35-

-35-


( 17 октября . воскресенье)

Воскресный вечер подкрался незаметно.
Дома было тихо, и Светка вдруг поймала себя на том, что снова вспоминает.

Вспомнила не какой-то отдельный день, не одну встречу, не одно лицо, а всё сразу — общежитие, знакомые голоса, Колю , Рустама, ребят, бесконечные разговоры, которые тогда казались совершенно обычными и потому особенно дорогими теперь.

Светка открыла дневник и написала:
«Вспоминаю Кольку, ребят. И вообще, так скучаю по Егорьевску, даже тоскую...»
Да,иногда прошлое возвращается не простым  воспоминанием, а тоской.

Она задумалась о том, как же странно устроена память. Когда живёшь внутри какого-нибудь времени, кажется, что оно будет длиться всегда. И не думаешь, что однажды начнёшь скучать по самым обыкновенным вечерам, по  людям, которые сидели рядом, по разговорам, которые никогда не казались чем-то особенным.

Светка вдруг подумала, что тогда даже не старалась запомнить эти вечера. Ей и в голову не приходило, что когда-нибудь она будет сидеть совсем в другой стране и с такой ностальгией перебирать в памяти их голоса, лица, отдельные фразы. Если бы знала, наверное, смотрела бы на них внимательнее, запоминала бы даже то, как Колька держал чашку или как Рустам, смеясь, отводил глаза.

И вот прошло совсем немного времени — и готова отдать что угодно, лишь бы вернуть хотя бы одну такую бессонную шумную ночь.
Не праздник. Не поездку. Не какое-нибудь большое событие.
Просто ночь без сна.
Ту самую, когда все собирались за столом, пили чай и разговаривали обо всём на свете, перескакивая с одной темы на другую, перебивая друг друга, смеясь, снова начиная сначала. Когда можно было сидеть до утра  и совершенно не замечать времени.

«Кто бы знал, сколько я отдала бы за одну ночь без сна, как бывало там! Чтобы все собрались за столом, сели пить чай и болтали-болтали-болтали...»

В такие вечера человек не думает о том, счастлив ли он, потому что настоящее счастье не требует определения.Пока оно живёт рядом, его принимают так же просто, как тепло от печки или свет в окне.

Светка вспомнила, как иногда уже начинала клевать носом, но всё равно не уходила спать, потому что стоило подняться из-за стола — и вечер как будто сразу заканчивался. Ей хотелось ещё немного посидеть, ещё послушать, ещё побыть со всеми, хотя сама она тогда не могла объяснить, почему ей так трудно первой сказать: «Ну всё, я пошла».

Светка улыбнулась.
Она вспомнила Костю Потуданского с его бесконечными приключениями. С ним никогда не было скучно,потому что  у него всегда находилась какая-нибудь история, которую он мог рассказывать долго, весело  и с такими  прикольными подробностями, что все замерев  слушали и  уже заранее начинали смеяться.

Вспомнила Викт0ра— того самого «толстого» Викторова Серёжку, который умудрялся любое самое обычное событие  также креативно превратить в маленькое представление.
И тут совершенно отчётливо всплыл тот вечер с мадагаскарцем.
Светка сама тогда притащила его в комнату, а Серёжка моментально подхватил затею и разыграл целую комедию. Сейчас она уже не могла вспомнить всех подробностей, какие именно слова тогда произносились, кто что сказал первым, кто над чем смеялся.

У каждого круга друзей со временем появляются свои маленькие истории, понятные только тем, кто однажды смеялся над одной и той же нелепостью, и стоит одному человеку произнести несколько слов — и весь давно исчезнувший мир снова собирается вокруг  и смеётся.

Светка словно снова слышала  голоса ребят.
Словно снова видела всех за столом.
И почти слышала этот общий смех.

Есть в памяти что-то более глубокое, чем сама память, — тихий след прожитого, который не имеет ни лица, ни имени, но иногда одним движением сердца возвращает целую жизнь.

Наверное, человек устроен так, что самые важные вещи входят в него без предупреждения, не спрашивая, пригодятся ли они когда-нибудь, и только потом становится ясно, что именно ими он будет согреваться в долгие холодные годы.

Наверное, тогда никто из них не понимал, что однажды будет вспоминать эти совершенно дурацкие, ничего не значащие минуты как что-то почти бесценное.

Потом память переключилась на Рустама.

, вспоминая это  теперь, Светка всё больше понимала, что главной в той истории была даже не она сама, хотя ей долго казалось именно так, а дружба двух парней-курсантов, один из которых был слишком надёжным для своей бурной молодости, а другой слишком влюблённым, чтобы жить спокойно.

Рустам был замстаршиной во взводе, где училось около тридцати человек, и должность эта, если смотреть со стороны, предполагала порядок, ответственность и умение следить за другими.
Однако Рустам каким-то образом умудрялся оставаться для ребят своим, потому что не спешил записывать фамилии тех, кто уходил в самоволку, не стремился показать начальству, кто выпил лишнего, и вообще считал, что если уж люди живут рядом, едят за одним столом, вместе получают нагоняи и вместе мечтают о будущем, то не стоит бежать с доносом на того, с кем ещё вчера смеялся до утра.
У него уже был армейский опыт, поэтому он чувствовал себя среди этих ребят чуть увереннее, чем они сами, и, наверное, именно это сочетание относительной взрослости и мальчишеской беспечности делало его таким удобным человеком для дружбы: он мог прикрыть, мог помочь, мог уйти вместе со всеми в самоволку, мог выпить и посмеяться, а на следующий день снова стать тем самым «замком», от которого почему-то ждали не столько строгости, сколько помощи.
Рустам и сам, наверное, не до конца понимал, почему ему так важно было никого не закладывать и не бросать ребят в трудную минуту.
Ему нравилось ощущение, что тридцать человек, совершенно разных по характеру и воспитанию, знают: если что-нибудь случится, Рустам не отступит и не станет спасать только себя.
В этом было что-то от прежней армейской жизни, где человек быстро узнаёт цену товариществу, но было и другое — почти мальчишеское желание оставаться своим среди своих, не превращаться в начальника, который следит за каждым шагом, а быть тем, к кому можно прийти ночью, рассказать про беду или просто молча посидеть рядом.
Ребята его уважали именно за это, и Рустам, хотя и не придавал своим поступкам особенного значения, прекрасно чувствовал их доверие, а доверие, если оно появляется между молодыми мужчинами, становится вещью почти священной, потому что в двадцать лет ещё не умеешь произносить громких слов о дружбе, зато очень хорошо понимаешь, кто тебя не выдаст, кто останется рядом, если всё пошло не так, и кому можно однажды сказать то, чего не скажешь никому другому.

Стоило ей подумать о нём, как вместе с именем пришло совсем другое ощущение — уже не общее, не такое, как от остальных. Светка это почувствовала и почти сразу попыталась отодвинуть мысль, словно сама себе сказала: «Не надо».
Но имя уже  колокольчиком звенело  внутри.
Рустам, залезающий под стол ради какой-то глупой игры -" гадалки".
Какой он  был смешной тогда , когда ,наконец, согласился, и как все радовались собственной победе, будто совершили что-то совершенно невероятное. Светка вдруг поймала себя на том, что помнит не столько саму " гадалку", сколько его заразительный смех, его голос из-под стола и то особенное выражение лица, с которым он смотрел на всех после того, как вылез.

Как много в человеческой жизни таких нелепых мгновений, которые в тот день кажутся недостаточно важными для  того, чтобы их запомнить, а потом именно они почему-то оказываются самыми тёплыми.

В памяти отчётливо звучал этот задорный общий смех  .
И  в памяти была сама Светка — ещё совсем другая, ещё не знающая, сколько всего произойдёт дальше.

Человеку редко дают возможность заранее узнать, какой именно выбор изменит его жизнь, иначе, наверное, он слишком долго стоял бы перед дверью, боясь повернуть ручку.

Светка перевернула страницу дневника.

Колька...
Уже не просто как один из тех, с кем когда-то пили чай и разговаривали до ночи.
Как человек, которому она причинила боль.
Наверное, взрослость начинается именно там, где человек перестаёт делить мир на виноватых и невиновных и впервые понимает, что два человека могут одновременно быть правы в своей боли.

Светка вдруг вспомнила его лицо. Не сердитое — от этого почему-то было ещё хуже. Она иногда думала, что легче было бы, если бы он кричал, обвинял её, говорил злые  слова. Тогда можно было бы защищаться, спорить, сердиться в ответ.
Но Коля не делал этого, и от его молчания ей становилось только тяжелее.

Отчётливо вспомнила  один вечер с Колькой.

Они не всегда ссорились.
Были у них и такие вечера, о которых Светка теперь вспоминала особенно ясно, потому что тогда жизнь ещё не разделила их на «до» и «после», не расставила людей по своим местам и не заставила никого отвечать за решения, которые казались тогда совершенно незначительными.
Коля приходил к Светке, они разговаривали обо всём на свете, читали книги, стихи, спорили о героях, о любви, о том, что может заставить одного человека пожертвовать собой ради другого, и эти разговоры, продолжавшиеся иногда до поздней ночи, были ещё совсем юношескими — не разговорами зрелых людей, уже знающих смыслы  жизни, а разговорами двух горячих юных друзей, которые только учились понимать и самих себя, и тот огромный, взрослый мир чувств, о котором они читали в книгах.
Книги лежали между ними раскрытыми, страницы шевелились от сквозняка, и слова чужих поэтов вдруг становились удивительно близкими, потому что, ещё не умея говорить о собственных чувствах, они находили для них готовые слова в чужих стихах, спорили о поступках героев и, сами того не замечая, всё чаще говорили не о литературе, а о себе.

Они говорили о поэте Асадове, и Колька пересказывал ей содержание одного стихотворения — "" о ненависти и любви".
Светка хорошо помнила, как слушала Кольку тогда, подперев подбородок рукой. Ей нравилось, когда он что-нибудь рассказывал, особенно если сам увлекался рассказом и начинал говорить смелее.

Светка почти видела его перед собой — и от этого теперь стало ещё тяжелее.

 Они долго разбирали стихотворение возвращаясь к одним и тем же строкам, споря, соглашаясь и снова не соглашаясь. В той истории жена, желая спасти любимого человека, вынуждена была сказать ему страшную вещь — будто она должна признаться, что была с другим, причём с его другом, потому что только эта боль, только вспыхнувшая в нём ревность и ненависть могли заставить его вырваться из того состояния, которое грозило ему гибелью.

Они ещё не знали, как осторожно следует относиться к некоторым словам, произнесённым в молодости, когда кажется, что чужая история всегда останется чужой и можно спокойно рассуждать о любви, ревности, предательстве и жертве, не подозревая, что жизнь иногда с удивительной точностью запоминает такие разговоры и спустя годы возвращает их человеку уже совсем в другом свете.

Светка тогда смотрела на эту историю ещё совершенно наивными глазами и пыталась понять, возможно ли вообще такое: можно ли ради спасения человека сознательно заставить его поверить в предательство, можно ли причинить ему такую боль, от которой он будет ненавидеть тебя, лишь бы эта ненависть удержала его в жизни?

Они с Колей спорили об этом почти как два критика-философа, которым ещё не приходилось проверять ни одну из своих теорий собственной судьбой.
Коля больше верил в прямоту и честность, ему казалось невозможным построить спасение на лжи, даже если эта ложь произносится ради любви, а Светка, сама того не замечая, защищала героиню и говорила, что иногда человек, загнанный в угол, действительно может пойти на страшную вещь, если другого выхода нет.


Светка вообще плохо умела судить людей со стороны, но ей всегда казалось, что за каждым поступком существует какая-то невидимая жизнь, которой не знает тот, кто первым поднимает камень.

Ей казалось, что любовь нельзя судить только потому, что она пришла не вовремя, не к тому человеку, не туда, куда ей полагалось прийти.
Сейчас Светка даже не была уверена, почему тогда защищала именно ту женщину.?
Может быть, ей просто было страшно от мысли, что человека можно заставить отказаться от собственного чувства только потому, что кому-то другому так будет удобнее и правильнее.

«А если полюбила!»

Она помнила собственную интонацию, с которой это сказала. Наверное, даже немного вызывающую. Колька посмотрел на неё тогда с удивлением, а она ещё долго доказывала ему, что нельзя приказать сердцу чувствовать иначе.

«А если полюбила!»

Вот и всё, что она могла тогда сказать.
Ей казалось, что любовь нельзя судить только потому, что она пришла не вовремя, не к тому человеку, не туда, куда ей полагалось прийти.
В этих трёх словах тогда не было ни вызова, ни оправдания, только почти детская вера в то, что чувство само по себе уже является достаточной причиной для человеческого поступка.

 Теперь от этого воспоминания ей стало почти неловко.

Они ещё не знали, что рассуждают не только о литературе, что слова, произнесённые в тот вечер над раскрытой книгой, однажды получат для них совершенно другой смысл.

Светка ещё не знала, насколько скоро сама окажется внутри этой истории.

Ведь  Светка действительно потом полюбила его друга.

 Не потому, что она тогда могла знать об этом и тем более не потому, что судьба заранее написала им готовый сценарий, но совпадение всё равно казалось ей слишком странным, чтобы совсем не задуматься о нём.

И сейчас,спустя время  Светка вернулась памятью к тому вечеру и думала с каким-то странным, почти суеверным ощущением: неужели они тогда случайно прочитали именно эти стихи? Ведь в них уже было сказано о самом страшном для Коли — о любви к женщине и о другом человеке, который оказывается якобы рядом с ней, причём не просто чужом, а друге.

Может быть, некоторые истории и слова приходят к нам именно в тот момент, когда мы ещё ничего не понимаем, но уже стоим перед дверью, которая однажды откроется?
Может быть, строки, прочитанные почти случайно, иногда оказываются не предсказанием, а какой-то странной подготовкой души к будущему испытанию, смысл которого человек способен увидеть только спустя много лет?

 И Светке теперь казалось особенно удивительным, что они с Колей тогда сидели рядом, совершенно не подозревая, что обсуждают почти собственную будущую историю, и спорили о любви, ненависти, предательстве и спасении, словно сама жизнь, ещё не решившая, что с ними сделать, заранее подсовывала им эту поэму  с подсказкой, которую они тогда, конечно же, не умели прочитать.

Возможно, именно поэтому память так бережно сохранила для Светки тот вечер не потому, что в нём произошло что-нибудь необыкновенное, а потому, что иногда судьба предупреждает человека совершенно буднично — строчкой в книге, случайным стихотворением, разговором двух молодых людей, которым кажется, что они просто рассуждают о чужой любви.

Светка прикрыла глаза. Вот уж чего она тогда не могла представить. Она ведь говорила это легко, почти уверенно, а теперь каждое из тех слов будто повернулось к ней другой стороной.

Ей вдруг захотелось спросить у той прежней Светки: «Ну что, ты всё ещё думаешь, что всё так просто?» Но ответа, конечно, не было. Та девочка ещё жила в своей уверенности, ещё не знала ни  улыбки Рустама, от которой всё в ней начинало путаться, ни того, как трудно потом будет смотреть Коле в глаза.
Светка ещё не знала, что однажды сама окажется внутри этой истории.
Не знала, что эти слова, сказанные когда-то почти отвлечённо, через некоторое время станут слишком личными.

И, наверное, именно поэтому сейчас, спустя время, та давняя фраза казалась ей почти пугающей.

«Откуда мне было знать, что спустя немного времени я тоже полюблю Его друга?»

Она до сих пор не понимала, как всё это могло произойти с ней.

Теперь она знала.
Знание это редко бывает подарком, иногда оно приходит слишком дорогой ценой и оставляет после себя не ответы, а способность уже никогда не смотреть на чужую жизнь так просто, как прежде.
Знала не только то, как начинается любовь, но и сколько всего она способна разрушить, сколько боли оставить после себя, сколько людей заставить страдать, даже если никто не собирался причинять другому зло.
И, наверное, именно поэтому сейчас, спустя время, та сказанная в споре  фраза казалась ей почти пугающей.

«Сколько боли, обид я принесла Коле!»

Светка поставила точку и долго не продолжала писать.

Ей  очень хотелось написать: «Прости меня», хотя она уже не знала, кому именно это говорит — Кольке, себе прежней или тому времени, которое сама так легко разрушила, потому что была уверена, что впереди ещё очень много жизни и всё можно будет потом как-нибудь устроить.
Наверное, ей хотелось написать ещё много чего.
Объяснить.
Оправдаться.
Попробовать самой себе доказать, что всё случилось не потому, что она хотела сделать ему больно.
Но разве это что-нибудь меняло?
Боль не становится меньше оттого, что тот, кто её причинил, не хотел причинять её.

И всё-таки было одно, чего Светка не могла  скрыть.

Коля простил.
Не сразу, может быть, не легко, может быть, через собственные обиды и боль, но простил.

И от этого её чувство к прошлому становилось ещё сложнее.

Прощение не всегда похоже на великодушный жест, иногда это просто усталость от  внутренней войны, когда человек однажды понимает, что дальше ему важнее сохранить в себе способность любить, чем ещё раз доказать свою правоту.

Она до сих пор не понимала, как ему это удалось. Иногда Светке казалось, что она сама на его месте не смогла бы. И от этой мысли благодарность к нему становилась почти болезненной: человек, которому она причинила столько боли, оказался таким великодушным !

Она скучала по Егорьевску.
Ей захотелось туда так сильно, что на мгновение показалось — стоит только закрыть глаза, и она снова увидит знакомый двор. Она даже представила, как идёт по улице, как узнаёт окна, как где-то там, за дверью, уже слышны голоса ребят. И от этой картинки стало одновременно хорошо и невыносимо.
По ребятам.
По тем вечерам.
По Кольке.
По себе самой — той, которая ещё не знала, что совсем скоро ей придётся сделать выбор, после которого прежняя жизнь уже никогда не вернётся в прежнем виде.
Человек меняется не в тот день, когда объявляет себе, что стал взрослым, а гораздо раньше — в тот момент, когда впервые обнаруживает, что его поступок влияет  на  другого человека.
Скучала по времени, когда любовь была только словом из чужого стихотворения.
Наверное, у каждого человека есть пора, когда чужие слова о любви кажутся красивыми, но совершенно отвлечёнными, пока однажды жизнь не произносит их уже собственным голосом.

Поэтому ей так хотелось сейчас хотя бы на одну ночь вернуть всё назад.
Не для того, чтобы что-то изменить.
Иногда человеку нужен не второй шанс, а всего лишь возможность ещё раз посидеть рядом с теми, кого он когда-то любил, уже ничего от них не требуя.
Просто чтобы снова услышать их голоса.
Голоса близких людей обладают почти домашним свойством: даже если слова давно забыты, в них остаётся интонация, с которой тебя когда-то звали к столу, и от неё внутри становится спокойно.
Сесть за тот самый стол.
Пить чай.
Смеяться над какой-нибудь ерундой.
Слушать Костины истории.
Смотреть, как Серёжка опять устраивает представление.
Уговаривать Рустама залезть под стол.
И знать, что завтра всё будет так же.

Хотя теперь Светка уже понимала: именно потому, что тогда она не знала, что это последний раз, тот вечер и стал таким дорогим.
Последние разы почти никогда не похожи на последние, в них нет особенной музыки или знака судьбы, человек просто встаёт из-за стола, надевает пальто, говорит «до завтра» — и только потом узнаёт, что никакого завтра для этого вечера уже не будет.

Светка закрыла дневник.
Ей вдруг стало ясно, что тоскует она не только по Егорьевску.

Она тоскует по времени, в котором все они ещё были вместе и ещё ничего не потеряли.

Когда она могла сказать:
«А если полюбила!» — и даже не предполагать, какой страшной правдой эти слова однажды станут для неё самой.