Стыдно

Бурые, съёжившиеся листья калины похожи на крошечных жаб. Замершие на середине заснеженной тропинки, будто бы изумлённые, они вызывают желание собрать их все, и отогрев запазухой, продержать до тепла в тепле. Но хрупки они, непрочны, и даже бережное прикосновение расслабит, навредив им. Только тронь - всякий из них, без исключения, сделается вдруг вял, раскиснет и обратится в мокрый комочек, похожий на заплаканный, пахнущий духами, крошечный платок с вышитой на уголке незабудкой из театральной сумочки мамы.
- Ты плакала? Тебя там обижали? - хмурил брови на отца я.
- Что ты, нет! Разве что... Верди, его музыка трогает...
- До слёз!? - возмущался я, не шутя и не веря в искренность ответа.

Жаль, не понимал я тогда музыки, не чувствовал её во всём, и мрачнел, распаляя себя недоверием, поглядывая поверх одеяла на насвистывающего из «Риголетто» отца, что проходился щёткой по выходному костюму, перед тем как возвратить его в недра шкафа. Больше всего мне хотелось, чтобы закрывая дверцу, отец и сам скрылся за нею, исчез, освободив от себя место.
Комната в коммуналке была тесна для нас троих, таких непохожих друг на друга. Между диваном родителей и моей раскладушкой для прохода оставалось не больше пары вершков.
Вынужденная, навязанная обстоятельствами близость, неизбежно вызывает по меньшей мере непонимание, а то и неприятие людей друг к другу, что с годами часто перерастает в ненависть. Точно так, тёмная, лишённая снега зима за окном, повсегда усиливает недовольство собой, что распространяется на окружающих, и незаметно, как бы между делом - на всё округ. На округу, где претерпевши многое от зноя, истомлённые занудством осени кусты калины, бросили к ногам зимы все до последнего листы, да во искупление заносчивости бесстрашия перед грядущими морозами, остались наги и беззащитны, на самом виду, грозди ягод. Смущённые отражением друг в друге, сморщенные или почерневшие, они вобрали в себя всю горечь несбывшегося и разочарование свершённого. Ибо равновелико ранит и то, и другое: как нечистые помыслы, так и деяния, за которые после стыдно, покуда жив.