Суд божий над епископом

     Не надоело вам ещё слушать старину Сказочника? Ну коли нет, напоследок расскажу вам историю пострашнее всех прочих. О том, как мыши наказали жестокого жадного человека. Готовы услышать? Тогда представьте себе толстого лысого епископа, который привык лакомиться каждый день, у которого столы ломятся от изобилия, но которому одному всё равно не съесть столько, а он и крошки не подаст голодному нищему. Пусть вам на ум приходит епископ Гаттон всякий раз, когда вы сами жадничаете. Для себя он не жалел ничего и объедался, сколько влезало в его толстое брюхо, а когда дело касалось других, он тотчас оказывался скупым до крайности. Чего бы у него ни попросили, он всегда отказывал, ссылаясь на бедноту. Так что не будьте такими, как епископ Гаттон.
     Случилось это в тёмные времена средневековья. В тот год лето и осень выпали до крайности дождливыми, были затоплены все поля, а в поселениях дороги превратились в непролазную грязь. И нет ничего удивительного в том, что никакого урожая никто собрать не смог – колосья не смогли созреть, и весь хлеб пропал. Из новых запасов есть было нечего, а старое стремительно сокращалось. Простой народ начал всё более голодать, и в скором времени появились первые умершие.
     Не так было у епископа. Он продолжал закатывать пирушки и объедаться, точно слова «неурожай» и «голод» не имели для него никакого значения. Его огромные амбары были полны зерна, оставшегося с прошлого года. Был осторожен и запаслив епископ Гаттон.
     Когда до некоторых из простого народа дошли слухи об обильных запасах епископа, нет-нет, то один, то другой начали приходить к нему с просьбой поделиться хлебом, ссылаясь на голодающих и умирающих родственников. Люди знали о безмерной скупости толстого епископа, но всё равно продолжали обивать порог его дома, надеясь, что он изменит своим привычкам из любви к ближнему. Голодающие и нуждающиеся, они поступились всеми своими принципами и готовы были умолять, готовы были унизиться за кусок хлеба.
     Скуп и жесток был епископ Гаттон, и эти несчастные люди нисколько его не трогали. Он считал себя непричастным к общей беде и неизменно отвечал им так:
     - Если я был более удачен и бережлив, чем эти лодыри, у которых пропал весь урожай, так с чего мне делиться с ними? Я раздам всё зерно, чтобы потом тоже голодать наравне с остальными? Нет, брат, ищи другого дурака, который раскрыл бы для твоего ненасытного рта свои амбары.
     Однако простой люд по-прежнему продолжал обивать порог его жилища. И как же надоело епископу слушать их жалобы! Казалось, голод только увеличил их силы, и они без умолку что-то требовали под его окнами. Страшная мысль вдруг зародилась в его голове.
     На следующее утро со всех сторон к себе в гости начал сзывать самых слабых и голодных епископ Гаттон, обещая славную пирушку.
     - Дожили мы до нежданного чуда! Скупец наконец-то решил расщедриться, - так говорили изумлённые жители и отыскивали в своих семьях тех, кому было необходимо покушать в первую очередь.
     К назначенному часу прибыли бледные, чахлые, кожа да кости бедняжки. Они так надеялись, что пища поможет им почувствовать себя лучше! Их лица озарились радостью, когда они убедились, что епископ в самом деле полон намерения их накормить. С улыбками на лицах, без всякой задней мысли они направились в самый просторный сарай, где их должны были вкусно и сытно угостить.
     Как же их принял епископ Гаттон?
     Как только столпились все пришедшие под кровлей сарая, был им сарай вместе с гостями сожжён. А позднее, глядя на пепел, епископ громко засмеялся и подумал про себя так:
     - Славную сыграл я шутку! За это мне будут только все благодарны. Разом избавил я край наш голодный от жадных мышей.
     В замок к себе довольный епископ возвратился и стал ужинать. По обыкновению пировал, веселился. И думать не думал о загубленных жизнях. Спал как невинный и лёгок был его сон без снов. Это правда. Но то было в последний раз. Или вы готовы поверить, что подобное злодеяние могло остаться безнаказанным?
     Нет, с тех пор убийца потерял всякий покой!
     Наутро вошёл Гаттон в те покои, где висели портреты всех его славных предков (тут надо сказать, что по своим душевным качествам они нисколько не походили на жадину), и увидел, что мыши съели подчистую его живописный портрет, который он считал лучшим в этом собрании. Серые зверьки не оставили ни кусочка холстины, и даже массивная золотая рама была вся изгрызена их маленькими зубками. Замер толстый епископ и чуть дышит от страха, только сейчас осознав всю гнусность своего злодеяния. Вдруг слышит:
     - Наша обитель мышами полна. В каждом амбаре съеден весь хлеб до последнего зерна, - точно это проговорил один из портретов его предков.
     А затем и другой громогласный бас прозвучал уже с другой стороны:
     - Разгневалось небо на тебя за твой вчерашний поступок! Берегись, епископ Гаттон! Крепкий твой замок со всех сторон будет осаждён мышами.
     Пригвождён был к месту толстяк сими таинственными речами, а как вернулась к нему способность здравомыслия, он сразу решил, что в Рейнской башне спасётся, ибо от замка подземный ход вёл прямо до Рейна. В необычайном страхе епископ тёмным холодным подземным путём поспешил выбраться из замка и всё прислушивался, не слышится ли позади шебуршание мышиных лапок. Однако полчища сей армии всё равно настигнут грешника. Но не знал этого пока епископ Гаттон!
     Башня из рейнских вод поднималась. Издали – точь-в-точь острый утёс, выступающий над водами. Волны плещут вокруг стен. Неприступная твердыня. Ни один враг не подберётся.
     Сел в лёгкую лодку епископ и к башне причалил, запер дверь за собой и помчался вверх по гранитным крупным ступеням. Затворился там в одиночестве и страхе. Первым делом окинул взглядом помещение, проверяя, всё ли в порядке. Стены такой толщины, что их никакому снаряду не разрушить, не то, что мышиным зубкам. Окна забраны решётками, так что и насекомое не проскочит. Ставни чугунные, каменный свод, а вход заперт железной дверью. Ни одному врагу не проникнуть, что видимому, что невидимому.
     Так прошёл день, и Гаттон всё мерил шагами своё заточение, не находя избавления от беспокойства. Как свечерело, узник не знал, куда приложиться. Здесь нет пышной перины, на которой он привык отдыхать. Пришлось ему улечься прямо на пол, чего с ним за всю его жизнь ни разу не случалось. Ему даже в голову не приходило, каково приходится бедняку спать так всякую ночь. Или тем узникам, которых он приговаривал к темнице своего замка.
     Только зажмурил глаза Гаттон, как был напуган стенаньем глухим. Мигом вскочил с места и видит: над ним зажглись два ярких круглых пятна. Вгляделся он в ту сторону не без трепета… но это лишь кошка сидит да отфыркивается.
     И откуда она здесь взялась? Он же всё помещение проверил, прежде чем запереться. Кошкин глас стал сущей пыткой для грешника. Он смутно понимал, от чего она так беспокойна. Чуяла приближение мышей. Он не раз наблюдал у кошек эту повадку и знал досконально причину, по которой они начинали беситься.
     Пал на колени епископ от страха и криком начал молить о прощении в исступлении диком. Завыл точно зверь. Затем вскочил, подбежал к окну. Увидел, что река точно покрывалом подёрнута - вся её поверхность вспучивается и ходуном ходит. Это плыли мыши. Всё ближе и ближе…
     Доплыли… Ползут…
     Всё слышится ему: и как они приближаются, и как лезут с тихим писком. Слышно, как камни их лапки скребут. Слышно, как зубы их прогрызают ходы.
     Епископ сам заточил себя в ловушку, из которой не выбраться.
     И вот ворвались вездесущие звери, посыпались градом сквозь окна и двери, спереди, сзади, с боков, с высоты… Пробовал епископ от них отбиваться, да не тут-то было. Они почти мгновенно облепили его сплошной живой массой.
     Ну и каково тебе сейчас, епископ? Нравится? От чего же ты не смеёшься, как смеялся вчера, поджигая сарай? Ничего, ничего. За тебя посмеются те, кого ты обрёк на мучительную смерть в огне.
     С жадностью запустили в толстую плоть свои маленькие остренькие зубки мыши, и страшные крики мук, боли и раскаяния доносились с реки, но ни одна живая душа их не слышала.
     Оставшиеся в живых крестьяне видели неисчислимое множество мышей, но не сразу удалось связать им их появление с исчезновением скряги епископа. Они думали, что он по-прежнему прячется где-то в своём замке и продолжает пировать. Однако первыми забили тревогу слуги. Не только таинственным образом оказались опустошены все запасы зерна, но и епископ пропал, а от его портрета в галерее осталась одна изгрызенная рама.
     Только на третий день следы хозяина обнаружились в направлении Рейнской башни. Не без опаски несколько смельчаков направились внутрь, и для начала им пришлось выломать крепкую железную дверь, запертую изнутри. Только тогда их взорам открылось невероятное зрелище. Обглоданные до блеска косточки покоились на полу комнаты, и в них признали всё, что осталось от епископа, только по тем фрагментам одежды, на которых они лежали. По клочкам мышиной шёрстки стало ясно, кто проделал всю работу.
     На следующий же день уже все обсуждали это событие, и каждый был рад тому, что земля избавлена от подобного скряги, а затем пришла помощь от короля, и люди перестали голодать.    
     Так был наказан епископ Гаттон.