. Я написал ему доброе письмо - не помню про что, но точно доброе. Он сразу же ответил - не помню как, но точно от души. Больше мы не встречались. И не переписывались. Мы тоже были родственники. Но какие-то, видимо, другие: ни близкие, ни дальние... Мне кажется даже - вне родословной да и вне прочих ненужных условностей.

Он был какое-то время частью моей жизни, я, очевидно - его. И этого достаточно, чтобы о человеке помнить...