Лев Толстой о Михаиле Лермонтове

*
«ЗОЛОТОЙ ВЕНОК НА ЛЕРМОНТОВСКУЮ МОГИЛУ».
*
*
С.Н. ДУРЫЛИН лично беседовал с Толстым о Лермонтове, и прокомментировал эти беседы и в своем Дневнике, и в Воспоминаниях «У Толстого и о Толстом», дав такую емкую, точную и образную характеристику толстовского восприятия личности и творчества Лермонтова, которая превосходит все многостраничные исследования по этому вопросу, написанные за сто лет.

«…Я спросил Льва Николаевича, какое произведение русской художественной прозы он считает наиболее совершенным в чисто художественном отношении. Он, НЕ ЗАДУМАВШИСЬ, ответил:
— “ТАМАНЬ” Лермонтова. Это — СОВЕРШЕНСТВО. Я видел снимок с рукописи: она вся до того исчерчена, что ничего нельзя разобрать. В повести нет ни одного лишнего слова, ничего, ни одной запятой нельзя ни прибавить, ни убавить.
— А Толстой? — спросил я, сдерживая улыбку.
— Не так, — улыбнулся Лев Николаевич».
________________________________
ДУРЫЛИН С. Н. У Толстого и о Толстом.



* * *
«Одна из больших моих последних радостей, что Лермонтова любил Толстой. Это ничего не значит, что Толстой — «рационалист», а Лермонтов — с «Ангелом». <...> «Ангел» Толстого — невидимка. Не Черткову же его увидеть. Но «ангел» Толстого есть. Это он зарывал с Лёвушкой зеленую палочку в Заказе, в лесу. И мало ли ещё что он делал и с Лёвушкой, и с Львом Николаевичем, чего и не снилось Черткову… Висела же в кабинете Толстого в 1909 году, — после ВСЕГО, ВСЕГО, после ВСЯКОГО «еретичества», — огромная «Сикстинская Мадонна», с ангелами, этот «чистейший прелести чистейший образец» ангельства. Почему Лев Николаевич не «снял» со стены и не дал Черткову убрать подальше? Лёвушка или Ангел не позволил? Так же не позволил, как Лермонтову снять с шеи «образок святой» — (конечно, не сомневаюсь, Богородицы)

Пишет Толстой (1889, IV) редактору «Русского богатства», рационалисту Оболенскому: «…мой хороший знакомый Герасимов… написал статью о Лермонтове, весьма замечательную. Он показывает в Лермонтове самые высокие нравственные требования… Статья очень хорошая. Он читал её в Психологическом обществе. Я предложил ему напечатать её у вас».

Толстой конца 80-х гг., устраивающий в журнал чужую статью о ПОЭТЕ, это могло быть только о Лермонтове (и, может быть, ещё только о Тютчеве). Тут ангельский «толчок»: заступись за Лермонтова, ты «нравственный», за «безнравственного». Смотри: и у него были «самые высокие нравственные требования», а «байронический плащ» на нём — это такие пустяки, как холщовая блуза на тебе. И он заступился. (Статья появилась впоследствии не в «Русском богатстве», а в «Вопросах философии и психологии»).

И ангел же подсказал Толстому столько раз им выраженное УБЕЖДЕНИЕ, что маленькая «Тамань» Лермонтова -— есть высшее, совершеннейшее создание русской прозы, — высшее, чем «Капитанская дочка» и «Война и мир». На мой вопрос в 1909 году, какое произведение русской прозы он считает лучшим, Толстой решительно ответил: «Тамань» Лермонтова! Там нет ни одной строчки, НИ ОДНОЙ БУКВЫ ЛИШНЕЙ, (ни одной запятой нельзя, ни прибавить, ни убавить).

«Как описание Кавказа Л. Н-ч, — автор изумительных описаний В «Казаках» и «Хаджи Мурате», — считал очень метко схваченным впечатлением строчку Лермонтова: «Сквозь туман кремнистый путь блестит». (С. Стахович Слова Л. Н. Толстого: сборник. 1924)
А в этой «строчке» — весь Лермонтов...

Но самое поразительное, что сказал Толстой о Лермонтове, (хочется сказать: что сказаНО ТолстыМ о Лермонтове: так виднее внутренняя неизбежность именно для ТОЛСТОГО и именно ТАК сказать о ЛЕРМОНТОВЕ, это его слова Русанову в 1883 году:

— Вот кого жаль, что рано так умер! Какие силы были у этого человека! Что бы сделать он мог! Он начал сразу как, как власть имеющий. У него нет шуточек, — презрительно и с ударением сказал Толстой, — шуточки нетрудно писать, но каждое слово его было словом человека, власть имеющего.
— Тургенев - литератор, — дальше говорил Толстой, — Пушкин был тоже им, Гончаров — ещё больше литератор, чем Тургенев; Лермонтов и я — не литераторы».
(Русанов Г.А. Поездка в Ясную Поляну (24-25 августа 1883)

Это удивительно. Это только сам Толстой имел право так сказать о себе и других. Всякого другого, кто сказал бы так о нём и о Лермонтове, засмеяли бы до смерти Сакулины и Пиксановы, Венгеровы и Гершензоны…Лучшей характеристики писательства Лермонтова и его кровного родства, — по Ангелу и по плоти <писательства> — родства с Толстым, — нет и не может быть... <…>

У Лермонтова, даже у мальчика, нет никакой мифологии, никаких Лаис и Амуров: не до них. Он прямо объявляет без всяких Парни, Вольтеров и Лаис, кто ОН и о ЧЕМ его тема: «Моя душа, я помню, с детских лет / Чудесного искала…» Это заявка на свою собственную «руду». У него за плечами извечная связь с этим чудесным. <…> Отсюда ; «Ангел». Эта неизреченная тайна и небесная радость русской поэзии. Отсюда же и то, что угадал так непререкаемо-авторитетно Толстой ; «самые высокие нравственные требования» <…>

Да; да; да: не только Тургенев и Гончаров, даже Пушкин ; литератор в сравнении с Лермонтовым. «У него нет шуточек» <…> Свидетельство Толстого о Лермонтове есть золотой венок на лермонтовскую могилу, такой венок Толстой возложил только на одну его раннюю могилу…

(И так, Толстой и Лермонтов
Прежде у меня были такие сочетания:
Лермонтов и К. Леонтьев
Лермонтов и Василий Васильевич Розанов
Лермонтов и Ключевский
Лермонтов и Перцов.
Те, кого люблю.)»
_____________________________________
С.Н. ДУРЫЛИН «В своем углу»



* * *
Интересно, что несмотря на то, что творчество Достоевского и Тургенева насыщено аллюзиями и реминисценциями из Лермонтова и влияние его психологической прозы на них очевидно, сами писатели боготворили Пушкина и считали свое творчество прямым порождением пушкинской поэзии, а себя его учениками. Лермонтов, как известно, благоговел перед Пушкиным, может быть, более других, но, в отличие от этих других, которым очень хотелось занять второе место, сразу за «солнцем русской поэзии», и первое, что они делали – это бесцеремонно сталкивали с этого места Лермонтова (этим отличились Гоголь, Достоевский), сам Михаил Юрьевич никогда не обронил даже намека на свое ОСОБОЕ место в русской словесности.

И только Л.Н. Толстой оценивал художественное наследие Лермонтов как важный этап в развитии русской литературы и не считал недостойным для себя признать лермонтовское влияние и назвать «Тамань» «совершенным произведением русской прозы», в котором «ничего, ни одной запятой нельзя ни убавить, ни прибавить», а «Бородино» ; «зерном» своего романа «Война и мир». Наравне с прозой Лермонтова Толстой, при всей своей нелюбви к поэзии вообще, лермонтовскую поэзию считал «образцом совершенства» вместе с пушкинской и тютчевской. Остальных поэтов не жаловал. В Гаспре (1902) в беседе он назвал “Из-под таинственной холодной полумаски” “лучшими стихами” Лермонтова и читал их наизусть. При создании образа Наташи Ростовой, особенно при описании ее первого бала, Толстой вспоминал подготовку «маленькой Нины» к первому балу из поэмы Лермонтова «Сказка для детей».

Лев Николаевич говорил Г. А. Русанову о Лермонтове в августе 1883 года: «Вот кого жаль, что рано так умер! Какие силы были у этого человека! Что бы сделать он мог! Он начал сразу как власть имеющий». По свидетельству биографа Л. Н. Толстого — П.А. Сергеенко, Лермонтов «имел наибольшее влияние» на Толстого из всех корифеев русской словесности именно как художник высочайшего нравственного идеала, поэтому он говорил А.Б. Гольденвейзеру о Лермонтове: «Вот в ком было это вечное, сильное искание истины! У Пушкина нет этой нравственной значительности…»


***
Лев Николаевич Толстой произнёс эти слова о Михаиле Юрьевиче Лермонтове: «Если бы этот мальчик остался жить, не нужны были бы ни я, ни Достоевский».

В этом высказывании Толстой с восхищением оценил масштаб гения Лермонтова. Он как бы сказал: в Лермонтове было такое мощное, вечное искание истины, такая глубина и сила художественного мышления, что, живи поэт дальше, его творчество настолько затмило бы достижения самого Толстого и Достоевского, что в литературе для них уже не нашлось бы столь значимой ниши.

При этом важно отметить нюанс: сам Толстой не оставил письменных подтверждений того, что действительно произнёс эту фразу. Она встречается в мемуарах и воспоминаниях современников, но её аутентичность остаётся предметом дискуссий среди литературоведов.

*
*
*

«Если бы этот мальчик остался жить, не нужны были бы ни я, ни Достоевский»
Георгий Осипов   27.07.2016

Так написал когда-то о Лермонтове знавший цену словам Лев Толстой. Лермонтову было неполных двадцать семь. Погибни Пушкин в эти же годы, мы не имели бы ни «Маленьких трагедий», ни «Пиковой дамы», ни «Капитанской дочки», ни «Медного всадника». Чем больше времени проходит со дня рокового выстрела Мартынова на склоне Машука, тем больше становится загадок. И абсолютно точно об этой дуэли мы знаем только то, что она состоялась накануне сильной грозы между 18 и 19 часами 15 (по старому стилю) июля 1841 года.

О пушкинской дуэли написано – начиная с классической книги Петра Щёголева – множество трудов. Библиография, посвящённая лермонтовской дуэли, также разнообразна и велика. В чём же тут дело?

И. Репин «Дуэль», 1896 г.

Наверное, в том, что чем больше времени проходит со дня рокового выстрела Мартынова на склоне Машука, тем больше становится загадок. Проще говоря, ясно, что ничего не ясно. И абсолютно точно об этой дуэли мы знаем только то, что она состоялась накануне сильной грозы между 18 и 19 часами 15 (по старому стилю) июля 1841 года. А остальное... Давайте по порядку. У всякой дуэли есть своя причина, есть секунданты обоих противников, есть обстоятельства дуэли, есть её последствия...

Ищите женщину...

Причины роковой дуэли, на первый, самый поверхностный, взгляд, ясны. И характер великого поэта – в этом согласны, хотя и по-разному, все мемуаристы – тут был, несомненно, не на последних ролях. «Характера он был капризного и нервного. То услужлив до приторности и любезен, то рассеян, равнодушен и невнимателен. Он был то весел, то грустен. Мог молчать часами, а когда к нему обращались, то получали в ответ желчь и сарказм». Не слишком лестно, но какой гений в истории человечества был белым, гладким и пушистым?

Да и Мартынов, давний знакомец Лермонтова – если опять-таки судить по тому, что пишут все причастные к дуэльной истории, – отчётливо производит впечатление человека скрытного, недалёкого и изрядно, опять-таки по-нынешнему говоря, закомплексованного.

Итак, происходит вечеринка в доныне сохранившемся рядом с пятигорским домиком Лермонтова доме генеральши Верзилиной. Лермонтов, по обыкновению, позволяет себе ядовитые шутки в адрес Мартынова, хотя последний реагирует на них весьма болезненно. Лермонтов же отвечает в том духе, что, мол, если ты оскорблён, я готов дать удовлетворение. И уже на улице между будущими противниками происходит решительный и жёсткий разговор.

О чём? Понятно, что точно об этом мы не узнаем уже никогда. Но о том, что в подоплёке было нечто более серьёзное, чем обида за светскую шутку, можно, кажется, судить всё более определённо.

Сам Мартынов много лет спустя скажет: «Обиднее всего то, что все на свете думают, что дуэль моя с Лермонтовым состоялась из-за какой-то пустячной ссоры на вечере у Верзилиных. Между тем это не так... Нет, поводом к раздору послужило то обстоятельство, что Лермонтов распечатал письмо, посланное с ним моей сестрой для передачи мне. Поверьте также, что я не хотел убить великого поэта... и только несчастный случайности нужно приписать роковой выстрел».

Оставим без внимания последнюю фразу – Дантес после дуэли тоже уверял, что целил Пушкину в ноги... Но вот сестра...  Сестра – Наталья Соломоновна Мартынова – действительно существовала, и была она к Лермонтову весьма неравнодушна. Более того – говорили даже о том, что Лермонтов обязан был к ней посвататься, но сделать этого почему-то не пожелал. Тут сам по себе возникает вариация на тему другой легендарной русской дуэли – Чернова и Новосильцева... Но дело, похоже, не только в сестре Мартынова, которую некоторые литературоведы считают прототипом княжны Мэри.

Совсем недавно Екатерина Соснина, сотрудник пятигорского музея Лермонтова, высказала ещё одну версию того, почему столь резко, что называется, в одночасье переломились издавна дружеские отношения между Лермонтовым и Мартыновым. Тут снова cherchez la femme, снова роковая женщина, да ещё к тому же иностранка (француженка) и вдобавок замужняя... Впрочем, обойдёмся без подробностей – интереснейшее исследование Сосниной легко найти в Интернете.

Кто стрелял?

Обстоятельства дуэли также, скажем так, более чем неясны – ситуация осложняется тем, что в последуэльных показаниях все секунданты, мягко говоря, не всегда говорили правду. Отчасти из понятного желания выгородить себя, любимых, – дуэли тогда карались жестоко. Отчасти...

До сих пор не до конца ясно, присутствовали ли на месте дуэли все четыре секунданта: Трубецкой и Столыпин-Монго со стороны Лермонтова, Васильчиков и Глебов со стороны Мартынова. Последние показали, что Трубецкой и Столыпин к месту дуэли опаздывали и формальным секундантом поэта был Васильчиков: дуэльный кодекс такое допускал. Но вспомним, что Трубецкой был тогда в «самоволке», а Столыпин был прямо причастен к предыдущей дуэли Лермонтова с де Барантом, так что обоим грозили очень большие неприятности...

Другая загадка – часть причастных к дуэли утверждала, что Лермонтов первым выстрелил в воздух, так что Мартынов, в сущности, совершал убийство, стреляя в безоружного. Усомнимся в этом. Лермонтов был опытным дуэлистом и отлично знал, что по тому же дуэльному кодексу стрелять в воздух имеет право лишь уже подвергшийся «огневому воздействию» со стороны противника.

Иначе подобный поступок справедливо считался бы отказом от дуэли – читай, проявлением трусости, в чём Лермонтова никогда и никто не мог упрекнуть. При этом, как водится, в записанных показаниях говорится как о том, что пистолет сражённого Лермонтова был заряжен, так и прямо противоположное... Вот легенда о том, что и под пистолетом Мартынова Лермонтов бросил: «Я в этого дурака стрелять не буду!» (после чего и раздался роковой выстрел) кажется более правдоподобной.

Как тут не вспомнить популярную в 60-е годы и отчасти «освящённую» Ираклием Андрониковым версию о том, что тогдашние медики впопыхах перепутали входное и выходное отверстие, что стреляли сверху, а значит, Лермонтова убил вовсе не Мартынов, а некий специально нанятый убийца. Знаменитый же наш писатель Константин Паустовский якобы даже  разговаривал с потомком этого «убийцы»...

Конечно, никакого – в современном смысле – вскрытия тела Лермонтова не было. (Как не было – в Пятигорске! – и отпевания. Помните: «Погребения пето не было».) В чисто формальном акте  медицинского осмотра трупа поэта  указывается: «При осмотре оказалось, что пистолетная пуля, попав в правый бок ниже последнего ребра, при срастении ребра с хрящом, пробила правое и левое легкое, поднимаясь вверх (выделено мною. — Г. О.), вышла между пятым и шестым ребром левой стороны».

Но, справедливо указывают сегодняшние медики, такой угол пулевого канала мог возникнуть только в случае, если пуля попала в Лермонтова, когда он стоял, во-первых, в классической позе дуэлиста – повернувшись к противнику правым боком с вытянутой вверх правой рукой и с наклоном для равновесия влево. А во-вторых – об этом часто забывают! – и все показания, равно как и вполне заметный сегодня рельеф площадки поединка, указывают на то, что Мартынов стоял на склоне Машука значительно ниже Лермонтова и стрелял как бы снизу вверх.

Тут уже все прочие загадки и неясности – например, о том, почему тело убитого Лермонтова несколько часов пролежало под проливным дождём, – отступают куда-то далеко-далеко, и остаётся лишь – из разряда вечных – радищевский вопрос: «Почто, мой друг, почто слеза из глаз катится?»