Пока я жив. Глава 1. Сплетницы

Сентябрь в Москве в восемьдесят втором выдался на удивление сухим и по-осеннему прозрачным. Воздух, настоявшийся на аромате прелой листвы и едва уловимом запахе бензина с ближнего шоссе, казался звонким, как натянутая струна. Во дворе типовой девятиэтажки на Щербаковской улице, где время, казалось, текло по своим, особым законам, царило послеобеденное затишье. Лишь у третьего подъезда, на видавшей виды деревянной лавочке, выкрашенной облупившейся голубой краской, шла своя, невидимая миру, но оттого не менее бурная жизнь.

Нина Спиридоновна Квасова, грузная женщина лет шестидесяти с небольшим, с рыхлым, испещренным глубокими морщинами лицом и неизменной вязаной шалью на широких плечах, склонилась к уху своей соседки. Голос её, низкий и рокочущий, как у заядлой курильщицы, хотя она и в рот не брала табаку, звучал с интонацией заговорщицы, сообщающей государственную тайну.

— Ты, Любк, глянь-ка, как оно всё оборачивается-то, — она многозначительно поджала губы, отчего её маленький рот превратился в куриную гузку. — Я ещё на прошлой неделе Панкратовне из сорок седьмой говорила: не к добру оно, когда из семнадцатой квартиры по ночам музыка стала греметь. Прямо до двух часов, ей-богу! И всё одно и то же, одно и то же, заунывное такое. То ли похоронное, то ли загранишное. А нынче, видать, и разрешилось.

Любовь Андреевна Сучкова, её верная товарка по оружию — дворянка по мужу и пролетарка по духу, как она сама любила шутить в узком кругу, — кивала в такт её словам. Она была сухопарой, с острым, как у птицы, носом и быстрыми, всё подмечающими глазами-бусинками, прятавшимися за стёклами очков с толстыми линзами. В руках у неё был вечный носок — из тех, что вяжутся годами и никогда не заканчиваются. Вязальные спицы в её руках в данный момент играли роль скорее дирижёрской палочки, нежели рабочего инструмента.

— Да уж, Нинон, — подхватила она, понижая голос до шёпота, хотя во дворе, кроме них и дремлющего на солнышке кота, не было ни души. — Я сама слышала. Иду это  я с молочной кухни с молоком для внука, а у них опять эта... из Би-Би-Си, что ли. Голос такой бархатный, противный. Всё про то, как у нас плохо, а у них хорошо. А им лишь бы слушать, лишь бы закон нарушать.

— Ох, не говори, — Квасова сокрушённо покачала головой, и её тройной подбородок грозно затрясся. — Только ведь это цветочки были. Ягодки-то впереди. Ты же знаешь, я мимо их двери по десять раз на дню хожу, всё, можно сказать, на моих глазах. Вчерась приезжал к ней этот... ну, ты поняла, из райкома, на чёрной «эмке». Сидел часа два. Выходил — лица нет. Видать, не просто так.

Сучкова замерла, спицы в её руках остановились, а глаза за толстыми линзами очков расширились, став похожими на два тёмных блюдца.

— Да что ты говоришь?! Из райкома? Ну, всё, значит, дело серьёзное. Я же говорила, добром эта музыка не кончится. Они, небось, думают, что если деньги водются, так всё можно. Ан нет! Партия, она всё видит. — Она сделала паузу, наслаждаясь моментом. — А что, Нина, может, это у них не просто «голоса», а... шпиёнская явка? Новая квартира-то у них, обставленная. Ты видела, какую они стенку привезли финскую? Я как увидела, чуть не упала. Откуда у простого инженера, пусть даже и с завода, такие деньжищи?

Квасова покровительственно усмехнулась, показывая жёлтые зубы.

— Эх, Люба, наивная ты душа. Какой он тебе инженер? Он — при корыте. При самом что ни на есть. Слыхала, наверное, как его завод план не выполняет? Вот то-то и оно. А ему, видно, отстегивают, чтобы молчал. Он-то у нас теперь мастер. Нет, ты посмотри, дом-то какой — все сплошь интеллигенты да начальники! А он — мастер в цеху! Скажи-ка, откуда у него финская стенка, ковры, хрусталь? Я уж молчу про то, что она, вертихвостка такая, кажный месяц, почитай, в ГУМ за обновками ездит.

— Да уж, — Сучкова ядовито поджала губы. — Ей бы только хвостом вертеть. Юбку-то, небось, короче некуда носит, а детей, между прочим, до сих пор нет. Вот и скажи после этого, что Бог не наказывает. Врачихам уж, наверное, все кабинеты обила, а всё без толку. Потому что не за то и не тем местом деньги берёть.

В этот момент со стороны арки, выходящей на улицу, послышался мягкий, но уверенный шум мотора. Обе женщины, как по команде, повернули головы. Во двор, плавно перевалившись через небольшой асфальтовый порожек, въехал новенький, сияющий чёрным лаком автомобиль «Волга» ГАЗ-24. Машина двигалась медленно, величественно, и в её облике было нечто, заставляющее замолчать даже самых говорливых.

Сплетницы переглянулись. По их лицам промелькнула тень того особого, смешанного чувства, которое испытывали многие жители двора при виде этого автомобиля: смесь зависти, раздражения и невольного подобострастия.

«Волга» остановилась прямо напротив подъезда, заняв место, которое, по негласному дворовому закону, было закреплено за её владельцем. Двигатель смолк. В наступившей тишине стало слышно, как где-то высоко, на балконе, завозился голубь.

С водительской стороны дверь распахнулась решительно и беззвучно. Из машины вышел Анатолий Константинович Чупахин. Высокий, подтянутый, он разом заполнил собой всё пространство. Военная форма сидела на нём так, как может сидеть только мундир, пошитый у первоклассного портного. Китель ладно облегал широкие плечи, а галифе с генеральскими лампасами были заправлены в начищенные до блеска хромовые сапоги, которые, казалось, вобрали в себя весь скупой сентябрьский свет. Тонкую, почти юношескую талию туго обхватывал широкий ремень со звездой на пряжке, через плечо была перекинута портупея. Эти кожаные полосы, стягивавшие китель, ещё сильнее подчёркивали стройность и спортивность фигуры, облегая каждый изгиб так, что даже недоброжелателю стало бы ясно: перед ним человек, который привык держать себя в форме. Строгий галстук, заправленный под китель, и фуражка в руке довершали облик. Он был не просто красив — он был поразительно, вызывающе красив, той породистой, мужественной красотой, которая одинаково действовала и на восторженных студенток, и на умудрённых жизнью женщин у подъезда. Ему было сорок пять, но выглядел он значительно моложе, лишь в уголках его тёмных, проницательных глаз залегли едва заметные морщинки, придававшие лицу выражение усталой мудрости.

Он не глядя захлопнул дверцу и поправил поясной ремень. Движения его были скупы и точны. Медленно, словно давая возможность насладиться моментом, он обошёл автомобиль и открыл дверцу с пассажирской стороны.

Наружу ступила Нина Александровна Чупахина. Высокая, лишь на полголовы ниже мужа, с безупречной осанкой, она была исполнена того спокойного достоинства, которое не требует слов. Её длинные чёрные волосы, как всегда, были убраны в строгий, но элегантный пучок на затылке, открывая прекрасную, гордую шею. Одета она была в скромное, с первого взгляда, платье из плотной, дорогой шерсти глубокого графитового цвета, которое, однако, подчёркивало каждую линию её стройной фигуры с той неброской, но безошибочной точностью, что свойственна лишь очень качественным заграничным вещам. В руке у неё была небольшая кожаная сумка, а на запястье поблёскивал тонкий золотой браслет.

Они оба на мгновение замерли у машины, словно бы давая привыкнуть к своему присутствию. Анатолий Константинович мягко взял жену под локоть.

Соседки на лавочке, до этого момента не сводившие с прибывших глаз, мгновенно преобразились. Лица их, ещё секунду назад искажённые злобным любопытством, растянулись в слащавых, приторных улыбках. В них было столько фальшивого радушия, что, казалось, воздух вокруг лавочки сделался липким.

— Анатолий Константинович! Нина Александровна! — проворковала Квасова, с неожиданной для её комплекции прытью поднимаясь со скамейки. Голос её, секунду назад скрипучий и полный яда, теперь источал мёд. — Добрый день вам, дорогие соседи! А мы уж с Любушкой заждались, гадаем, куда это вы запропастились. Уж не случилось ли чего?

Сучкова тоже вскочила, оправила подол своего бесформенного тёмно-синего платья и закивала с удвоенной энергией.

— Здравствуйте, здравствуйте! Ах, какая машина, загляденье просто! А уж вы-то, Нина Александровна, какая сегодня нарядная! Прямо-таки министр, а не супруга военного! — она попыталась заглянуть Чупахиной в глаза, но та смотрела куда-то поверх её головы, в пустоту, и от этого взгляда становилось как-то не по себе.

Анатолий Константинович, услышав их приветствия, на мгновение замедлил шаг. Он повернул голову в сторону скамейки, и его взгляд — ледяной, отсутствующий — скользнул по женщинам, как прожектор по пустому полигону. Он не проронил ни слова. Нина Александровна, также не глядя на них, чуть крепче сжала локоть мужа. Лицо её оставалось холодным, непроницаемым, как алебастровая маска.

Сухой, отрывистый кивок — вот и всё, чего они удостоились. Даже не кивок, а лёгкое, едва уловимое движение подбородком, которое можно было истолковать как угодно, но только не как приветствие.

Холодность была столь очевидна, что у Квасовой на секунду даже порозовела шея. Но она тут же справилась с собой, проглотив обиду, как горькую пилюлю.

Чупахины, не оборачиваясь, вошли в подъезд. Массивная дверь, державшаяся на мощной пружине, медленно, с глухим стоном закрылась за ними, отсекая от двора их прямые спины.

Секунды три на лавочке царила тишина, нарушаемая лишь удаляющимся стуком каблуков Чупахина по цементному полу вестибюля.

Первой не выдержала Сучкова. Она резко плюхнулась обратно на скамейку и, сняв очки, принялась яростно протирать стёкла концом головного платка.

— Ну, ты видела?! — прошипела она, не поднимая глаз. — Видела, каков гусь? Прошествовал, как фельдмаршал! «Здрасьте» им, видите ли, западло сказать! А эта... — она мотнула головой в сторону подъезда, — эта вообще на нас, как на пустое место посмотрела! Чуть нос не задрала до неба!

Квасова, всё ещё стоявшая у скамейки, наконец, грузно опустилась на неё, и лавочка жалобно скрипнула под её весом.

— Не говори, Люба. А я что тебе всегда твердила? Гниль это, за версту видно. Понаехали, понакупили, а здрасьте сказать — честь уронить. Только я тебе так скажу: добром это не кончится. Дармоеды!

— Да какой он фельдмаршал, Нина?! — вдруг взорвалась Сучкова, и в её голосе звякнул металл. — Ты присмотрись к нему, к форме его! Деньги-то, небось, немалые, а сам... Что он в этой армии делает? Сидит в штабе, бумажки, небось, перекладыват! В войсках его, наверное, и не видывали. А туда же — генеральскую форму напялил, сапоги начистил, и ходит, как павлин! Я тебе точно говорю, Нина, я от людей слышала, за глаза его называют... — она наклонилась ближе и понизила голос до зловещего шёпота, — «сапогом в штабе». Да-да! Потому что кроме как сапогами скрипеть, он ничего не умеет! А как в деле себя показать — так сразу в кусты!

Квасова, округлив глаза, закивала, впитывая каждое слово, словно сухая губка воду.

— Ох, Любушка, чует моё сердце, нечисто тут всё. Не может быть, чтобы у простого военного, пусть и в генералах, столько деньжищ было. Новая машина, квартира, обставленная, небось, как в Кремле... А она-то, она! — Квасова презрительно скривилась. — Ходит, задрамши нос, будто на Старой площади сидит али в Совете Министров! А по ней и не скажешь. Идёть, как королева, а сама небось в транвае сроду не ездила!

— А вдруг и вправду там сидит? — Сучкова поджала губы. — Она вообще кто? Кем работает-то?

— Да шут её знает. Юристка, говорят, на каком-то заводе. Тоже мне фигура! А гонору-то скоко! Мы таких и не видывали. Она ж, поди, и тубаретку себе сама не придвинет. Знаем мы этих юристов: всю жисть бумажки перекладывают, а работу за них другие вкалывают. Только и умеют, что честных людей подсиживать да козни строить.

— А я ейный калидор видала, — шёпотом добавила Сучкова. — Я как-то дверь приоткрыла, когда она с сумками заходила. Так там у них такое зало, что у нас вся квартира меньше. И ковры эти, как в музее. Откуда у простых людей такое? Не иначе, воруют.

— А ты вспомни, Нина, как они въезжали-то! — Сучкова, казалось, вошла в раж. Очки её сверкали отражённым светом, а спицы в руках дрожали. — Я всё видела! Я в окно смотрела! Грузчики из военторга, так эти грузчики, что мебель таскали, так они спотыкались на лестнице, матерясь, что она, мебель эта, такая тяжёлая, будто не дерево, а одно золото! Ковёр-то, ковёр какой! Я таких отродясь не видывала, чтобы во всю стену, и рисунок такой, с завитушками! Это ж сколько добра надо было наворовать, чтобы так жить?! То-то я смотрю, она с этой своей работы на заводе возвращается не как все — на метре, или там на транвае, а её всё на машине катают! То одна приедет, то другая! А машины-то всё чёрные, как вороньё!

— Не иначе как полюбовник у ней там, на заводе-то, — тоном знатока произнесла Квасова. — Директор ихний, как его?.. Да бог с ним. Вот он её и покрывает. Она же, видать, не просто так на эту должность села. В койке, небось, и выслужила. А муж-то, генерал, и не ведает, что у него под носом творится! А может, и ведает, да молчит, потому как на её деньги живёт! Голубки, нечего сказать!

Сучкова вдруг замерла, пристально глядя на окна квартиры Чупахиных на четвёртом этаже. В одном из них уже зажёгся тёплый свет, и за тюлевой занавеской смутно угадывался силуэт.

— А самое-то главное, Нинк, я тебе ещё и не сказала! — прошептала она, и её острый нос ещё больше заострился, как у хищной птицы, почуявшей добычу. — Ты помнишь Валечку Пантелееву из шестнадцатой квартиры, кондукторшу, ну дочь её ещё в аэропорте работает? В этом, в Быкове што ль, аль во Внукове, не помню уже.

Квасова утвердительно кивнула, вся превратившись в слух.

— Так вот, Валечка эта, она ж по сменам работает, когда в утрешню, а когда в ночну смену-то. И идёт она как-то на прошлой неделе в четыре часа утра на автобус, ну чтоб на смену-то ехать. Двор пустой, тишина. И что ты думаешь? — Сучкова выдержала театральную паузу, наслаждаясь блеском любопытства в глазах подруги. — Стоит у нашего подъезда машина. Чёрная «Волга». Мотор работает. И видит она, как из подъезда выходит, — она снова понизила голос до едва уловимого, свистящего шёпота, — королевишна наша. Выходит и садится в эту самую машину. Одна! Понимаешь, одна! Без мужа! В четыре-то часа утра! И уезжает!

— Да ты что?! — ахнула Квасова, прижав руку к груди. — А муж? Где ж был её генерал-то?

— В том-то и дело! — Сучкова торжествующе вскинула подбородок. — Валечка-то на следующий день, между прочим, специально во двор выходила, газету покупала, и видела: генерал-то, он, значит, был дома! Машина его чёрная у подъезда стояла. Значит, это не он её увозил! Значит, была другая машина! И другой... кобель!

Квасова на минуту лишилась дара речи. Её щёки пылали от негодования и азарта. Она переваривала информацию, смакуя каждую деталь, как гурман смакует редкое блюдо.

— Вот оно, значит, как... — наконец, выдохнула она. — Вот так генеральша! Вот так скромница! А по ней и не скажешь ведь! Ходит, как святая невинность! Пучок на затылке, платье до колен! А сама по ночам... Ох, господи! Значит, правда весь двор говорит, что она последняя... — она употребила слово, которое даже для здешней лавочки было слишком грубым.

— А я тебе про что! — горячо подхватила Сучкова. — И ведь не впервой! Валечка говорила, что видела её раза три, не меньше! И всё в одно и то же время! Или домой под утро возвращается! А ты вспомни, когда у них эта самая музыка, что нам покою не давала, играла! Небось, это она перед свиданиями своими настраивалась! Или, что хуже, прослушивала что-нибудь такое, что нам, простым людям, слушать не положено!

Они на миг замолчали, переглянувшись. Воображение обеих рисовало самые чудовищные картины разврата и предательства, в которых фигура Нины Александровны обретала всё более зловещие, демонические черты.

— А ведь у них, между прочим, детей нет! — снова подлила масла в огонь Квасова. — Вот и думай теперь! Может, у неё и детей-то быть не может, потому как... — она наклонилась к самому уху Сучковой и произнесла нечто, отчего даже видавшая виды Любовь Андреевна на секунду отшатнулась и перекрестилась.

— Свят, свят, свят! — зашептала она. — А ведь и правда! Я же сама видела, как она из женской консультации выходила! Ещё весной было! Шла такая расстроенная, в руке бумажка какая-то. Вот оно, значит, что! Она, небось, загуляла ещё до свадьбы, да так, что теперь...Подожди, как нет? А этот, парнишка там у них чернявенький такой, смазливенький? Ну ходит вечно,как потерянный. Я ему как-то сказала, мол, ты чего, мил человек с нами, не здороваисси, аль слепой совсем, не видишь ни черта? А он что-то буркнул мне под нос и пошёл куда-то. Вот ведь хамьё-то растёт.

      – А это не ихий, – ответила Квасова. – Вернее так. Не королевишнин. Генерал загулял с сестричкой медицинской, а когда она от него понесла, он ей денег дал, чтобы она не трепалась, а ребеночка-то себе забрал. 

      — Ужас! — глаза у Сучковой загорелись праведным возмущением — То-то я вижу, что на генерала он похож, а  на жену его ни капли. Значит, вот до чего они докатились, это ж надо ж додуматься – от родной матери дитё забирать.


Сучкова не договорила. Её лицо вдруг исказилось гримасой, которую можно было принять за отвращение, но на самом деле это была высшая степень сплетнического экстаза. Она подалась вперёд, вцепившись сухонькой рукой в колено Квасовой, и прошипела:

— А ещё знаешь, что о нём, о генерале-то нашем, люди говорят? Что он, когда в Сибири служил, а может, и ещё где, такую болезнь подхватил, что и врагу не пожелаешь! Дурную болезнь! Французскую! Ну, ты понимаешь, о чём я! — она многозначительно округлила глаза, и её голос упал до едва слышного, змеиного шёпота. — Сифилис у него, вот что! Говорят, он уж и в кожно-венерологический диспансер на улице Короленко захаживал, тайком, как вор, озираясь по сторонам! Чтобы, значит, никто из своих не увидел! А она-то, юристка-то наша, и не знала, за кого замуж выходит! Или знала, да думала, что любовь всё спишет! Вот и доигралась! Он же её, голубушку, и наградил! За что, спрашивается, ей такая кара? А за то, что не с тем, с кем надо, спала!

Квасова слушала, затаив дыхание. Её лицо вытянулось, а глаза стали круглыми, как у совы. Она даже забыла про свою шаль, которая медленно сползала с её покатых плеч.

— Да ты что?! — наконец выдохнула она. — Сифилис?! У генерала?! Вот это новость! Вот это я понимаю! А ведь и вправду, смотрю я на него — бледный он какой-то, кожа на лице тонкая, как пергамент. И глаза иногда так странно блестят, будто у лихорадочного! И пятна, говорят, у таких бывают на теле! А она-то, Нина-то наша Александровна! То-то я смотрю, она в последнее время всё в закрытых платьях всё ходит, с длинными рукавами! Платочки на шее носит! А ведь раньше всё декольте выставляла! Не иначе, как скрывает что-то! Ох, господи, ну и семейка!

— А то! — с торжествующим пафосом подтвердила Сучкова. — Ты думаешь, почему они общих детей-то не заводят? А потому что с такой болезнью о детях и думать грех! Ребёночек-то родится либо мёртвенький, либо уродец какой! Вот они и маются, скрывают ото всех, а сами по ночам, небось, воют в подушку от тоски! Или она от него бегает по этим самым своим любовникам, чтобы, значит, забыться! А может, наоборот, — она вдруг оживилась, и её глаза-бусинки загорелись безумным огнём, — может, это ОНА его заразила! Она — такая чистенькая, правильная, а сама, видать, ещё до свадьбы нагуляла! Принесла генералу в приданое дурну-то болезнь! А он-то, дурак, и не проверил! Вот тебе и свадьба! Вот тебе и «горько»! А теперь они оба гниют заживо, а нам, простым людям, в глаза плюют! Да за такое в тюрьму сажать надо! Это же статья! Уголовное дело за умышленное заражение!

— Тьфу, мерзость какая! — Квасова демонстративно сплюнула через левое плечо. — Вот уж воистину, в тихом омуте черти водятся! А мы-то с тобой, Люба, всё удивляемся, чего это они такие важные да неприступные! А у самих, оказывается, рыльце в пуху! Да у них там не просто грязь, у них там клоака!

— Клоака, Нинон, самая настоящая клоака! — смаковала слово Сучкова, и её острый нос, казалось, втягивал воздух, как будто она могла учуять запах разложения, исходящий от квартиры на четвёртом этаже. — И вот что я тебе скажу напоследок: мы с тобой, как честные советские женщины, просто обязаны предупредить людей! Нельзя, чтобы такая зараза, как они, ходила среди нас! А вдруг он, генерал-то, с кем-нибудь из наших мужиков за руку поздоровается? А вдруг она в магазине до кого-нибудь дотронется? Это же всё! Это же эпидемия! Я тебя уверяю, если они вовремя не уберутся из нашего дома, мы все скоро будем чесаться и бегать по врачам! Вот попомни моё слово, Нина, этот дом ещё содрогнётся от ихнего позора! Я бы на их месте уже давно уехала куда-нибудь в Сибирь! А они — нет, сидят, как ни в чём не бывало! Совесть-то, видать, давно в расход пустили!

— Ох, Любушка, — Квасова схватилась за сердце, которое бухало где-то в горле от переизбытка чувств, — а ведь нам с тобой с ними в одном подъезде жить! В одном лифте ездить! Да я теперь и в подъезд-то заходить боюсь! Вдруг они там перила облизали! Вдруг на кнопках их зараза осталась! Господи, да что же это делается-то на белом свете?!

— А я тебе про что! — Сучкова стукнула кулаком по скамейке, и её тощая фигура затряслась от праведного гнева. — Это же враги народа, а не соседи! Им не в генеральской форме щеголять надо, а в тюремной робе! И не на «Волге» раскатывать, а на воронке! Вот доведём до сведения куда надо — и посмотрим, как они тогда запоют! Уж я найду, кому рассказать! И про ночные поездки, и про сифилис ихний, и про то, как они на нас, на коренных москвичей, смотрят, как на грязь под ногами! Ничего, будет и на нашей улице праздник! Будет! Я тебе точно говорю, Нина, я...

В этот самый момент, когда грязная пена сплетен уже достигла своего апогея, готовая выплеснуться за пределы двора, тяжёлая, обитая чёрным дерматином дверь подъезда с грохотом распахнулась.

Разговор оборвался на полуслове. Звук этот, резкий и внезапный, как выстрел, заставил обеих женщин вздрогнуть всем телом и испуганно обернуться.

Тишина, наступившая вслед за грохотом двери, была не просто тишиной — это была оглушительная, звенящая пустота, в которой слышалось лишь их прерывистое, сбившееся дыхание да далёкий, едва различимый шум города, живущего своей, чужой им жизнью.