Ой, да-да, ой

               

Неделя прошла с похорон жены Устиньи, а Семён Степаныч все грустил и соседи, иногда навещавшие его, замечали: депрессия с каждым днем усиливается.

Последние дни, Семён Степаныч будто в бреду находился. Чудились ему незнакомые хриплые голоса. Видел неясные тени в комнатах опустевшего без хозяйки дома. Замечал краем глаза серые прозрачные видения. И шорох – шу-шу-шу – держался в воздухе воздушным шариком.

Семён Степаныч внезапно проснулся посреди полуночи: длинная зловещая полоса прозрачно-зеленого лунного света, падавшего через окно, рассекала жидкую темноту комнаты и расширяющимся конусом расползлась по деревянному полу, с которого со смертью хозяйки убрали ручной вязки половики, тканные хозяйкой.

Сначала Семён Степаныч не мог прийти в себя и одурманенный тяжёлым гнетущим сном сидел, спустив босые ноги с дивана. Внутренним чутьём ощущал постороннее присутствие в доме. В сердце шевельнулось: Устинья вернулась! Но сразу осадил себя, окатив внутренне ледяной водой: оттуда никто не возвращался. Фотопортрет жены с чёрной лентой в нижнем углу стоял на застеленном накрахмаленной белой скатертью столе.  Перед фото стакан граненный с водкой и засохшей, свернувшей края коркой чёрного хлеба в синем расписном блюдце.

Потом снова перевёл взгляд на окно. Свет лился. К нему добавилось нечто новое и странное. Он расслышал монотонное пение, схожее с песнопениями-молитвами древних монахов, бубнящих под нос сакральные религиозные тексты, неразборчивое, жуткое, почти речитатив. Затем увидел в конусе лунного света на полу невысокую фигурку, словно статуэтку, в чёрном переливающимся мерцающими точками балахоне. Лысая голова фигурки поблескивала и мерно покачивалась. Едва очерченные губы еле двигались.

                Ой, да, ой, да-да, ой, да, ой, да, ой,
                Никогда не будешь счастлива со мной...

Забытые слова старой песни, слышанной им в детстве. Исполняла эту странную песню соседка бабушки, древняя старуха, которую все называли Клюка. Так вот, эта Клюка всегда исполняла песню надрывным скрипучим, срывающимся на визг голосом на похоронах. В общем-то, песня состояла из этих простеньких слов и двух строк. Повторялись они монотонно. Пела Клюка, покачиваясь, выпуская звуки полуоткрытым ртом, будто выплевывала звуки, как подсолнечную лузгу. Вторую строку она исполняла с синкопами и на последнем слове «мной» долго держала высокую ноту и резко её обрывала.

                Ой, да, ой, да-да, ой, да, ой, да, ой...
                Никогда не будешь счастлива со мной...

Волна мерзкой нервной изморози прошла по спине. Семён Степаныч вздрогнул. В лице фигурки, к своему удивлению, он рассмотрел черты старухи Клюки из детства, та тоже ходила лысой с реденьким венчиком желто-седых волос. Вот она протянула последнюю ноту, приоткрыла глаза и посмотрела на Семёна Степаныча. Неожиданно для себя, он, с трепетом в груди, запел, запел, как мог, хотя голоса не было, как и музыкального слуха. Устинья смеялась: «Медведь тебе, Сенечка, на ухо при рождении наступил». Сейчас же ладно и ловко выходило пение, и как будто ничем другим в своей долгой жизни не занимался.

                Ой, да, ой, да-да, ой, да, ой, да, ой....
                Никогда не будешь счастлива со мной...

Он пел, повторяя вслед за Клюкой, слово в слово. И покачиваться, поскрипывая пружинами дивана, начал следом за ней. Из стороны в сторону. Мерно и медленно.

                Ой, да, ой, да-да, ой, да, ой, да, ой...

Устинья стояла перед глазами молодой, как в день знакомства. «Почему раньше мимо ходил, Сеня? Стеснялся?» – «Ты же маленькая была, молоденькая».  – «Сейчас повзрослела? Правда?» – «Правда. И похорошела тоже». – «Раньше дурнушкой была, гадким утенком, сейчас стала белой лебедушкой?»

                Никогда не будешь счастлива со мной...

Семён Степаныч вошёл в ритм и пел уже сам, без помощи старухи, точнее, он её уже слышал. Клюка незаметно изменила позу. Встала. Вынула откуда-то длинный крючковатый деревянный посох. Оперлась двумя руками на него, скрестив ладони на навершии в виде округлого наплыва, напоминающего шляпку гриба-подберёзовика. Кивает головой. Семён поет. Кивает, одобряет. Тонкие губы не размыкаясь, двигаются. Семён вдохновляется. Голос его из звонкого стал резко гнусавым.

                Ой, да, ой, да-да, ой, да, ой, да, ой...

Первенец родился мёртвым. Устинья сошла с лица. Молоко сцеживала. Отдавала соседке для малыша, у той молоко пропало после внезапной вспышки гриппа.

                Никогда не будешь счастлива со мной...

Три года спустя родилась дочь. Назвали Мариной. Следом родилась ещё дочь – Оксана. Девочки пошли в первый и второй класс соответственно, родился братик – Викентий. Судьба их мальчикам не благотворила. Кешеньки не стало на третьем году. Воспаление лёгких, вполне излечимая болезнь, быстро навеки разлучила родителей с сыном. Второй удар Устинья пережила тяжелее. Осунулась, похудела. Семён ласкал жену, успокаивал, мол, не печалься, не горюй, слезами горю не поможешь, Бог даст, ещё родим мальчика. Устинья ответила в таком духе, что это был её последний ребёнок и голос звучал глухо, отрешённо и могильно.

                Ой, да, ой, да-да, ой, да, ой, да, ой...

Клюка стояла перед Семёном в полный рост, выпрямив старческую спину. Чёрный балахон начал мерцать и переливаться огнями и цветными тонкими переплетающимися линиями. Лицо старухи помолодело. Исчезли морщины, посветлели тёмно-синие глаза, кожа лица изнутри засияла неким таинственным светом, кожа кистей рук разгладилась, от Клюки повеяло ароматом степных трав. Семён не удивился увиденному. Ему невдомёк было, что Клюка так молодо и красиво смотрелась в юности. Он помнил её согбенной седой старухой, постоянно носившей одежду тёмных тонов, юбку до земли, подол мел пыль, строгая плотная матерчатая кофта, всегда застёгнутая по самый ворот, шерстяной черный с отливом нитей платок на голове.
Клюка слегка развернулась направо и указала рукой на стену.

                Никогда не будешь счастлива со мной...

Собственно, почему старуха пела от мужского лица, Семён не допытывался никогда у своей бабушки. Поёт так, пусть и поёт, решил он для себя. Больше эта проблема не волновала. Он рос и соответственно взрослению появлялись иные заботы. И как-то было не до того, почему старуха Клюка, к тому времени почившая в бозе и похороненная на сельском кладбище, пела одни и те же слова, да ещё от имени мужчины; не важно, хоронили мужчину или женщину. Семён снова запел-загнусавил-застонал протяжно и к своему изумлению в первой строке вместо повторяющихся слов ой и да, он пропел в конце первой строки другое:

                Ой, да, ой, да-да, ой, да, ой, да-да я...

Проследив направление руки старухи, Семён вздрогнул: вместо знакомой стены дома, вместо двух окон увидел летний луг, что более странно, на улице мела октябрьская ранняя метель. Колосилась, переливалась изумрудная луговая трава под ветром. Посреди луга стояла молоденькая, симпатичная, застенчивая Устинья в летнем лёгком сарафане. Знакомое, любимое лицо жены украшал едва заметный румянец. Устинья покачивалась, будто бы танцевала на месте, закрыв глаза и водя приподнятыми руками по сторонам. Острая боль вошла под правую лопатку. Семён, задохнувшись, справился с ней. Ещё более ощутимое ощущение тяжести в теле заставило немного откинуться на спинку дивана. Оно тоже прошло быстро. Слеза выступила из правого глаза, перед взором возник туман, Устинья смотрелась размыто, расплывчато, будто видел её через намокшее дождем окно. И это быстро прошло. На полу-движении Устинья остановилась. Открыла глаза. Семён почувствовал, её взор пронзил его. Нежная, знакомая улыбка, такая только у его Устиньки была, с другими женщинами вовек не перепутать, украсила алые губы. Устинья протянула правую руку вперед и сделала приглашательное движение пальцами, маня, зовя к себе Семёна. Глухо застучало сердце, бешенный ритм отдавался в теле, губы начали безмолвно двигаться. Затем ясным, чистым голосом он тихо пропел, теряя ощущение реальности и погружаясь в легкий счастливый сон:

                Никогда не буду счастлив без тебя...

                г. Каракуба, 1 августа 2026 г.