Узник

     Это история о двух несчастных, которые сражались за свободу и были заточены в тюрьму, а счастье и любовь стали для них невозможны, что противоестественно природе человека. Один страдал ещё глубже, ещё безмернее другого, потому что прикоснулся душой к истинному чувству, и только смерть смогла воссоединить двоих.
     - За днями дни идут, идут… Но напрасно… Не к свободе ведёт меня будущее, она для меня невозможно. И хотя я о ней тоскую и молюсь, но не видать мне её. Смотрюсь я в высокое окно темницы, ибо только за ним могу узреть кусочек этой самой желанной свободы. Там на свежих крыльях ветерка несутся свободные облака. Они и есть оставшаяся мне радость в этой жизни. Уж скоро для меня блага все заменятся могилой, и свет покину я, хотя мне в нём так мило жить. Ах, дайте ж полной грудью мне вздохнуть! Ещё мне рано умирать! Лишь миг весенний я жила, лишь миг на празднике земном цвела. Я так хотела полюбить…! Но вот пора покинуть всё и всё забыть!
     Так постоянно голос заунывный причитал в темнице, в звуки речи воплощая своё горе. В той же тюрьме и юноша томился по прозванию Бартоломей и, слыша подобные скорбные речи, всем сердцем стремился к несчастной девице. Он хотел бы дать ей понять, что она не одна, что он здесь, совсем близко, и облегчить её горе, но была меж их камерами толстая холодная каменная стена. Как тут быть? Как подать ей весть? Тщетно пытался он что-то придумать. Так были устроены камеры, что он её слышал, а она его нет.
     Всё думал и думал юноша Бартоломей о несчастной узнице постоянно. Не видел её, однако знал душу, как свою. Он был бы рад расстаться с жизнью ради того, что бы она могла познать блаженство и счастье.
     В грёзах представлялась ему такая картина: в тёмной камере сидит и слёзы струятся по щекам, а сама такая юная, такая невинная, такая прекрасная на вид, что надо не иметь сердца вовсе, чтобы заточить её в этом месте. И всё поёт одну и ту же песню о свободных облаках, видимых из маленького оконца её темницы. Он знал, что у неё не осталось никого, кто мог бы вызволить её отсюда. Сам же он был отпрыск из богатого семейства, вот только родные не знали о том, что с ним приключилось. Бартоломей был борцом за свободу, но действовал под другим именем, чтобы не бросить пятна на фамильную честь.
     И в ночи, забывая о сне и о себе, юноша подслушивал её дыхание и молил, чтобы бедняжку не затрагивали кошмары, а переходили к нему. А когда он мечтал, то неизменно представлял, как она касается его щёк своими нежными губами.
     В отличие от неё, он сам не думал о свободе и какой-то иной жизни. Он желал разделять с ней её страдание тайно, думать одним и чувствовать одним до конца их дней. Подле неё любая неприятная действительность становилась прекрасной, и именно там, где не было её, он не представлял своей жизни.
     Частенько в бреду Бартоломей высказывал свои мысли вслух и говорил так:
     - Не ты ль давно была любима?  Не тебя ль душа звала, томима волненьями молодости и смутными желаниями? Тебя я в вещем сне видал, тобой я всю свою весну дышал. Ты мне цвела в живых цветах, твой образ видел в облаках. Когда же сердце ясный взор твой встретит? Когда свободной станет наша жизнь вдвоём? Лети, лети, желанный час, и передай сей образ милой с моим приветом.
     Но напрасно… Однажды загремели затворы, цепи и голоса громогласные послышались отовсюду. А затем тишина… Невыносимая тишина в соседней камере. И ужас в его груди застыл, пока он тщетно ожидал. Но ответом – молчание. И несчастный Бартоломей всё понял. Увели его возлюбленную пленницу на казнь злые вороги.
     Увы! Его душа тотчас последовала за ней в обитель скорби, а бледная тень прежнего человека осталась жить.
     За что, за что так обошлась с ним судьба?
     Угрюмый, он сидел неподвижно, вперив застывший взгляд в стенку, и всё твердил, что навек лишён будущего. Его душа уже устремилась за ней к месту её захоронения, и он молил, чтобы боги поспешили и с его телом, которое должно последовать той же дорогой, то есть на виселицу.
     Но напротив… Ещё большее страдание поджидало борца за свободу.
     Одним ранним утром со стуком, страшным лязгом и адским грохотом распахнулась дверь в его камеру. Он подумал:
     - О радость! Скоро к ней!
     Но нет… Ему лишь объявили, что он свободен. Объявили - точно зачитали приговор к жизни. Долгой и одинокой. Это родные узнали наконец-то, где он, и поспешили его вызволить.
     Бартоломей прохладно принял свободу эту. Для него в мире не осталось больше ничего прекрасного. И годы напрасно будут проходить, ибо погибшую не воскресить.
     Ах! Слово милое кто скажет про неё? Что оставила она после себя, не успев даже попрощаться с младыми днями? Кто знает, где она цвела? Где тот, кого своим звала?
     И вот он уже в родном доме, который знал с младенчества, и в кругу семьи, но нет ему среди родных услады. Задумчив, с непременной грустью встречал их сердечные и любящие взгляды изо дня в день, из часа в час, ведь все были так рады, что верный сын вернулся в отчий дом.
     Среди людей ходил сумрачен да тих. Говорили, так сказалось на нём заточение, и требуется время, чтобы он стал прежним, но откуда им знать, от чего его бесконечная скорбь? Он потерял самое дорогое, вот отчего так трудно, чтобы с языка слова слетали. Душой он далеко-далеко, всё в мечтах, а в глазах отражается тень смутного огня. И всё стоял среди других он, голову склонив, как будто и не здесь.
     И с некоторых пор тихо юноша во мраке ночи стал бродить и с неба глаз печальных не сводить. Он там звезду знакомую нашёл и ждал, какую весть она принесёт ему сегодня. О милой напоминание или в мир иной приглашение… На это он надеется.
     И стал Бартоломей делиться с далёкой тайной звездой самым сокровенным, она сделалась ему совсем как подруга, а в скором времени он уже видел в ней образ возлюбленной, она призывала, смеялась и манила его. Так таял он и гас у родных на глазах по неведомой причине.
     А в свой последний час вдруг увидел ту, которую так долго ждал. Единственную, которую и могла желать его душа. Она подала ему руку, чтобы они вместе могли отправиться в новый счастливый мир, и он раскрыл для неё свою ладонь. Родные же увидели только, как жизнь любимого сына в улыбке отошла.