Из дневника неприкаянного человека

       Не рой яму другому — так люди говорят. Слабые люди, трусливые. А я скажу так: мне тошно, когда похвала летит не в мою сторону. Чужой успех для меня — точно пощечина. Охватит человека гордость за ближнего своего, а мне чудится, будто меня в грязь лицом макают, будто позор это мой, личный.
      Помню, рассматривает бабушка тетрадку товарища моего и воркует нежно: «Ах, какая чистая, какая опрятная тетрадища!» А у меня в ушах набат грохочет, и слышу я в её голосе совсем другое: «Погляди на себя, неряха, грязь ты подногтевая, а не человек». Всё. Отрезало. Такого товарища я на порог своего дома больше не пущу.
      Или учительница в классе скажет кому-нибудь: «Молодец!» — коротко так, веско. А во мне изнутри волной поднимается глухой протест, и я отчетливо слышу: «Дурак ты, паря, дурак и есть».
Всю жизнь я от этого мучился. Душа моя чернела от чужого величия. Телепередачи эти дурацкие, где самые умные соревнуются, возненавидел до судорог — сам себе после них последним дураком казался. Олимпиады спортивные смотреть не мог: сидят там, на заграничных помостах, сильные, гордые, а я здесь, внизу, хуже их всех, ничтожнее. Постепенно эта злоба переросла в глухую, лютую ненависть — и к тем, кого хвалили, и к тем, кто эту хвалу расточал мимо меня.
       Особенно Колька мне поперёк горла стоял. Вечно он чистенький, отутюженный, волосок к волоску. Я-то частенько оборвышем ходил. Учился Колька хорошо. И я хорошо учился, да только мало мне этого было! Мне хотелось быть единственным пупом земли в этом Богом забытом классе. Чтобы к доске — только меня, чтобы хвалили — только меня одного, до хрипоты, до умопомрачения! А на остальных чтобы свысока плевать.
Но Колька, чертяка, не только в книжках — он и телом был крепче. Бегал быстрее ветра, по канату, как обезьяна, вверх-вниз лазил, от пола отжимался — смотреть тошно. Как же у меня на душе светлело, когда этот праведник в школу не приходил! Вот тогда я разворачивал свои плечи. Когда меня хвалили, я буквально пьянел от спеси. Глядел на притихший класс со звериным презрением: «Ну что, съели? Видите, каков я? А вы все — шваль, дурачьё!»
       И родился во мне план. Черный, подлый план — растоптать Колькину безупречность, швырнуть его в грязь на глазах у всех. Пошел я на луг, озлобленный, упрямый, и выкопал там яму. Глубокую, как моя злость. Сверху аккуратно замаскировал её сочной травой — комар носа не подточит. Уснул в ту ночь счастливым человеком. Засыпал и смаковал, как завтрашним днем вся эта школьная орава будет гоготать над Колькой, когда он с размаху ухнет в мою западню.
Настало это выстраданное завтра. На уроках я сидел как в тумане, ничего не слышал. Схлопотал замечание от учительницы, да только плевать мне было на её слова. Мысли мои уже бродили по лугу. Я заранее упивался своей победой над этим чистюлей.
       Звонок. Свобода. Я вышел на крыльцо, оглядел ребят и бросил им, как кость собакам:
— А ну, слабаки, побежали на луг! Проверим, кто из нас лучший бегун в классе!
Все, дуралеи, обрадовались, закричали и гурьбой повалили за мной. Пришли на луг, а там... Мать-природа надо мной подшутила. Ночью прошел проливной, тяжелый дождь. Трава от влаги за пару часов вытянулась, распрямилась, умылась. И всё изменилось. Луг стал чужим. Смотрю я под ноги — и не узнаю места. Пропала моя яма, растворилась в этой буйной зелени. Дело дрянь...
________________________________________


Ничего не поделаешь. Начались соревнования. Парни скинули на землю свои рюкзаки, приготовились к старту и на счет «три» гурьбой рванули к березе, что одиноко росла на самом краю луга.
      Я бежал последним, нарочно отстал от всех. Глаза вонзил в землю, шел осторожно, трусливо, и всё ждал — ну, когда же? Когда кто-нибудь из них с размаху рухнет в мою ловушку? Они неслись впереди меня, их пятки сверкали в сочной траве, и — черт бы всё побрал! — никто не проваливался. Земля словно держала их. В какой-то миг я потерял эту свою звериную бдительность. Злость ударила в голову, захотелось обогнать их всех, доказать, что я сильнее. Я рванул со всех сил вперед, топча мокрую траву…
И тут земля ушла у меня из-под ног. Я с размаху рухнул в яму.
После ночного ливня она до самых краев была налита ледяной, грязной водой. Холод обжег тело. Я попытался тут же, в одно мгновение, выскочить наружу, судорожно цеплялся ногтями за траву, но края ямы размокли от сырости и были склизкими, как мыло. Раз за разом я соскальзывал обратно, на самое дно, в эту грязную жижу. А по лугу, тяжело ступая и раздувая ноздри, уже шел сердитый, налитый яростью бык. Медлить было нельзя, но я был бессилен.
       Колька первым увидел, в какую позорную халепу я угодил. Он не стал раздумывать. Как ветер, долетел он до края моей могилы и крепкими, уверенными руками быстро вытянул меня на свободу, прямо перед носом у быка.
И знаете — никто не засмеялся. Ни один человек из тех, кого я еще час назад презирал в своей душе. В их глазах не было издевки — только искреннее, человеческое сочувствие. Колька, молчаливый и надежный, проводил меня до самого дома. Дома я переоделся в сухое, мы еще немного посидели, поиграли вдвоем, и только тогда он ушел.
Этим вечером, сидя за столом, я долго рассказывал родителям о Кольке. О том, какой он редкий, настоящий друг, как он без страха вытащил меня из ямы и, по сути, спас от разъяренного скота.
       И именно сегодня, впервые за всю свою недолгую, но уже отравленную злобой жизнь, я понял одну простую, но великую правду: когда ты видишь и признаешь хорошие, светлые черты в других людях, ты будто сам становишься чище и лучше. Сбрасываешь с себя эту гнилую шелуху.
С Колькой мы теперь — лучшие друзья, водой не разлить. И странное дело: стоило мне перестать хвастаться, захлебываться завистью и мерить всех своей убогой меркой, как вокруг меня сами собой появились люди. Оказалось, у меня теперь много друзей. Настоящих, земных людей.
________________________________________