36-

-36-


(17 ноября. четверг)

Светка открыла дневник .
Прошло  через несколько месяцев, а ей казалось, будто она всё возвращается  и возвращается не в прошлое, а в комнату, из которой только что вышла и где ещё не успел остыть воздух от  присутствия.
Несколько месяцев — совсем небольшой срок, чтобы забыть голос, взгляд, случайное прикосновение, интонацию одного-единственного слова.

 Время ещё не успело стать расстоянием, и потому память возвращала ей не события, а их живое тепло — иногда такое отчётливое, что Светка невольно замирала, словно Рустам мог снова улыбнуться где-то совсем рядом.

Она так хотела с ним поговорить Но говорить с ним она могла только записками  в дневнике.

«У нас с тобой есть Коля!Береги его! »

—Рустам, я была влюблена в тебя и не могла увидеть все это,не могла!...Ты прав, такого как Коля больше никогда не встречу , и я потеряла его навсегда.
 Рустам, помнишь, наш первый разговор? 5 й этаж, балкон.

—Мне кажется, ты хорошая девушка,Света.
—Знаю!

 Ты тогда улыбнулся, помнишь? И сказал:
—Отличный он парень!Ты такого парня теряешь!»

Наверное, поэтому тот пятый этаж так крепко остался в её памяти. Высота вообще странно хранит человеческие голоса: сказанное там будто не сразу опускается на землю, а какое-то время остаётся между небом , крышами и ступеньками вниз.

Спустя месяцы Светка всё ещё могла  в памяти отчётливо слышать его спокойный голос, почувствовать тот давний ветер и увидеть себя — совсем юную, ещё не знающую, сколько всего успеет вместить одно короткое лето.

«Рустам, ты был так привязан к Кольке, так любил его!Может и меня...(Хотя меня-то за что?)Ты всегда, сколько мог, мирил нас, добрый наш друг...
—Ссоритесь по мелочам?
 -  Да, по мелочам..
 -  А может это и есть любовь?»

Иногда одна фраза, сказанная почти между прочим, возвращается спустя время уже совсем другим смыслом.
 Тогда Светка услышала в ней только шутку, а теперь ей хотелось остановить то мгновение и спросить Рустама, что именно он тогда увидел в них с Колькой?

Но прошлое не отвечает на вопросы. Оно только оставляет в памяти голоса — и иногда именно их молчание оказывается самым долгим ответом.

«Ты,Рустам всегда, с самых первых слов , говорил со мной как с маленьким ребёнком.А я и правда с тобой рядом себя чувствовала такой маленькой.. ..Я потеряла Кольку,Рустам....Не поняла его...Потому что  влюбилась в тебя.И чувствовала,что ты меня полюбил.
Так хочу верить в искренность наших отношений.»

Ей нравилось вспоминать  то ощущение, которое было с ним ,хотя она сама тогда не могла его назвать.
Рядом с Рустамом ей не нужно было казаться сильнее, старше, умнее, чем она была. Можно было просто слушать его, смотреть на его лицо и молчать, зная, что молчание тоже будет понято. Может быть, именно поэтому теперь, вспоминая те дни, Светка особенно остро чувствовала не потерю разговора, а потерю того состояния, в котором ей было так спокойно  и хорошо рядом с ним.

«Помнишь, как ты спросил меня в последний вечер
 —Скажи о чем ты думаешь? —Не скажу
—Скажи!Почему не хочешь? Ведь когда человек все в себе держит,он злым делается.
 —А я в себе не держу, у меня есть дневник.

И ты,Рустам долго просил дать прочесть тебе эту вот тетрадь.А я и желала бы дать, но отчего-то не решалась.
Ведь любила.И только дневнику могла в этом признаться.Поэтому ответила
 —Не надо. Всё пройдет,Рустам.. ..
—А если не пройдет?
Ты сказал с такой болью .
— Всё пройдет!
Повторяла я,хотя мало верила в эти свои слова.

А потом уговаривала тебя скушать конфету.
Помнишь, конфет была целая тарелка!А ты так не любил сладости.. А я заставляла, пихала тебе конфеты в рот, и ты так сопротивлялся, увертывался.
Помнишь?
 Скрутил мне руки и сказал, что съешь конфеты, когда я соглашусь выйти за тебя замуж.
Я с радостью согласилась! А ты обиделся:
 —Как быстро,не подумав, ты согласилась!И все для того, чтобы я скушал конфету!
....Как зря ты обиделся, милый, ведь я любила тебя! А ты подумал, что шучу..  Потом ты хотел поцеловать меня....
Потом целовал....
Опять...Опять...
—Я скажу про все Коле.И ты скажи ему,ладно?
—Нет, я скажу ему,что ты все придумала сама..
—Но ведь ты целовал меня.Целовал!
—Нет, ты все придумала..
—Тогда поцелуй меня еще раз и скажи, что это правда! — Не буду!
—Не будешь?..
Отодвигалась я тебя .
—Не будешь?
—Буду!
И опять целовал. Так много раз было :
—Буду...»

«И Коле все сказал.Честный ты,Рустам!
--Ты как девушка мне очень нравишься,Света! Но у нас есть Коля..Да и еще... Если бы ты была уверена в том, что любишь меня, мы бы уехали вместе или я бы остался с тобой здесь...Ответь, ты уверена?

-Я молчала.Нет,не уверена.Почему-то испугалась
 —Не знаю...
—Вот видишь!»

И только теперь Светка понимала, каким важным было её «не знаю». Тогда ей казалось, что это просто испуг, мгновенная растерянность перед слишком большим решением. А спустя несколько месяцев она уже чувствовала в этих двух словах что-то гораздо более глубокое: сердце тянулось к Рустаму, но душа ещё не решалась переступить черту, после которой уже нельзя было бы вернуться в прежнюю жизнь.

Бывают лица, которые память хранит не целиком, а отдельными мгновениями. Для Светки Рустам остался именно таким — не портретом, не фотографией, а вдруг ожившей улыбкой среди серьёзного лица, коротким взглядом, поворотом головы, интонацией. И всякий раз, когда память возвращала ей эту улыбку, вместе с ней возвращалось то короткое счастье, которое тогда казалось совершенно обычным.

«...Рустам, ты звал меня "зайчиком".А я больше всего любила когда ты улыбался..Так , как я любила, ты мало улыбался.Но в те секунды я видела тебя таким любящим ,искренним,добрым...
Поэтому и любила твою улыбку..Ты постоянно был занят разными мыслями, переживал,думал...А когда так улыбался, ты улыбался мне.Только мне одной.Понимаешь?
А когда вы с Валерой зашли прощаться, а я зарёванная стояла перед вами, никто ничего не понимал.
Ты и я только всё знали.
И ты сказал
—Ведь нам с Валерой тоже тяжело! Мы веселимся пока с вами ,друзьями.А когда уедем, останемся одни....»

Всё вокруг тогда продолжало жить своей обычной жизнью. За шифоньером шумели, наливали чаёк «перед дорожкой», в коридоре смеялись и разговаривали, кто-то что-то говорил, ребята собирались в дорогу, и среди этого обычного прощального шума Светка и Рустам существовали словно в отдельном пространстве, о котором никто не знал.

« И Валера что-то бормотал, и ребята, а за шифоньером шумели, наливали чаёк "перед дорожкой", и в коридоре смеялись и разговаривали другие...
А ты вдруг повторил несколько раз
—Спишемся... ...»

Это слово осталось у неё внутри страннее всех остальных. Не обещание, не прощание, не просьба — всего лишь «спишемся», сказанное несколько раз в шумном коридоре, среди чужих голосов и дорожных сборов. Но именно за это Светка потом цеплялась памятью, как цепляются за тонкую нитку, когда вокруг уже начинает темнеть. Ей хотелось верить, что в этом слове было продолжение.

« Звал меня провожать, а  я не пошла,у меня сил не было сил.
Когда вы вышли,заперлась в комнате,распахнула окно и смотрела вниз.
Вы выходили из общежития шумной взбудараженной толпой.
Я сидела на подоконнике  и плакала.Кто-то в толпе отделился и , как мне показалось, посмотрел на мое окно.
Сквозь слёзы я не разглядела : кто?
 Но хотелось, чтобы это был ты...
В тот день  я долго плакала,лежала на кровати и плакала,пока не уснула...»

Наверное, она так и не узнает, кто тогда поднял голову к её окну.
Память иногда оставляет такие белые пятна нарочно, будто знает: если дать человеку точный ответ, он перестанет возвращаться к этому месту.
А Светка возвращалась. Снова и снова видела внизу толпу, слышала шум шагов и смотрела сквозь слёзы туда, где один человек мог на секунду оглянуться — или ей просто очень хотелось, чтобы он оглянулся.

«А на другой день, вечером пришел Колька.Как больно,как  тяжело мне было его видеть...Я не хотела, чтобы он приходил.Он знал это.Неприязни своей я не скрывала,да  Коля и сам говорил, что у меня всегда всё написано на лице.
И , все-таки, пришел...
О, как же  я была на него зла! И вдруг Колька достал и протянул мне бумажку,на которой почерком Рустама написан адрес Рустама.Я машинально переписала его в записную книжку.Коля сидел.В голове у меня все перемешалось.
Вдруг я увидела Кольку таким благородным, честным, сильным!
Он отказался от меня.
Поступил, как мужчина..
А я еще смела его презирать, гадкая!»

И вот тут память у Светки каждый раз делала странный поворот:
Рустам уходил вдаль, а Коля входил в комнату.
Один ещё был почти рядом с ней — в голосе, в запахе дороги, в последнем «спишемся»,
— а другой все ещё стоял перед ней, живой, близкий, обиженный и всё равно любящий и надёжный.
В этих двух парнях  вдруг сошлись две разные дороги её жизни, и Светка ещё не знала, какую из них сама уже потеряла.

И, может быть, именно в тот вечер Светка впервые увидела Кольку не глазами  капризной и избалованной девчонки, а глазами женщины, которая вдруг оценила  мужское достоинство.

 Ей стало страшно от того, как легко она была несправедлива к нему, пока её собственная боль заслоняла всё остальное.
В памяти это место осталось особенно тяжёлым: не потому, что Коля сделал что-то великое, а потому, что он сделал то, чего Светка от него уже не ждала, — отпустил её туда, куда она сама рвалась, хотя ему, наверное, было больнее всех.

«Вдруг я разозлилась :

—Зачем ты мне дал его адрес?
—Если не нужно, вырви.

Я схватила книжку,открыла тот листок и произнесла тихо —Но ведь там и другие адреса...
—Зачеркни.

Я взяла авторучку, стала зачёркивать и вдруг руки опустились .

—Толку-то?!Ведь я уже запомнила адрес...
—Напиши.
—Нет.Нет!!
—Напиши.Рустаму будет трудно в первое время.Его надо поддержать.»

И эти слова Светка, наверное, никогда не забудет. В них не было ни упрёка, ни просьбы вернуть её, ни даже тени попытки удержать.
 Только Колькина забота о Рустаме — о человеке, которого он считал своим другом и которому теперь предстояло уехать в другую  жизнь.

И Светке тогда впервые стало по-настоящему страшно от самой себя:
Коля, которого она считала помехой своей любви, оказался тем, кто собственными руками открыл ей дорогу к любимому человеку.

Это было  так благородно,так по - настоящему трогательно и так бессмысленно,потому что та дорога была перекрыта другим,таким же благородным и честным,не предавшим дружбу  Рустамом.