Замок Смальгольм

     Эта история о том, что случилось в стародавние рыцарские времена в один из двух волшебных дней в году. С древности повелось, что Иванов день отмечают первого мая, а его канун знаменит Вальпургиевой ночью, когда повсеместно демоны и ведьмы, и все потусторонние силы разом собираются и устраивают шабаши по всему миру. Иногда какое-нибудь сборище удостаивает своим посещением даже сам Владыка Зла или Великий Ужас. В это время, так же как и в канун дня Всех Святых, завеса между потусторонним и нашим миром стирается, и тогда мёртвые навещают живых и чинят свою расправу.
     Итак, давным-давно…
     …до рассвета поднявшись, коня оседлал знаменитый Смальгольмский барон и без отдыха погнал меж утёсов и скал, домой торопясь в Бротерстон. Но к чему была такая спешка? Ведь он вместе с могучим Боклю не на военное дело спешил, не о кровавом бою между Шотландией и Англией мыслил. Однако на коне сидел в полном боевом облачении, с наточенным мечом, со щитом, а позади укреплён был тяжёлый топор. Так куда же и зачем Смальгольмский барон направлялся? Покрыто это тайной мрака до поры до времени.
     Домой он вернулся через три дня, весь бледный, на утомлённом пыльном коне, который тяжело ступал под ослабленным седоком. Однако не в Анкрамморских битвах принимал барон участие, где потоками лилась кровь его товарищей, где на Эверса грозно Боклю напирал, где яростно отбивался за родину Дуглас. Так что же он делал, чем занят был и где пропадал? Шлем его иссечён, изрублены панцирь со щитом, и свежая кровь на топоре. Кровь отнюдь не врагов англичан…
     Прибыв домой, он, однако, не спешил дать знать о своём присутствии. Напротив, соскочив у часовни с коня, притаился за её стеной и росшими по соседству пышными кустами. Свистнул три раза и стал дожидаться, когда на условленный сигнал прибежит молодой паж.
     - Подойди, мой малютка, мой верный паж, - так начал он, - и присядь на колена мои. Ты хоть и молод, зато откровенен душой. Ты мне верен, и в словах твоих нет ни притворства, ни лести. Больше некому мне в замке доверять. Все против меня. Я был в отлучке три дня, мой дорогой паж, и теперь хочу, чтобы ты правдиво ответил на мои вопросы. Ты что-то заметил? Чем занималась твоя госпожа? И кто был у твоей госпожи?
     И заговорил паж, и ни слова неправды не было в его речи:
     - Госпожа по ночам приходила тайком к отдалённым скалам, там, где маяк (ведь огни по горам зажжены, чтоб врагам не прокрасться во мраке ночном). И на первую ночь непогода была, и без умолку филин кричал, но она в непогоду ночную пошла на вершину пустынную скал. Осторожный как мышь, я прокрался за ней в темноте и узрел, что сидела одна. Нигде часовой не стоял, лишь одиноко маяк пламенел.
     На вторую ночь я также незаметно за ней на вершину прокрался, но на этот раз заметил неведомого рыцаря. Он стоял пред огнём, оперевшись на меч, и беседовал долго с ней, но под шумным дождём и при сильном ветре ничего я расслышать не мог.
     Но последняя ночь безненастной была, безветренной, тихой. И вновь на свидание отправилась госпожа моя, а там уж и рыцарь её поджидал.
     И я слышал, так она начала говорить:
     - В полночь пред светлым Ивановым днём приходи; мой муж вне дома и для нас не опасен. Он с могучим Боклю и в сраженьи забыл про меня. Так что тайком отопру тебе дверь накануне Иванова дня.
     Ответ был таким:
     - Я не властен прийти, я не должен прийти, я не смею прийти.
     Однако госпожа продолжала настаивать:
     - Все сомнения прочь! Накануне Иванова дня безмятежная ночь и тиха и темна, и благосклонна к любящим сердцам. Я собак привяжу, часовых уложу, а крыльцо пересыплю травой, и в замке в безопасности будешь со мной.
     - Пусть ты всё подготовишь, как говоришь – и собака смолчит, часовой крепко спит, а следов не оставят ноги мои - но священник… Он не спит по ночам и приход мой увидит ночной.
     - Он уйдёт к той поре. Его позвали служить панихиду в монастыре на горе. Кто-то был умерщвлён; и три дня по этой душе будет он поминки творить.
     И внезапно ужасным показался мне рыцарский облик пред огнём, и я был бы счастлив думать, что то были только отблески пламени. И чудовищно он прохрипел:
     - Пусть о том, кто убит, он поминки творит: то, быть может, поминки по мне. Но я в полночь приду под защитою мглы.
     Он так страшно это сказал, что я сжался и зажмурился, а когда пришёл в себя, госпожа уже одна осталась у пустынной скалы. Это всё, что я видел и слышал, мой господин.
     И встал поражённый и раздражённый Смальгольмский барон. Он кипел, весь горел и очами сверкал.
     - Но скажи, наконец, кем же был ночной визитёр? Клянусь небом, он пропал!
     - Его я не знаю, однако в свете огня смог различить: соколиное перо на шлеме, боевой палаш на золотой цепи, а на голубом щите три звезды.
     - Нет, мой паж, ты не мог подобного видеть. Этот рыцарь не смог бы прийти. Он убит и в могилу зарыт. Он мертвец. Тебе всё это лишь показалось.
     - Нет, не чудилось мне. И не только я видел, но и слышал я, как, обняв его, моя госпожа назвала рыцаря Ричард Кольдингам.
     И Смальгольмский барон приложился к стене часовенки, поражённый и изумлённый во второй раз. Похолодели его руки, побледнело лицо, и он задрожал. Только ли без причины? Или знал что-то больше?
     - Нет! Он лежит под землёй, там обрёл он покой. Ты неправду мне, паж, говоришь. Где бежит и шумит меж утёсами Твид, где вздымается мрачный Эльдон, там уж как три ночи Ричард Кольдингам потаённым врагом умерщвлён. Нет! Сверканье огней ослепило твой взгляд, а в ушах свистел ветер ночной. Уж три ночи, три дня за его упокой поминки творят.
     И направился барон к замку, негодуя на пажа, которого считал единственно себе преданным. Но всё же не слишком упрекал про себя мальчишку в неправде, склоняясь к тому, что всё это действительно могло привидеться тому в ночи. И прошёл он в ворота, и взошёл на крыльцо, и заметил, как там с печальным ликом одиноко-унылая супруга стоит его. И тиха, и бледна, и в мечтании глядит на поля, небеса, на Мертонские леса и прозрачно бегущую Твид.
     - Я с тобою опять, молодая жена, - ей он всё же сказал.
     - В добрый час, благородный барон. Что расскажешь ты мне? Завершена ли война, и в чью пользу? Поразил ли Боклю иль сражён?
     - Англичанин разбит. Враги в страхе бежали с Анкрамморских кровавых полей. А Боклю мне велел наблюдать наш маяк и беречься недобрых гостей.
     Барон сказал так намеренно, и от него не укрылось, как при этих словах переменилась в лице жена. И усмехнулся он ей вслед, когда она со склонённою головой направилась в свои покои.
     Казалось, всё было теперь улажено, и эта ночь должна была стать спокойной, но Смальгольмский барон всё вздыхал и с собой говорил во сне:
     - Не пробудится он, не подымится. Мертвецы не встают из могил.
     И вот в таинственный час перед рассветом в канун Иванова дня близ жены заснул, наконец, сном глубоким Смальгольмский барон. Но жене не спалось и глаз сомкнуть она не могла, догадавшись о самом страшном из его шёпота, но верить этому не желала. Вдруг видит – при свете лампады во всём облачении боевом явился перед ней Ричард Кольдингам.
     - Воротись, удались! – зашептала она, оглянувшись на спящего мужа.
     - Ну уж нет! На свиданье тобой приглашён. Мне известно, кто неожиданно домой воротился. Не страшись, не услышит он нас. Я во мраке ночном потаённым врагом на дороге изменой убит. Уж три ночи, три дня труп мой зарыт, и монахи меня поминают.
     Он с тобой! С тобой мой убийца ночной! Он ужасный сейчас видит сон. Но ещё ужаснее то, что навеки во мгле на пустынной скале, где маяк, я бродить осуждён. Покоя душе моей не знать. Где свидания наши проходили, там скитаться отныне должен мертвецом. И сюда не сошёл бы… но ты сама заклинала Ивановым днём.
     Содрогнулась красавица после таких слов, как бы ни был мил ей этот рыцарь прежде, и едва смогла молвить:
     - Что же с тобой? Дай такой мне ответ – ты один или нет?
     И в печали безмерной рыцарь потряс головой и сказал:
     - Выкупается кровью пролитая кровь – так убийце скажи моему. А беззаконную любовь карает небо – ты сама станешь свидетельницей этого. Я же уже наказан за этот грех вечным скитанием.
     И как бы в подтверждение своих слов он стукнул копьём по столу, а затем в перчатке ей руку пожал на прощание. И рука его обожгла сильнее, чем пламя, и по телу женщины сразу огонь пробежал.
     И с тех пор на том столе словно клеймо образовалось, прожёгшее дерево насквозь, с отпечатками рыцарских пальцев, на её же руке… Но что там за знак - никому то неведомо. С ночи той супруга Смальгольмского барона всегда прикрывала свою кисть толстой тканью.
     И дальнейшее было бы покрыто мраком, если бы не молва простого народа. Ходили слухи, что поселился в Мельрозской обители мрачный монах, он дичился людей и всегда молчал, и жила монахиня в древних Драйбургских стенах, такая грустная, что на свет никогда не глядела она, скрываясь во мраке кельи. Спрашивали люди друг у друга:
     - Кто этот молчаливый и мрачный монах?
     – Убийца, суровый Смальгольмский барон.
     – А она?
     – Его молодая жена.
     Так наказаны были оба за свои грехи в Иванову ночь призраком, ставшим палачом, третьим виновником этой нечестивой истории.