Cапоги

1942-ой. Поздняя осень. Вечерело. Небо затянули свинцовые тучи. Тяжёлые, мокрые хлопья снега, укрывают чисто белым, картину прошедшего боя: ещё дымившиеся дома, развороченную разрывами землю, тела убитых. Неприглядную картину добавляют поля, с прибитой дождями пшеницей, почерневшей картофельной ботвой.
 На краю села Телегино, в бывшем немецком блиндаже тепло от раскалённой буржуйки. Отделение Михайлова завладело им накануне. Бойцы, за исключением караульного,  сушат обмундирование, курят, нехотя переговариваются.

 - Кто видел, где Васильченко упал? – устало проговорил Михайлов, - надо бы поискать, вытащить... Нехорошо оставлять.

- Товарищ старший сержант, он от меня недалеко  был, на картофельном, когда рядом с ним снаряд разорвался, – отозвался сидящий  у стены на раскинутой шинели солдат по фамилии Ковальчук. – Только вот потом - то мы дважды туда – сюда с фрицем менялись… А пошукать завсегда можно, заодно бульбочки копнуть, як немец позволит. – Немного помолчав Ковальчук, как бы с укором добавил, -  сутки не жравши.

Михайлов обвёл глазами бойцов:

- Мужики, кто пойдёт с Ковальчуком?

С пола поднялся Сергей – молодой, жилистый, с закопчённым лицом:

- Я товарищ командир.

Михайлов скользнул по нему взглядом, сам же впился глазами, в сидевшего напротив, у буржуйки, чернявого, коренастого бойца:

- Петро, поможешь? Если найдётся, вдвоём вряд ли смогут вытащить.

Тот молча поднялся, натянул ещё влажную шинель, застегнул  на все пуговицы, вскинул на плечо винтовку и коротко глянул на командира. Михайлов, чуть заметно, одобрительно кивнув,  стал давать указания:

- Сейчас в поле побелело, используйте каждую воронку, каждую ложбинку. Без надобности не рисковать! Если тело найдёте, определитесь каким путём тащить. В крайнем случае, приметьте место…  Захороним потом. На счёт картошки сами решайте. Старшим назначаю тебя Петро, - и уже  вдогонку, - лопатку прихватите, не руками же картошку рыть.

 Группа выбралась из блиндажа, и вскоре растворилась в сумерках.
Снег перестал, подмораживало, сквозь тучи мутным пятном проявилась луна. Молча, перебежками, трое добрались до картофельного поля. Пётр, подняв руку, остановил движение, и подал знак скатиться в воронку.

- На каком краю вы были, когда снаряд упал? – почти шепотом спросил он Ковальчука.

- На этом и были, только туда,  ещё метров на сто, - махнув рукой в сторону неприятеля, тихо отозвался Ковальчук.

Внезапно застрочил немецкий пулемёт, раскрасив небо трассирующими. Пётр взглянув вверх проговорил:

- Пожалуй, фриц от нас метров триста. Так, выбираемся. Ковальчук, давай первым, направлять будешь. Если картошка попадётся – набивайте карманы. Специально копать не будем, опасно.

Из воронки выбрались с трудом: земля раскисла, сапоги скользили. Двинулись ползком. У очередной воронки Сергей отстал и Пётр с тревогой посмотрел через плечо, но увидев, как тот спешно рассовывает по карманам картофелины, вывороченные из земли взрывом, успокоился. Вскоре Ковальчук дал знак остановиться. Перед ними зияла глубокая воронка, по всей видимости, от гаубичного снаряда. Сползли на её дно.

- Это место. Вон слева  берёзка голая, я её тогда приметил, - объявил Ковальчук.

Пётр скомандовал:

- Давайте метров на двадцать вокруг воронки прочешем, после встречаемся здесь. 
Покинув укрытие, принялись за поиски. Вскоре Пётр вновь соскользнул в воронку. Там его уже ждали. Ковальчук вертел в руках армейский сапог с надорванным голенищем. Пётр, взяв сапог, пощупал подошву, сунул руку внутрь, зачем то понюхал пальцы:

- Наш,  внутри кровь…  Вот и нет больше Васильченко, - проговорил он. – Мужики, отходим. По пути про картошку не забываем.

 Михайлов неоднократно выходил наружу, прислушивался, в сторону ушедшей группы. Почуяв впереди, какое то движение, он слился с бруствером, стал вглядываться в темноту. Вдруг  ухо уловило украинский говор Ковальчука, и он облегчённо выдохнул…
 В блиндаже их ждали. Стали дружно помогать стаскивать мокрые, тяжёлые от прилипшей земли шинели. Командир вопросительно посматривал, не подгоняя с рассказом. Пётр поставил на середину блиндажа сапог наполненный картошкой.

- Это всё, что от Васильченко осталось. Картофель по ходу…, - немного помолчав, добавил - от него в подарок.

Ковальчук и Сергей молча опустошили карманы, ссыпав собранные картофелины в одну кучку у сапога.

- Мыть негде, запекайте, - отдал приказ Михайлов, сам же присел для разговора с Петром. – Что видели, что слышали?

- В основном тихо. Раз только фриц по верх нас очередь дал. Тоже, наверное, намучились, - ответил Пётр.

Посидели молча. Запахло печёной картошкой. Командир отстегнул свою фляжку, тряхнул её, оценивая количество содержимого, поискал глазами кружку. Она тут же появилась на столе, заботливой рукой. Наполнив кружку спиртом, он встал:

- Пододвигайтесь мужики, помянем Васильченко. Земля ему пухом.

Кружка пошла по рукам. Заскорузлыми пальцами стали ломать горячие картофелины, присаливать дымящуюся мякоть, обжигаясь, молча есть. Михайлов, поглядывая на стоящий по середине блиндажа сапог Васильченко, нарушил тишину:

- В сорок первом, так же осенью, в одной деревушке сидим в заброшенной бане, картошки напекли, едим. Среди нас весельчак был по фамилии  Агеев.  Агеем мы его и звали. Бывало, начнёт рассказывать про своё деревенское житьё-бытьё – со смеху помрёшь. Вдруг,  вваливается к нам в баню политрук. Мы после боя грязные, чумазые, а он как с иголочки, да ещё в хромовых сапогах. Наш Агей, как увидел эти сапоги, так и глаз от них оторвать не мог. Что с него возьмешь, беднота, в жизни хорошей обувки не видел. В общем, пригласили гостя, картошку есть, в запасе немецкий шнапс имелся. А тут артобстрел и политруку пришлось с нами заночевать. Утро наступает, а у него сапог нет. Скандал. Он грозится виновника под трибунал. Я к Агею: ты сапоги взял?! Тот глаза выпучил, перекрестился и отвечает: «Стреляй командир, я не брал!» Так и проводили политрука в трофейных, хорошо размер подошёл. А вскоре был бой, Агею  пуля в грудь угодила, сразу скончался. Собрались хоронить, прежде знамо дело его вещмешок разобрать надо. А у него там аккуратно так свёрнутые сапоги политрука… Прогневил! Политрук тоже не долго в трофейных  проходил. По дороге в штаб миной накрыло. – Михайлов вздохнув, замолчал.

С наружи блиндажа возник, какой то шум,  тут же в дверном проёме показался незнакомец в форме с малиновыми нашивками, а за ним караульный, оправдываясь:

- Я ему стой, кто идёт, а он свои, и в блиндаж!

- Эх ты Матвеев, стой, кто идёт!  - передразнил Михайлов, - а если фриц переодетый и нас бы всех в блиндаже положил?!

Гость, скинул шинель, поправив ремень, намеренно растягивая слова, представился:

- Лейтенант Самсонов, из политотдела полка. Кто командир отделения?

Михайлов встал, отдёрнул гимнастёрку:

- Я, старший сержант Михайлов.

- Бардак  у тебя  старший сержант. Караульным назначается из личного состава опытный и обстрелянный боец. А этого, - он посмотрел на продрогшего караульного, - бери голыми руками. А вместе с ним и всех вас. Уяснил?

- Так точно товарищ лейтенант! – зычно ответил Михайлов и тут же скомандовал, - Макаров, в караул заступить! – сам же опустив глаза и увидев ноги политрука обутые в хромовые сапоги, улыбнулся в прокуренные усы.