Папе -100 лет было бы...

 
Сегодня, 26 августа 2026 года, моему папе  Владимиру Никифоровичу Полянскому исполнилось бы 100 лет.
 Он пережил свою жену Тоню -мою маму на 16 месяцев 
(Полянская Антонина Ивановна  (1925-1983)
Полянский Владимир Никифорович (1926-1985).
...Родители познакомились в поезде: оба ехали на заработки в Сибирь. Потом жили и работали в Ставропольском крае  -посёлке Фёдоровка,где строилась Куйбышевской ГЭС.   
Затем  переехали в Татарию -в город нефтяников Альметьевск, а в 1974 году поменяли квартиру в Душанбе, чтобы пожить в тёплом краю  и рядом со мной.

  Жалею, что я не забрала после  смерти папы в Душанбе его трудовую книжку. У меня остался только его военный билет. Из этого документа, а так же из редких рассказов отца о жизни, попытаюсь восстановить его биографию.
  Мой Владимир Никифорович  - коренной москвич.  Отец его Никифор был рабочим. 
Мать Прасковья Алексеевна почему-то не взяла фамилию мужа и осталась Соседовой. Она родила 14 детей! Из них выжили только трое: дочери Нина с Лидой и сын Володя.
  Владимир рос, в основном на улице, хулиганил. Окончил всего 6 классов.
Главу большой семьи Полянских - Никифора призвали в действующую армию с первых дней Великой Отечественной войны. И почти сразу же пришла на него похоронка. Прасковья Алексеевна с детьми попала в эвакуацию куда-то на Кавказ, а Володя стал добиваться, чтоб его послали на фронт: мстить за гибель отца.
  15 января 1944 года Владимир Полянский пошёл воевать. Он рассказывал мне про свой первый бой. Когда  началась бомбёжка и  на земле стали рваться снаряды,  Володе стало страшно. Боец бросил винтовку, закрыл ладонями уши от грохота и закричав "Мама!", пошёл прямо в пекло, в дым и смрад, не помня себя. Очнулся на земле, когда бой уже закончился.
 Потом были сражения в составе 203-го отделении авторемонтного батальона 3-й танковой армии, в Центральной группе войск: курсант Владимир Полянский стал классным шофером. Был ранен и  награжден за храбрость несколькими медалями.
  Но в 1945 году в Германии в городе Баден бравый вояка снял сапоги с убитого и  "полюбезничал" с немкой. В то время такое считалось преступлением- мародерством и каралось строго.  Полянского судили, лишили всех наград и сослали в штрафной батальон.  А в феврале 1946 года демобилизовали, запретив проживание в Москве - столице СССР и других крупных городах.
  Он всё-таки приехал в родную Москву повидаться со своими. Увидев живого и здорового Володю, мать и сестры  Нина с Лидой  обрадовались. Накрыли стол, а рано утром пришёл участковый милиционер с предписанием - покинуть Москву в 24 часа.
 И он уехал,куда глаза глядят. В Сибирском городке Искитиме женился Полянский на деревенской моей маме Антонине Горбачёвой из села Кезьмино Николаевского района Ульяновской области. 
Папа говорил,что Тоня была красивенькая : небольшого роста, худенькая,но ладненькая. Кожа на лице нежная и глаза голубые.
 Волнистые волосы Тоня подкалывала над ушами. Вот такие они на фото-единственном,  где родители мои  вместе.
 Помню, из Фёдоровки папа возил нас в Москву к бабушке Паше. Она жила  в бараке на Филях вместе с разведенной дочкой Лидой и внуком - малолетним Лёшкой. 
    Думаю, в доме московской родни  мама моя стеснялась своей необразованности и волжского говора. Она страшно «окала и чокала». Букву Ч Тоня произносила твёрдо и жёстко ЧЭ,вместо мягкого знака в окончаниях слов звучало двойное Ш-Ш или ЦА.
Представляю,как  слушали баба Паша с тётей Лидой   «перлы» своей снохи: «Мне думатца...», «ЧО гОрОдишш -та?», «Я ета ни разыньки не ела»,» Куды там?».
  Когда свекровь спрашивала маму,нравится ли ей то или другое, мама отвечала «гОжа». А папа с усмешкой тянул  по московски «па-а -а-йдёт! ».


  Я до сих пор не пойму, как сошлись  на 30 с лишком лет мои родители? Папа-москвич,хоть и в бедной семье вырос. На войне побывал  в Польше, Венгрии, Германии и многое там повидал.  И среди его боевых товарищей было немало культурных людей, у которых он учился  хорошему.
 Мама Тоня моя ничего не рассказывала о своём нищем и голодном детстве. В войну она работала трактористкой в колхозе, где председателем был её отец Иван Кузьмич. За трудодни платили зерном, которого  не хватало даже на половину зимы.
 Как -то вскользь при мне-подростке мама оборонила,что  сестрёнка  её Геля глупенька  умерла от голода  в 14 лет.
Похоже, с той поры осталась у Тони моей  вот эта присказка  «Есть хОчу, аж душа трясётца...». 
  В Альметьевске в сараюшке, на задах нашей  трёхэтажки,  мама вырыла погреб и держала-выкармливала поросёнка на зиму. С крохотного огородика собирала урожай овощей всем на зависть,  в бочках солила капусту, огурцы, помидоры. И участок под картошку в пять соток у нас был за городом,помню,мы с мамой вдвоём там  сажали главный овощ: пропалывали,окучивали и копали.  Как я теперь  понимаю, не могла мама допустить, чтобы мы с братом росли впроголодь, как она когда-то…
   А отец радовал меня и брата Валерку вот таким гостинцем.  Вечером после рейса он вынимал из кармана  завёрнутый в чистую тряпочку кусок хлеба, делил поровну, приговаривая:
-Ешьте,это лиса прислала. Встретила меня на дороге и велела передать,чтоб вы родителей слушались.
 Мы с братом свято верили этому, и со смаком уминали засохший,а зимой и промёрзший хлеб.
  Мама приучила нас не крошить и не щипать хлеб за столом, не оставлять за собой недоеденных кусочков, говоря,  что силы не будет.
 
   Папа Володя  вечно подтрунивал над своей неласковой женой-колхозницей.
 В нём жили будто два человека. Трезвый он был  улыбчивый, обходительный,всегда пахнущий одеколоном «Шипр».
Недостаток образования   восполнял чтением.   И нас с братом Валеркой приучал к книгам, рассказывая о героях, которые запомнились ему с юности. Изредка отец покупал книги и мы радовались этому. Так и вижу, как мы с Валериком,склонившись,перелистываем   «Одиссею капитана  Блада»  -историю о приключениях бывшего лекаря,  по ошибке осуждённого на каторжные работы и бежавшего с каторги на захваченном испанском фрегате.
 Затаив дыхание, мы читали    про жизнь  и удивительные приключения Робинзона Крузо. Этот моряк из Йорка пережил кораблекрушение и спасся один из всего экипажа.   Двадцать восемь лет в полном одиночестве  прожил на необитаемом острове у берегов Америки.   Автор Даниэль Дефо сам был этим Робинзоном и написал истории о себе и о силе человеческого духа.
 
  Папа отлично плавал,с разбегу нырял в озеро, куда мы ходили с ним купаться. Мог пройтись колесом  на берегу  и мы с Валеркой тоже старались повторить эти кульбиты.  Водил нас в кино, а потом мы его расспрашивали,чего не поняли.
 В те времена  днём  в ресторан можно было прийти с детьми и папа  усаживал нас -малолеток за столик,заказывал  какой- нибудь непривычный суп,котлеты с картофельным пюре и сок. Учил  правильно держать нож и вилку, не фыркать за столом и есть не спеша.
  Во дворе  наши   сверстники,сравнивая мужчин, говорили «высокий и красивый,как у Полянских отец». Мы гордились им в такие минуты!.
 
    Папа был стройный,сероглазый,русоволосый. И невероятным чистюлей: никто никогда не видел его-шофёра на улице небритым или в замасленной робе. Даже в дни ремонта своего грузовика он в гараже переодевался в спецовку, а домой возвращался умытый и опрятный.  Бывало, шёл по улице сильно пьяный,но  держал спину прямо.  Мама говорила в таких случаях «будта оглОблю проглОтил».
  Брюки  папа всегда утюжил сам и шутил,что  стрелки  на его на штанинах острые, как бритва, обрезаться можно. Рассказывал нам-детям,как  в начале  семейной жизни  попросил жену Тоню  погладить ему брюки и она, разложив их на столе как юбку, нагладила штанины  не вдоль,а поперёк.Получила выговор суровый за это, но складывать штанины по швам так и не научилась.   Зато мы с братом Валеркой переняли у отца мастерство глажки.
   А вот пьяный папа был буйный.  И маме доставалось от него  по полной программе. Отец рыдал до икоты,проклиная свою  сволочную жизнь. 
   Как-то я спросила маму,почему отец так себя ведёт?  А она  буркнула : «МОскву свОю никак забыть не может.».
   В Москву к матери и сёстрам папа наезжал редко и там,выпив водки, тоже устраивал  скандал с истерикой. Будто винил родню в своей непутёвой жизни и отверженности.
    В моей памяти остался такой Новый год в Москве .
 Декабрь 1955 или 56-го  года.За точность не ручаюсь,вроде бы,мне шёл седьмой год,а моему брату Валерику -четвёртый. Папа  повёз нас в город,где он родился и вырос-в Москву.
     Не помню долгую дорогу, наше встречу с бабушкой Пашей и тётей Лидой. Перед глазами,как стоп-кадр остался лишь один эпизод.
  Почему-то вечером папа привёл нас к маленькому одноэтажному магазину,возле которого стояла наряженная разноцветными игрушками и шарами высокая елка. Лесная красавица была огорожена низеньким заборчиком из штакетника.Наверное, для того,чтобы дети не подходили к тяжёлым веткам слишком близко.
     Но папа,увидев восторг в наших глазёнках, быстро поднял меня и поставил внутрь заборчика.А следом-моего братика,который оглянулся было на встревоженную маму, и крепко ухватился за мою руку в тёплой варежке.
     Не знаю,сколько времени мы стояли на снегу и любовались ёлкой,вдыхая её неповторимый аромат-минуту,две,пять? Потом папа вернул нас назад за ограждение, оставил стоять с мамой и скрылся в магазине.
      Мы с любопытством ждали,что же он купит? Папа вышел с большой шоколадкой! Развернул шуршащую фольгу, разделил плитку на четыре равные части и раздал нам со словами: "С Новым годом!"
     И мы с братом на холоде со смаком ели это чудесный гостинец,радуясь празднику. Помню,деревенская наша мама смущённо улыбалась,откусывая от плиточки,а папа посматривал на неё довольно и гордо.Дескать,обещал жене и детям Москву показать,вот и сдержал слово.
      Это был самый счастливый Новый год в моей детской жизни.
 ...Я страшно сердилась на отца  многие годы,пока жила с ними в Альметьевске. И в Душанбе осуждала его за запойные дни,выговаривала  за прогулы на работе. Устраивала его на лечение в институт гастроэнтерологии, возила  в наркологический диспансер, но толку от этого было мало.
А после смерти своей Тони-колхозницы  папа так и не оправился.
Он умер у меня на руках  в Душанбе  по дороге в больницу.
  Похоронили мы его в одной ограде с нашей мамой Тоней на душанбинском кладбище. Поплакали с  Валерой,что остались сиротами. Брат мой оглядел опустевшую родительскую  квартиру и сказал :
-Пока мать жива была и дом был,а теперь только стены остались.
...Ныне, когда мне под 80, я по другому воспринимаю жизнь моих родителей. Сожалею о том, что мало внимания и душевного тепла им отдавала и даже иногда их стыдилась.  Горько раскаиваюсь в этом, поминаю папу с мамой в их дни  рождения и в дни памяти в храме.  Каждодневно   молюсь  дома об упокоении  их душ,  прошу прощения  и тешу себя надеждой, что родители тоже простили меня…

Гатчина,26 августа 2026 года.