Пока я жив. Глава 3. Анатолий

Какое-то время ехали молча.

Павел сидел, отвернувшись к окну. Локоть на двери, кулак подпирает подбородок. Я вёл «Волгу» спокойно, не торопясь, и боковым зрением видел, как у него на скулах всё ещё ходят желваки. Злость не ушла. Она затаилась. И это было хуже всего.

Я не лез к нему сразу. Знал: надо, чтобы немного отпустило. Пусть перекипит, пусть продышится. Дорога сама лечит. Монотонный шум мотора, мягкое покачивание подвески, плывущие за окном дома — всё это работает лучше любых слов.

Мы проехали мимо булочной, мимо серой коробки школы, мимо сквера, где уже пожухли первые листья. Павел не шевелился. Только желваки ходили, как камешки под кожей.

Наконец я решил, что хватит.

— Паш, — позвал негромко, не поворачивая головы.

Он не ответил. Только плечо чуть дёрнулось.

— Паш, я всё понимаю, — сказал я. Голос ровный, спокойный, без нажима. По-отцовски. — Честно. Мне самому знаешь, чего стоило не свернуть им шеи? Я стоял за тобой, в подъезде, и слышал каждое слово. Думаешь, у меня не тряслись руки? Думаешь, мне не хотелось выйти и просто... — я сделал паузу, подбирая слово, — размазать их по этой лавочке к чёртовой бабушке?

Павел медленно повернул голову. Посмотрел на меня исподлобья, прищурившись.

— А чего не вышел? — спросил он тихо. Голос хрипловатый, сдавленный.

Я вздохнул.

— Потому что это не те люди, Паш. Не те. С ними нельзя драться. Ну, то есть можно, но только не так, не кулаками. Это не соперник на ринге, где бьёшься по правилам и где победитель жмёт руку побеждённому. Это мусор. Если ты к ним прикоснёшься — проиграешь. Они разнесут по всему дому, по всей улице, как ты, такой взрослый, такой здоровый, ударил «несчастную пожилую женщину». И будешь ты не защитником матери, а хулиганом. Понимаешь, о чём я?

Он снова отвернулся к окну.

— Понимаю, — сказал сквозь зубы. — Только легче от этого не становится.

— И не станет. Сразу — не станет. Злость пройдёт, но осадок останется. Это нормально. Значит, ты живой, а не кусок льда. Но силу надо тратить туда, где она имеет смысл. А эти две... — я чуть усмехнулся, — они не стоят даже твоего плевка.

Мы остановились на светофоре. Красный залил капот. Павел смотрел на дорогу, но я чувствовал: он не там. Он всё ещё в том дворе.

— А ты сам? — спросил он вдруг. — Ты когда-нибудь дрался за семью?

Вопрос повис в салоне. Я смотрел перед собой, на пешеходов, на старуху с авоськой, на мужика, который тянул за руку упирающегося пацана.

И вспомнил.

Свердловск. Начало службы. Мне двадцать три, на плечах погоны старшего лейтенанта, которые я носил так, будто они выкованы из золота. Часть за городом, серые казармы, плац, занесённый снегом, и я — командир взвода, которому доверили людей.

Нина. Студентка Свердловского юридического института. Мы встретились на танцах в городском Доме культуры. Она была в синем платье, с чёрными волосами, заплетёнными в толстую косу. Смотрела так, что у меня, молодого, самоуверенного, уже видавшего кое-что, вдруг перехватило дыхание. Мы собирались пожениться. Я был счастлив так, как бывает только в двадцать лет, когда вся жизнь кажется прямой, как взлётная полоса.

А потом до меня дошла сплетня. Грязная, липкая, как дёготь. О ней. О моей Нине. Будто бы она гулящая, будто бы у неё до меня был кто-то женатый, будто бы она... не важно. Важно, что это было сказано. И не просто сказано — обсосано до костей, с ухмылкой, при свидетелях.

Я узнал, кто. Да это было и не трудно. Часть была небольшая и все были на виду. Сержант-сверхсрочник. Красивый, наглый, с языком без костей. Из тех, кто любит травить байки в курилке и чувствовать себя первым парнем на деревне. Среди солдат сходил за авторитет, среди офицеров — за скользкого, но терпимого балагура. Он посмел. Походя, как о чём-то незначительном, прошёлся по имени моей будущей жены.

И я не сдержался.

Ночью, специально задержавшись после отбоя, я позвал его за казармы. А там, за казармами, где никто не видел, я сломал наглецу челюсть и два ребра. Бил страшно, молча, без единого слова. Бил за каждое грязное слово, за каждую ухмылку, за каждый косой взгляд.

Меня не посадили только чудом. Спасли молодость, связи ротного, который замолвил слово, и показания, которые удалось спутать. Дело спустили на тормозах, но память осталась на всю жизнь. Я до сих пор иногда просыпаюсь по ночам и думаю: если бы всё повернулось иначе — не было бы у меня ни Нины, ни карьеры, ни вот этой машины, ни сына, сидящего рядом.

Меня передёрнуло. Скулы свело от одного воспоминания, и я сжал руль так, что хрустнула кожа.

Но Павлу я сказал коротко.

— Да, дрался, — ответил, не глядя на него. — Один раз. По-настоящему. И потом долго жалел.

Павел молчал. Я чувствовал, как он смотрит на меня — пристально, серьёзно.

— Жалел, что не добил? — спросил он.

— Нет. Жалел, что не сдержался. Слишком дорого это могло стоить. Мне. И ей.

Светофор переключился. Я тронулся плавно, без рывка.

За окном поплыли дома, заборы, вывески. Мы свернули на улицу, ведущую к клубу.

— Я тебя не призываю быть тряпкой, Паш, — сказал я через минуту. — И не говорю, что ты был неправ. Я говорю одно: не с ними. Эти люди живут тем, что высасывают из других соки. Им важно, чтобы ты сорвался. Это их пища. Не давай им этой радости.

Он медленно кивнул. Я видел, как немного отпустили его плечи, как ослабли желваки. Не до конца. Но первый шаг был сделан.

Впереди показалось приземистое кирпичное здание ДК, в подвале которого располагался наш зал. Я свернул во двор, проехал мимо трансформаторной будки, остановил машину на старом месте, у стены.

Заглушил двигатель. В салоне стало тихо.

Я повернулся к Павлу. Он сидел, всё ещё глядя перед собой, но уже не в окно, а куда-то внутрь себя.

— Слушай меня, Паха, — сказал я, и голос мой был тих, но твёрд. — Сейчас мы зайдём туда, наденем перчатки и подерёмся. Подерёмся как следует. По-честному. В полную силу. Ты выплеснешь всё, что у тебя внутри. Всё, что накопилось. С мной можешь на ринге делать всё, что хочешь. Но только я тоже не буду стоять столбом, так и знай. Потому что я тоже человек, а не деревяшка, мне тоже больно, и, сказать по совести, руки тоже до сих пор чешутся.

Он поднял на меня глаза. В них всё ещё тлела злость, но уже не та, слепая и страшная, а другая — горячая, живая, направленная в нужное русло.

— Договорились, — сказал он.

Я хлопнул его по плечу.

— Тогда пошли.

Мы вышли из машины. Захлопнули дверцы. Воздух был по-осеннему прохладным, с лёгкой горчинкой преющих листьев. Я взял сумку с заднего сиденья, закинул ремень на плечо. Павел сделал то же самое.

Мы направились к двери клуба. Он шёл на полшага позади, как ходил с детства, и в этом был свой, особый порядок.

Впереди ждал ринг. Наша территория. Наш разговор без слов.