Мишаван

Над зоной плыли низкие, тяжелые облака, будто стараясь придавить к земле приземистые здания жилых помещений, клуба, контрольной вахты, цехов завода в рабочей зоне. Съем с работы первой смены уже завершился. В жилых помещениях кто чифирил, кто просто читал газеты, кто играл в домино.

Дневальный, шумный рыжий Генка, вызвал Михайлова в кабинет начальника отряда. Тучный, с добродушным лицом лейтенант Свинопасов, сидел, едва умещаясь на маленьком для него стуле. Старик Михайлов, крепко сложенный, с бычьим лбом, уставший после работы, не ожидал ничего хорошего от этого вызова и стоял насупившись.

Перед начальником отряда на столе среди каких-то листочков лежало письмо. А на письме, накрывая конверт, официальный серый бланк с печатными буквами.

– Во, твоя старуха учудила! – взмахнув неожиданно пухлой рукой сказал Свинопасов.

– На развод тебе бумагу прислала, Михайлов.

Глаза у старика округлились. Он крепко сжал зубы…

– Подписывай! Что смотришь? Дело такое… Житейское…

Пройдя к своей кровати, Михайлов тяжело сел. Тяжело перевел дыхание, будто нес он сейчас большой мешок сахару за плечами. Привычный к труду, работавший всю жизнь грузчиком, Михайлов мог легко переносить и на зоне тяжкие обязанности и быта, и труда. А вот известие о разводе подкосило старика. Сидел он в этот раз не как обычно, раньше, за воровство, а за хулиганку. Избил сына за то, что тот пьяный стал дома куражиться, бить хрусталь, и, когда полетела на пол любимая ваза Михайлова, не выдержал старик- пенсионер и пудовым своим кулаком пригвоздил сына. Тот попал в больницу с сотрясением мозга. И тут же подсуетился участковый, низенький Сыромятников, «чистивший» участок от бывших уголовников. За сынком водились мелкие грешки – вот участковый и настоял, чтобы тот написал заявление на отца…

– Мишаван, иди, старина, чифирнем, – позвали из соседнего проходняка.

Отпивая терпкую жидкость, старик рассказывал сидельцам свою историю.

– Это так. Пока деньги зарабатываешь, ты нужен…

– Выкинут тебя из квартиры, Мишаван… А сынок твой, раз пьющий, и квартиру, тобою нажитую, пропьет…

– А бабка дурра…

На следующий день капал дождик. Был он не сильный. Как слезы. Кап-кап…. Старик Михайлов, который работал в цехе уборщиком, в подпоясанной железной проволокой телогрейке, чтобы было удобнее мести, убирал от станков отходы, нес их в большой железный ящик, на улицу, а мусор лопатой сгребал к железной тачке. Делал он это механически, точно робот. Доделав работу, молча вышел из цеха, поставив аккуратно метлу в уголок, куда обычно. И пошел по шумному заводу. Возле башенного крана, в цехе, где собранную продукцию, упакованную в большие ящики, в определенное время грузили в вагоны, остановился. Помедлил, а затем полез по лестнице, на верхотуру крана…

После съема с работы одуревшие от дождя работники режимной службы гнали пинками вымокшего старика к контрольной вахте. Тот не вышел на съем со своей бригадой. Спрятался там же, на площадке, возле кабины крановщика. Смотрел куда-то вдаль, за зону…

Свинопасов, тяжело дыша, перехватил двух лейтенантов-режимников прямо у здания контрольной вахты.

– Оформляй своего деда в изолятор! – сказал один из лейтенантов, моложавый, высокий, улыбчивый.

– Да, да, – тихо сказал начальник отряда. – Все сделаю. Я сам…

Говорил Свинопасов вдумчиво, убеждая. Всю свою жизнь он проработал в клубе заведующим, а когда из клуба уволили, так как сам клуб поселковый развалился, пришел Свинопасов работать в зону – другой работы в поселке было не сыскать с его культпросветучилищем, законченным в молодости.

Лейтенант Свинопасов, когда остался наедине с Михайловым, ругать его не стал, а сказал тихо и настойчиво:

– Пойдем, Мишаван, в отряд. Отдохнешь.

И пошел огромный, как медведь, притоптывая, а следом за ним пошел низенький зэк, хмурый и мокрый, как слепой за поводырем.