Период полураспада. В суете столичной

(Продолжение. Читать с начала:http://proza.ru/2026/08/21/1355)


В СУЕТЕ СТОЛИЧНОЙ

     Старинное здание штаба Московского военного округа повёрнуто фасадом на Москву-реку, а Набережная, на которой оно расположено, тянется вдоль острова, именуемого москвичами Болотным. Фасад со стороны Москвы-реки украшают мемориальные доски, посвящённые работавшим в здании генералам и маршалам, на верхней площадке широкой лестницы перед входом установлены артиллерийские орудия времён Гражданской войны.

    Рабочий день подходил к концу. Вячеслав Кифирников сидел за столом в своём рабочем кабинете. За окном привычная будничная суета столицы. Да, он уже успел к ней привыкнуть. Вот только сегодня мысли его были обращены к дням минувшим. Вчерашний звонок Князева, оказавшегося в столице по каким-то делам, взволновал и обеспокоил: шутка ли – не виделись лет двадцать после выпуска из военного училища! Да что там! – и переписки никакой не вели, только через сдружившихся родителей своих получали обрывочные сведения друг о друге. В отпуске ни разу не пересекались…

     Встретились у метро, и вскоре электричка домчала друзей  в Солнечногорск, где жили Кифирниковы. Офицерские жёны, Наташа и Люба, не были знакомы, но общий язык нашли быстро – статус обязывал. Они уединились на кухне, а мужчины ударились в воспоминания. Вскоре из кухни донёсся аппетитный аромат – «кушать подано!»

     За общим столом серьёзных тем не затрагивали: вспоминали родной город, редкие «наезды» к родителям во время отпуска, делились интересными эпизодами из лейтенантской службы… Но за непринуждённостью общения чувствовалась какая-то тревожная озабоченность Вячеслава. Он буквально «заглядывал в рот» гостям, задавал Андрею вопросы, просил совета. Князев не мог поверить: Кифирников Вячеслав – всегда в себе в высшей степени уверенный, каким его знали друзья по училищу, нуждается в его совете! Что такое могло случиться, что послужило перемене в характере друга?

     Напряжение исчезло, когда стало ясно, что Князевы остановились у родственников на Арбате и стеснять Кифирниковых не будут. Разговор пошёл легче и непринуждённее.

     – Да, Андрюша, – с тёплой улыбкой поднял глаза и заговорил Вячеслав, – ты, конечно, помнишь, что служба моя офицерская началась в ГСВГ, как, кстати, и у Коли Васенина. Вот, вспомнили ещё одного нашего друга… И, не поверишь, ни в Германии, ни дома, приезжая в отпуск, ни разу с ним не встретились… Ты что-нибудь знаешь о нём?

    – Да, мы встречались, Николай приезжал ко мне; он теперь военкомом в Коростени – есть такой древний город недалеко от Киева, километров в 150-ти, говорит. А после Германии попал в ЗабВО, оттуда – в Афган… Пообщались мы хорошо, собирались навестить ещё одного «афганца», жаль, тот был в отъезде… Володю Золотаря помнишь из нашего курсантского взвода? Он со мной рядом, в Новочеркасске, командир мотострелкового полка в 14-й танко-вой дивизии.

     – Да, повезло вам, ребятки, – вздохнул Вячеслав. – А мне вот ни с кем из наших за все эти годы встретиться не довелось; ты – первый, Андрюша. Как я рад, дружище, как я рад тебя видеть! И тебя, Наташенька, тоже.

     На глаза Кифирникова навернулась неподдельная слеза, голос его дрогнул. Он потянулся за бутылкой с шампанским.

     – Наполним бокалы и сдвинем их разом! За нашу встречу, ребятушки!

     Никогда Князев не видел старого друга в таком состоянии. Да, обострённая чувствительность его, которую теперь Вячеслав пытался замаскировать, суетливо разливая шампанское в бокалы, – результат родительского воспитания, но что-то ещё возымело воздействие на его характер. Это был жизненный опыт: Вячеслав Кифирников – не вчерашний курсант и даже не «зелёный» лейтенант – заместитель начальника оперативного управления Московского военного округа.

     – Так, говоришь, Васенин и Золотарь воевали в Афганистане? Помню, Володя тоже начинал офицерскую службу в ГСВГ. А в Афган прямая дорога из ЗабВО, – продолжил Вячеслав. – Помнишь, как офицеры расшифровывали название округа: «Забудь вернуться обратно».

     – Помню, – отозвался Андрей. – А ещё ходила шутка: «Меньше взвода не дадут, дальше Кушки не пошлют». Эх, Слава, где наша молодость?

     – Ты не спеши-то, Андрюша, в старики записываться, мы с тобой ещё повоюем. Какие наши годы! Да, девчонки?

     – Боже упаси! – в один голос ответили «девчонки».

     – А вы знаете, друзья, мы ведь с моей Любонькой тоже послужили в о;круге, из которого «не возвращаются». – Вячеслав одной рукой приобнял супругу, сидевшую рядом, и с гордым видом произнёс: – Вот она, моя боевая подруга, верная офицерская жена! Как бы мы без них, скажи Андрюша… Налей-ка под офицерский тост – «За дам-с!» Не надо спорить, девочки, чем больше выпито, тем откровенней разговор.

     Выпить за дам стоя, Кифирников уже не смог, выпил сидя. Но трезвость мысли его не оставляла. Он продолжал делиться воспоминаниями, и в глазах его поблёскивали радужные звёздочки.

     – Когда подошла к концу служба в Германии, и стало известно новое назначение – Даурия в ЗабВО, мы с Лю-бонькой не восприняли это как суровый «приговор судь-бы». Мы предвкушали встречу с чарующей природой Забайкалья – я ведь родом из Сибири! Отметили, как полагается, отвальную, упаковали вещи в контейнер – и вперёд, к новым приключениям! Нет, конечно, Любоньку с Ромкой я оставил у родителей, а сам отправился на разведку, в качестве, как у нас в пехоте говорят, ГПЗ – головной походной заставы. Надо было изучить обстановку на месте: что там и как – прежде чем семью за собой тащить…

     Все слушали не перебивая; Вячеслав наконец избавился от охватившей его скованности, которая в прежние годы была ему несвойственна, как помнил Андрей. В то же время расслабленность эта никак не объяснялась количеством выпитого спиртного: бутылка «Советского шампанского» и пол-литра «пятизвёздочного» армянского коньяка – не та мера для опытного, потрёпанного армейской жизнью советского офицера. В чём же дело? Что случилось с Вячеславом? Да ничего не случилось: он просто вернулся в свою молодость – он был пьян от охвативших его воспоминаний.

     У каждого из нас с годами приходит понимание, что молодость – это лучшие годы нашей жизни. Это счастливое время, когда мы молоды, полны планов и надежд, полны неиссякаемой энергии, верим в свою мечту, и нет для нас преград на пути к достижению этой мечты. Так нам кажется… Но когда в волосах появляется седина, мы начинаем «пришепётывать при разговоре, посвистывать при дыхании и поскрипывать при ходьбе», как говорил незабвенный Аркадий Райкин, становится по-есенински ясно: «Так мало пройдено дорог, так много сделано ошибок». И ошибки уже не исправить, потому что времени не возвратить, как в шахматах нельзя взять хода обратно… Вновь оказаться в молодости можно разве только в мыслях, чем теперь и наслаждался Вячеслав.

     Казалось, что он даже помолодел, в глазах его будто отражалось голубое сибирское небо; он весь был там! Старенький поезд «Чита-Забайкальск» с грохотом и скрежетом нёс его по железной дороге, не на восток, а на юг, к советско-монголо-китайской границе; за окном мелькала унылая, слегка холмистая, почти без рек и растительности местность…

     – Представляешь, – делился с другом Кифирников, – 450 километров меня болтало в пути, а за окном – как будто никакой жизни нет: ни растительности, ни речушки захудалой; хоть бы тушканчик какой проскакал – нет! Незаселённая территория… Попадались, правда, маленькие станции, но больше меня впечатляли ночные виды из окна. Ночью хорошо просматривались периметры тюремно-лагерных огней, – тут он усмехнулся и добавил: – Тогда я даже представил, что еду в сибирскую ссылку, как когда-то декабристы. Хотя, в их времена, наверное, ещё не было железной дороги.

     – Да, Слава, живописуешь ты хорошо. Я даже ощутил себя на твоём месте тем самым «декабристом». А как же твоя «декабристка»? – Андрей взглянул на Любу.

     – Ой! – встрепенулась та, вступая в разговор, – Мы с Ромкой, нашим первенцем, приехали через два месяца… Да, Слава? Он уже и квартиру успел получить в военном городке. Двухкомнатную. И контейнер с вещами подоспел…

     – На самом деле, не всё в ЗабВО так мрачно,  – продолжал Кифирников, – как нам представлялось по рассказам «бывалых» сослуживцев. Что касается быта – нет проблем! Всё рядом: и медобслуживание, и почта, и парочка магазинов, кафе и Дом офицеров… Вот только до сочинских пляжей, куда бы в отпуск съездить, далековато… Дефицит овощей и фруктов – зато внушительный продовольственный паёк! Суровая зима? Да! Но видели бы вы, друзья, как сияет зимнее сибирское солнце: посмотришь – и жить хочется!

     Кифирников замолчал, взгляд его застыл на пятизвёздной этикетке, чувствовалось, что ему не хочется возвращаться в обыденную повседневность. Но вот Вячеслав тряхнул головой, сбрасывая нахлынувшее оцепенение, чему-то улыбнулся и вздохнул:

     – Да уж, есть что вспомнить, есть, Андрюша… Теперь ничего этого не вернуть. Неплохо мы там жили, и служба нормально сложилась: почти сразу получил звание капитана, повышение по службе – замкомандира укрепрайона, вскоре поступил в Академию имени Фрунзе. После Академии оставили в Москве, как ты знаешь, теперь я заместитель начальника оперативного управления штаба МВО.

     – Оперативное управление… Так это не вы ли, Слава, планировали операцию ГКЧП  в августе 91-го по вводу танков на Красную площадь?

     Глаза их встретились. Нависла тишина.

     Андрей хорошо помнил тот день, 19 августа.

     Закончился отпуск, и надо было выходить на службу. С кухни доносился аромат свежезаваренного кофе. Сладко потягиваясь в постели, щёлкнул пультом, включил телевизор – звучало «лебединое озеро». Балет Чайковского, ставший символом трёхдневного путча, транслировался по всем доступным каналам… «Что-то случилось» – прожужжало назойливой мухой в мозгу; Андрей почти не жуя проглотил бутерброд, залпом выпил кофе, не испытывая при этом должного удовольствия, быстро оделся и поспешил на службу.

     На улице было пустынно и тихо; только проходя мимо обелиска с Вечным Огнём в центральном сквере, встретил знакомого ветерана войны. Тот поприветствовал Андрея и тихим голосом спросил, что он «обо всём этом» думает.

     – Думаю, что такие дела танками не решаются, – отве-тил Андрей. – Они что там думают: пугнули народ танками и вопрос закрыт?! Советский Союз Красной Площадью не ограничивается…

     При этих словах ветеран даже пригнулся, озираясь по сторонам: не слышит ли их кто.

     – А вы не боитесь так говорить? – прошептал в ответ.

     Андрею бояться было нечего, а ветеран принадлежал поколению, которое ещё помнило «сталинские репрессии».

     Личный состав военкомата был переведён на казарменное положение, оказавшись в полной изоляции от общества и какой-либо информации; местные власти и военное командование как будто затаились, выжидая, чем дело кончится, чья возьмёт: ждали команду сверху. В конце концов, сработал принцип: «А мы всегда за тех, кто побеждает!»

     – Ладно, можешь не отвечать, – прервал паузу Князев. – Не так всё однозначно в этой истории, не все свои суждения и оценки можно предавать гласности, даже друзьям: на наших плечах погоны, мы должны хранить военную и государственную тайну. Не зря же Володя Золотарь и Коля Васенин хранят молчание о «деталях» своей службы в Афганистане… Знаем мы, Слава, в каких условиях оказались наши воинские части, «торжественно» выведенные оттуда в 1989 году… Та же участь, оказаться «отработанным» расходным материалом, постигла и наших коллег после ликвидации Горбачёвым Варшавского Договора, в котором мы с тобой успели послужить. Но офицеры и их семьи «стойко переносят все тяготы и лишения военной службы», как того требует Устав.

     – Ты, прав, Андрей, не обо всём можно говорить. Хорошо, что девчонки не слышат нашего разговора…

     Офицерские жёны – особая категория женщин. Только им, привыкшим к бесконечным скитаниям по гарнизонам, познавшим настоящую кочевую жизнь, научившимся вместе с мужьями «стойко переносить все тяготы и лишения военной службы», свойственно быстро находить общие темы для разговора, общие точки соприкосновения, понимать друг дружку, если даже до этого они не были знакомы.

     Именно этими воспоминаниями, потихоньку оставив своих мужей наедине, делились Наташа и Люба.

     – Мы, когда в Чехословакии служили, – вспоминала Наташа, – поначалу воспринимали всё с восторгом: вот она – европейская цивилизация, есть чему поучиться, что перенять! Постепенно стали замечать всё больше недостатков, с каждым годом всё сильнее тянуло домой, в Союз… Скорее бы отпуск!.. А как мы дружно жили!..

     – Да, мы все были свои – родные, советские, – отозва-лась Люба. – Мне знакомы эти чувства, по Германии. Проблем в общении с немцами не было: Слава хорошо немецкий язык знает.

     – А нас чехи и на русском прекрасно понимали!

     – Даурия, признаюсь, казалась концом света! А теперь тоскую по тем местам… Устала от столичной суеты. Здесь, такое впечатление, что никто по-русски не понимает.

     – Ой! На нашу Мурку похожа! – погладила Наташа кошку, прыгнувшую к ней на колени.
 
     – И клички похожи! Нашего Мурзиком зовут…


     – Вон они щебечут в соседней комнате о своём, о женском… Хорошая жена – залог успешной службы для офицера, вот что я тебе скажу! Хорошо что они сейчас нас не слышат… А твоя, Андрей, закономерная озабоченность судьбами воинов-афганцев, солдат и офицеров воинских частей, выведенных из стран-участниц Варшавского Договора, мне тоже присуща… Нельзя, в конце концов, забывать и о судьбах семей! Да, у меня тоже много возникает вопросов, но… не нашего ума это дело.

     – Думаю, есть на этот счёт иное объяснение. Ладно, сменим тему, – согласился Князев. – Другой возник вопрос. Ты только что рассказывал о службе в ЗабВО, упомянул советско-китайскую границу, а мне вспомнился Даманский. Мы с тобой тогда, в марте 1969-го, ещё первокурсниками были. Что-то не очень широко освещались те события в прессе, позже вообще никакой информации… Во всяком случае, до меня не доходило. Там, на месте, ты что-нибудь слышал?

     Кифирников потёр кулаком нос и с прищуром посмотрел на друга. В его голосе прозвучали знакомые наставительные нотки. Андрей узнал прежнего, уверенного в себе, Славку из курсантских лет.

     – Ну, вопрос, конечно, интересный… – он выразительно покряхтел. –  Слышать довелось мне многое, не скрою: и от местных жителей, и от военнослужащих, кому было суждено «забыть вернуться обратно». Но вот что я тебе скажу, Андрюша… Поделюсь с тобой тем, что понял сам по ходу жизни: чтобы знать историю, надо быть её непосредственным участником и свидетелем – очевидцем, так сказать. Потом её всё равно перепишут кому-то в угоду, как это было не раз…

     – Вижу, Слава, в тебе философ проснулся. Что же там местные говорили? Что ты слышал и знаешь лично?

     – Слышал и знаю что Юрий Бабанский… Помнишь такого сержанта, отличившегося при событиях на Даманском?

     – Да, помню. Герой Советского Союза, он года на два старше нас с тобой…

     – Он самый. Так вот, Юрий Бабанский – это я уже здесь, в Москве, узнал – вскоре после тех событий, окончил экстерном Московское пограничное училище, позже ещё и Военно-политическую академию имени Ленина, здесь же, в Москве. Одним словом, стал «политрабочим», как мы называем замполитов; вернулся на родную заставу, принимал участие в боевых действиях в Афганистане… Если правильно помню, в 1985-м это было. Правда, лично с Бабанским мне пообщаться не довелось, но ребята, кто с ним вместе воевал или учился в академии, рассказывали. Да, в 1991 году он принял присягу Украине, теперь генерал-лейтенант – заместитель председателя Госкомитета по охране государственной границы-командующего пограничными войсками Украины.

     – Да уж, границы теперь у нас с Украиной разные, – вздохнул Князев.

     – Ну а что касается «разговоров» во время моей службы в Даурии… – Кифирников ещё раз пристально взглянул на Князева и сделал глоток минералки, чтобы промочить горло. – Тревожно там было, жили как на пороховой бочке, провокации и стычки были постоянными. Местные старожилы поговаривали, что наши власти давно пошли на уступки и теперь ряд островов на Уссури, в том числе Даманский, стали китайскими.

     – Как?! – вскочил со стула Князев и нервно заходил по комнате. – Я этого не знал… Да и подумать не мог… За что же сложили головы наши воины-пограничники?

     – Успокойся, Андрюша, я и сам не знаю, правда ли это, что Даманский больше не наш. А бойцы, ты не хуже меня знаешь, шли в бой и умирали не за власти, а за Родину. Власти приходят и уходят, а Родина – это навсегда, она одна.


(Читать продолжение. УРОКИ ИСТОРИИ. ГКЧП: http://proza.ru/2026/08/27/1073)