И день прошёл и день грядёт. 2-12

12.


  Поздний звонок Агнессы застал Сафрона за просмотром ленты в ВК. Он читал чьё-то стихотворение, где были слова: «Глуп ли я, от того, что влюблён? Или влюблён, от того, что глуп?» Он задумался над этой, то ли головоломкой, то ли загадкой влюблённого героя стихотворения, но забыл о размышлении, услышав её голос.
 

  Звонок взбудоражил его, переполняла радость, но как с ним всегда происходило, стал ковыряться в себе, волноваться, выстраивать ситуации. В результате стал распадаться на атомы, запутался и уже не смог собрать себя. Чтобы успокоится, в двенадцатом часу ночи вышел из дома. Небо было беззвёздным, с Невы тянуло влажной свежестью, у Благовещенского моста всё ещё стоял огромный белый круизный корабль, похожий на айсберг. По набережным бродили толпы людей, что удивляло — день был рабочий. Он прошёлся по Дворцовой набережной. У реки, словно чего-то ожидая, стояли группы людей, Он перешёл на Васильевский остров — на набережной люди, люди, люди.. Недоумевая, остановился у Сфинксов, думая, что эта масса людей, видимо, ожидает какое-то объявленное природное явление, но спросить постеснялся.
Люди смотрели в сторону моста, но неожиданно включились сотни телефонов в их руках. Он изумлённо замер: пролёты моста, разжав крепкое рукопожатие, медленно расходились, уходя в небо друг от друга! Ему сейчас думалось, что это действие похоже на прощание людей. Когда пролёты замерли, он ещё долго стоял, не сводя глаз, с открывшегося фантастического вида полноводной реки и множества судов, идущих по ней в обе стороны. Получившие передышку разлучённые трудяги-пролёты дремали, глядя в небо, народ хаотично разбредался.
Площадь и дом, в котором он жил, были совсем рядом, но и Дворцовый мост был разведён. Всезнающий телефон, сообщил, что ему ещё долго придётся оставаться на этой стороне Невы. Он бродил по Васильевскому острову, представляя завтрашнюю встречу с Агнессой и успокаивался, думая о том, что мосты совсем скоро соединят его с ней. Когда мосты сомкнули руки в крепком рукопожатии, а по ним начался ток автомобилей и людей, усталый и голодный он вернулся домой. Есть не стал, а раздевшись у дивана, бросая одежду на пол, свалился в постель. Ему снилась Агнесса, они шли по мосту навстречу к друг-другу, встретились в центре и обнялись.
 
   Подкинул его звонок телефона, он вскочил, думая, что проспал и это звонит Агнесса, но это была Любаша. Приходя в себя, он ответил, глянув на часы — шёл второй час дня. Любаша объяснила, что бабуля плохо себя чувствует и попросила передать, что хочет его видеть. Растерянно думая: «Ну и козёл же я, влюблённый венецианский юноша! Самого близкого человек забыл». Залепетав в ответ, что замотался, и сейчас же непременно приедет, просил простить его.
 
  — Сегодня не надо, приходите завтра, Сафрон, к обеду мы все будем дома, — Люба, помолчала и продолжила унылым тоном, — У нас всё плохо, Сафрон, очень...
Будто поперхнувшись, засопела, а он со сжавшимся сердцем представил себе, что сейчас она заплачет и быстро проговорил:
 —Любушка, Любушка, успокойся, пожалуйста, что, что случилось? Я сейчас приеду.
Люба шмыгнула носом.
 — Не нужно сейчас…папа сегодня весь день будет дома, завтра его не будет. Мы сейчас готовимся к переезду на дачу, обычно летом мы там живём.
 —Любаша, ты так расстроена, что-то ещё? — спросил Сафрон, думая, что это как-то должно быть связано с Иваном Панкратовичем: фраза Любы «папа дома», резанула слух, прозвучала, как намёк, что приходить при нём нежелательно.
Люба помялась.
 
   — Вообщем… был скандал…мама разводится с папой, дома кавардак, бабушка плачет, вызывали неотложку. До свиданья, Сафрон, до завтра, у меня сейчас дел выше крыши.
Не успел он переварить новость, как позвонил Саша. Спрашивал, чем он занимается, какие планы на лето, говорил о сборах на дачу, но о делах семейных помалкивал. Он ожидал от говоруна, как всегда содержательного рассказа, но тот странно сдерживался, говорил с длинными паузами, тихо. Это было на него не похоже и

  Сафрон поднажал.
— Саша, говори же, не тяни. Что-то случилось? Опять с Матвеем схватились?
— Просто, знаете… как-то в доме странно тихо, как на кладбище стало. Дедушка с бабушкой какие-то пасмурные, молчаливые, сами не свои, Гера не приходит. Матвей подозрительно весёлый и ласковый, вчера принёс две огроменные сумки с продуктами, бабушку поцеловал и даже деду купил бутылку дорогого виски. Дед был на смене, когда пришёл и узнал, посмеивался, типа, надо бы виски проверить на наличие яда, но за обедом на себе проверил, обругал капиталистов, назвав виски слабохарактерным капиталистическим пойлом. А Матвей сидит у ноутбука, грызёт ногти, меня гонит, говорить не хочет, барин.


   Сафрон живо представил его милую мордашку с обиженным выражением на нём, улыбнулся.
 — Ногти грызть плохо, а улыбается, значит всё у него хорошо.
 — Да уж, — протянул Саша со вздохом, — надолго ли. Я вот чего звоню, приходите завтра к одиннадцати у Игорёшки день рождения
— Обязательно приду, а что он любит?
—Мягкие игрушки животных, спит с огроменным мишкой, лего ещё и машинки. Недавно они собаку завели маленькую, лохматую, Винтиком назвали, он без ума от неё. Мне бежать нужно, Сафрон, извините. До завтра.

   Сразу же за ним позвонил Захар. Сафрон восторженно рассказывал о звонке Агнессы и приглашении позировать, что дико мандражирует, но тот, не дослушав, весело протараторил:
 —Лёд тронулся, господа присяжные заседатели! Как поверенный в твоих сердечных делах, желаю тебе быстрого таяния в этом затянувшемся ледоходе. Загадай желание и держи пальцы скрещёнными, только недолго, чтобы их не скрючило. Действуй смело, но интеллигентно — отвага твоё оружие, а я схожу в храм и поставлю за вас свечку и записочку напишу за здравие. Да, я тут прочитал, что цифирки имеют значение, арабы и греки типа вообще верят в это. Короче, чтобы добиться любви женщины, на одной стороне яблока нацарапай число 220, на другой — 284, с меньшим числом съешь сам, а с большим угости, хе-хе, предмет страсти. Считай её любовь у тебя в кармане.


   Сафрон хохотал так, что слёзы выступили.
— А подготовленное яблоко в кармане принести? А вдруг у неё на яблоки аллергия? И вообще число 220 это для влюблённых электриков. Видел на электрощитах в треугольнике написано 220? Не пора ли тебе попробовать себя в роли стендап комика, в тебе неожиданно обнаружился сладкоголосый оратор из с тех ста джинов, что в тебе сидят
—Подчищаю, подчищаю гадов на прочность, фильтрую, половину агентов влияния уже из себя изгнал, но сволочи упорные. Где-то там внутри себя сижу, хочу найти, подбираюсь, но он, гад, ускользает. Слушай, я сижу над учебником, не все «хвосты» сдал. Короче, звякни мне после свиданки, я приеду тебя исповедовать. Только костюм не надевай, блин, чтобы не превратить свидание в визит вежливости, с тебя станется. Пока, красаве;ц.


  Купив цветы, Сафрон вышел из дома за час до встречи с Агнессой. Её весёлый голос в домофоне вызвал сердцебиение. По старинной лестнице, истёртой за почти полтора столетия тысячами ног, он начал ход с бега, но остановил себя, пошёл медленно, шепча: «Всё, всё, всё, ты спокоен, ты собран, ты увидишь её».
 
  На кнопку звонка нажал с колотящимся сердцем, а в голове вдруг возникло: «Глуп ли я, от того, что влюблён? Или влюблён, от того, что глуп?» Неразрешённая дилемма настроения не прибавила, а нервозность усилилась.
Она встретила его в просторной белоснежной майке навыпуск, лёгких шёлковых шароварах с рисунком листьев папоротника, без парика, в чалме из такой же ткани, что и шаровары. Передавая ей букет, краснея, он стыдливо отвёл глаза в сторону, успев заметить, что под майкой нет бюстгальтера. Следом за ней вбежала пушистая белая кошка, села у его ног и уставилась на него, нервически подёргивая чёрным кончиком хвоста.
— Знакомься, это Веста, — рассмеялась Агнесса, — Веста, это Сафрон.


  Он наклонился, погладил кошку, изогнувшуюся под его рукой.
— Надо же! Веста, ты позволила погладить себя незнакомому человеку? Приняла, вот так дела! — удивилась Агнесса. — Сафрон, усмиритель кошек, выбирай тапочки, идём ужинать.
— Здорово у тебя тут, — оглядев просторную кухню, — сказал он, присаживаясь к столу.
 —Ты ещё и мысли можешь читать — нарцисс мой любимый цветок, — быстро проговорила она, прибавляя в вазу его букет к своим нарциссам, и споро принялась накрывать на стол, успевая отходить и переворачивать скворчавшие на сковороде купаты, говоря:
— Сейчас поедим, позировать на голодный желудок недопустимо, я обязана мученика накормить, сама не обедала сегодня. Извини, времени готовить у меня не было, забежала в грузинскую лавку, купила купаты, к ним соус ткемали, салаты, горячий лаваш, фрукты. Когда придёшь в следующий раз, приготовлю своё фирменное блюдо — жюльен с грибами и курицей в горшочках.
   
   Поставив на стол две рюмки толстого хрусталя на высоких ножках, запотевшую бутылку водки, придирчиво оглядела стол и присела.
— Я хочу, чтобы ты был разговорчивым, специально для тебя купила целебный напиток, l'eau de la vie, как говорят французы о водке, развязывающий языки. Я бы тоже немного этой живой водички выпила. Будем, пить, как в старину из лафитничков и кушать купаты.
Сафрон рассмеялся.
 —l'eau de la vie — вода жизни… давайте, если из лафитничков, да как в старину, то с удовольствием. У нас дома точно такие же были, правда, два всего осталось из шести.
 —Сафрон, пожалуйста, хватит дистанцироваться, мне пол лафитника плесни, впереди работа. За тебя, и давай есть, — подняла она рюмку, — купаты нужно есть горячими, попробуй к ним соус ткемали, очень вкусный. Чем занимался сегодня?
Сафрон выпил водку до дна одним глотком и принялся за купаты,
— Телефонный день. Говорил с Захаром, Любашей, внучкой Клавдии Дмитриевны, Сашей, племянником Матвея. Рассвет встречал на набережной, смотрел развод мостов. Феерическое зрелище, народу было!


   Она бросила него быстрый взгляд с иронической усмешкой.
— Феерическое, для туристов. Коренным горожанам это давно фиолетово, а многих, тех, кто не может домой вернуться на родной берег, раздражает. Ехать на такси по платной дороге дороговато, но это данность Петербурга, ничего не поделаешь. Я всего раза три ходила на развод мостов, столпотворения загипнотизированных людей почему-то вгоняют меня в тоску. Ты съел? Молодца! Сейчас ещё подложу.
Сафрон согласно кивнул.  Агнесса ела и говорила:
 —На моей родине говорят кушать а не есть. В Питере я долго переучивалась от своего хохлацкого говора, хеканья, надо мной посмеивались, особенно над этим кушать.


   Сафрон рассмеялся.
 —   У бакинцев тоже свой говор. Отгадайте, как в Баку русские называют тапочки?
 — Опять, отгадайте, Сафрон, отгадай, — укоризненно поправила его Агнесса. Сложновато представить. У горожан — тапки, наверное, да везде тапки, думаю, хотя иногда ещё и шлёпанцы.
 — Но не в Баку, тапки у нас — домашники.
 — Домашники? Что ж, говорящее слово! Я бы могла привести много слов из края, где жила — это украинизмы в основном, но с некоторыми местными особенностями, они до сих пор иногда у меня проскакивают. Если русские в Баку говорят как ты, это вполне культурная речь, если не считать некоторого акцента, но мне он, честно скажу, нравится.
 —Это неистребимый бакинский говор, — рассмеялся Сафрон, — впрочем, как и говоры разных местностей у всех народностей. Я как-то читал про одного бакинского актёра, который служил в столичном театре, где ставили сугубо классические русские пьесы. Актёр был хороший, но режиссёр хватался за голову и рыдал, когда его Чацкий забывался и становился бакинцем. Актёра отправили, так сказать, на перековку в Вологодский театр…

   Агнесса расхохоталась, чуть не подавившись.
 — И он стал окать с бакинским акцентом, это анекдот?
Рассмеялся и Сафрон.
 — Думаю, да. Но вот вам яркий пример, известная личность Юлий Гусман в жюри российского КВН полжизни прожил в Москве, а бакинский акцент никуда не делся.  Есть у нас и сугубо свои словечки, которые не поймёт ни один россиянин, например баклажаны, зовём —   демьянками и имя Демьян здесь не причём. Малышей — балашка. Это смешение двух языков: бала — это маленький на азербайджанском, а русское окончание шка придаёт слову ласкательное русское звучание, ну, как малышка, мишка, хохотушка.
 —  Какая прелесть — балашка! — воскликнула Агнесса.
 
  — Да, — продолжил Сафрон, — но теперь вавилонское переселение народов. Многие переселяются в Россию, родители, конечно, не потеряют родной акцент, но дети станут говорить так, как говорят их сверстники на новом месте жизни.
 Они пили кофе, говорили о всяких пустяках, смеялись, но в этой уютной кухне, где на первый взгляд царила непринуждённая атмосфера, незримо висело в воздухе наэлектризованное поле. Двое собеседников — мужчина и женщина, излучали этот ток напряжённости и недосказанности, в них текли непроизнесённые мысли и слова. Невидимые, они сталкивались в этом наэлектризованном поле, искрили. Полярность их была разная — они притягивались, но пока не соединялись, какая-то диэлектрическая прокладка стояла между ними.

  Сафрона пьянил запах духов женщины сидящей напротив него, восхищала её воздушность, кровь билась гулкими толчками, выкидывая заряды в это поле. Он старался не смотреть на вольготно выделяющиеся холмики груди под лёгкой майкой, смотрел ей только в лицо, но взгляд сам иногда соскальзывал к этому месту, он краснел, а голова затуманивалась. И в то же время он прекрасно осознавал, что не для соблазнения она так оделась: она у себя дома, ей так удобно и комфортно, эмансипированной, столичной и свободной женщине с жизненным опытом, нравилось, что она не в парике, раскована и непосредственна. Думалось, возможно, это могло значить, что она считает его своим другом и не тяготится своего вида.
Электрическое напряжение, исходящее от него, ощущала и она. Не могла не ощущать, ей нравилось, что он остаётся таким же, как и при их первой встрече. Так же стыдлив, нет в его глазах влажной и наглой самцовой липкости взгляда вожделеющих мужчин победителей, и, конечно же, она заметила, как он краснел, стараясь смотреть ей в лицо.

  Она говорила с ним, улыбалась, а в голове вертелась одна и та же мысль: шестнадцатилетний юноша с далёкой планеты, где мужчины остаются всегда юношами, не зная плотских утех, со стыдливой целомудренностью. И ещё одна навязчивая мысль мучила: как же так, почему я не замечала его влюблённости раньше? Почему многие заметили? Неужели, в самом деле, я навсегда мёртвая царевна, потерявшая нюх, как сказала Ева? Господи, Господи, я больна! Неужели я перестала быть женщиной? Сейчас мне хотелось бы ею быть, но странное, странное состояние и страх охватывает меня, я подозрительно-фальшиво весела и напряжена».
 

  И в то же время она чувствовала, что ей хорошо и покойно с этим юношей с едва заметной проседью в смешной бородке; знала, что ни при каких условиях он не сделает ей больно и ничем не обидит. Они тянулись к друг-другу, но невидимая преграда ещё стояла между ними.
 
   Небесный Диспетчер, сидящий перед тысячами мониторов с пультом включающим Любовь, медлил. Ему, конечно, были известны все развязки отношений между парами на экранах его мониторов. Он улыбался, рука тянулась включить отсчёт, нажать на кнопку Enter, но что-то заставляло его медлить. Он не был садистом, заглянув немного вперёд, увидел, как совсем скоро между этими двумя сердцами пробьёт раскалённая дуга и хрупкая преграда рухнет звонкими осколками. Волнуясь, он хотел заглянуть ещё дальше, но передумал, памятуя, что даже он не может повернуть реку времени вспять. Или, может быть, не хотел увидеть возможное страшное будущее?
Вручив Сафрону корзинку с фруктами и пачку сока, она привела его в студию. Погода неожиданно испортилась, заморосил дождь, солнце тускло пробивалось сквозь серое небо.
  Агнесса включила софиты, усадила его в кресло, фрукты и сок поставила на столик рядом с ним, после долго и кропотливо фотографировала его. Сделав множество снимков: в анфас, полу анфас, в профиль с обеих сторон, заставила встать. Наконец, сев напротив него с блокнотом, поглядывая на него, принялась делать наброски. Работала больше часа, а он сидел, не сводя с неё восхищённых глаз и, блаженная улыбка не сходила с его лица, чему-то улыбалась и она. Закончив наброски, рассмеявшись, протянула ему блокнот:
 —Я тут на одном наброске лавровый венок одела тебе на голову, а-ля Сафрон царственный.


  Он смотрел наброски и серьёзнел, она не сводила с него глаз.
 —У меня по рисованию были твёрдые тройки, — произнёс он задумчиво, не отрывая глаз от блокнота. — Какой же прекрасный дар уметь рисовать! Рисовать — значит видеть. Но вы…ты, правда, таким меня видишь? Это так необычно увидеть себя на рисунке, где тебя увидели другими глазами. И это не рентгеновский снимок, не зеркало — живые глаза, живые руки, живой взгляд пишущего портрет, наверное, портрет одного и того же человека, исполненный разными людьми, должен выражать личное восприятие рисующего. Художник не робот, он без страха заглядывает в сердце человека, видит в объекте нечто, чего тот в себе не осознаёт, это трудно, не всем дано.
 —Ты считаешь, что я соврала? — она смотрела на него пытливо.

   Он оторвал взгляд от блокнота.
 — Нет, нет, наверное. Когда ты работала, я улыбался, улыбаюсь и на рисунках, но улыбка с какой-то горчинкой. Ты так видела или это просто случайность?
 —Я эту горчинку ещё в первую нашу встречу в кафе заметила. Ты оживал, смеялся, горячился в разговоре, но она никуда не исчезала. О чём же ты горюешь, Сафрон рефлексирующий? Извини, я понимаю, ты потерял всех близких людей, это тяжело, но мне приходит в голову фантастическая мысль, что ты родился с такими глазами, будто эта горчинка наследственная.
 

   Вздрогнув, он опустил голову.
 —Агнесса, мне курить хочется, а сигарет я не захватил.
 —И я не прочь отравиться, у меня есть сигареты.
Они вышли на балкон, курили, молчали, смотрели на мокнущих на остановке трамвая людей. Не поворачиваясь к ней, Сафрон говорил:
 —Горчинка… да, наверное, в глубине меня … вообще-то, правда в том, что с нервами или с психикой у меня раскардаш. Это с детства ещё, когда у меня случались нервные срывы, страхи. Тогда врачи говорили, что всё пройдёт с взрослением, выписывали успокаивающие средства. Но позднее нашли имя моему заболевания, звучащее, как имя прекрасного экзотического цветка — циклотоми;я. Не заразная и не смертельная болезнь и болезнь ли? Она в наше хромое время истории у многих, течёт по-разному, можно прочесть в Википедии — распространённая болячка в новом мире стрессов. Последний раз один хороший врач предположил, что это кроется в генетике, из семьи, в детских стрессах и страхах. Что ж, детские страхи были, наша семья прошла через нелёгкие испытания в девяностые. При случае я расскажу тебе о трагедии моей бабушки, семьи, и как это связано с Клавдией Дмитриевной Джавад Заде, сводной сестрой бабушки и моей благодетельницы. Заболеванию дали официальное название, но миллионы людей болеют им, не зная ничего о нём. Живут, как все, а некоторые и вовсе не придают этому никакого значения, относят это к странностям своей натуры. Врачи прописывают таблетки в основном это антидепрессанты. Я стараюсь не привыкать к ним, пытаюсь справиться своим способом, что называется, выбиваю клин клином (он улыбнулся), мне помогает эскапизм. Отвлекаюсь от плохого настроения разными увлечениями — музыкой, книгами, беседами с хорошими весёлыми людьми, фильмами, фантазирую — у меня, ха-ха, ой какое богатое воображение. Конечно, это не панацея, при убегании от себя можно потеряться и прийти к какому-нибудь новому стрессу.
 
Слушая его, Агнесса невольно проговорила в себе: циклотомия – алопеция, прекрасные цветы беды — алопеция подруга циклотимии.
Сафрон докурил сигарету, затушил в пепельнице, повернулся к Агнессе, слушавшей его с потемневшими зрачками:
 — Можно ещё сигарету?

  Она торопливо протянула ему пачку. Он закурил, смотрел в окно, рука с сигаретой подрагивала.
 — Девяностый год, развал СССР, бунты в республиках, исход армян, русскоговорящих. Мы оставались в Баку, ехать нам некуда. Денег нет, квартиры продавались тогда за копейки или грубо отнимались под действенный метод — чемодан, вокзал, Россия. Родственников в России у нас нет, я малявка — два годика. Мы прячемся в квартире, я кроха, но понимаю, что происходит нечто, что ужасно пугает бабушку, отца, тётю, дядю. Они не смеются, женщины часто плачут, со мной не гуляют, к нам забегают соседи с тревожными лицами, они тоже мрачны, растеряны, телевизор молчит, слышны выстрелы, Горбачёв…
Он мотнул головой, словно скидывая с себя наваждение, мелкий бисер пота выступила на лбу и быстро проговорил:
— Как-нибудь позже, Агнесса, портить тебе и себе вечер не хочется.


  Она смотрела на него широко распахнувшимися потемневшими глазами, их малахит был тёмен и влажен. Прикусив губу, сдерживая захвативший её порыв, — прижать его к себе, гладить по волосам, целовать и плакать. Тронув его за плечо, неожиданно охрипнув, она тихо сказала:
 — Пойдём в кухню, выпьем чая с чабрецом, он успокаивает.

  В кухне она занялась приготовлением чая, накрыв чайник тряпичной купчихой, присела за стол, молча, налила две рюмки водки.
 — За твоих и моих родных. Царствие им небесное, Господи, упокой их души, —
Сафрон неловко потянулся к рюмке, толкнул её, она покатилась, упала на кафельный пол, ножка отскочила в сторону. Он вскочил, чтобы поднять, но Агнесса опередила его, смела осколки в совок, смеясь, выбросила в мусор.
 — Ну, наконец-то в моей четырёхкомнатной пещере что-то стало разбиваться. Посуда бьётся к счастью.
Красный от смущения Сафрон не сдержался и рассмеялся.
 — Говорят, что битая посуда приносит счастье только археологам.

  Рассмеялась и Агнесса, глянув на него ласково, принесла новую рюмку, села.
— Савелий, как-то тоже пошутил про археологов, мол: «Чем старше жена, тем она больше интересует мужа археолога».
— Ах, вот чьи семьи, оказывается, самые долговечные! — рассмеялся и Сафрон, но через минуту задумчиво сказал:
 —А это опять мистика, уверен, это бабуля разбила мою рюмку. Она говорила, что нельзя поминать умерших грешными напитками и суетными словами, их нужно поминать в сердце и в тишине, что только в царстве тишины небу слышны слова сказанные сердцем.
 —Ты часто вспоминаешь бабушку.
 —Да, а после того, как узнал от Клавдии Дмитриевны то, что в нашей семье держалось под семью печатями, а ключи от тайны бабушка унесла с собой, моя любовь к ней как бы это сказать… вросла в меня, да, вросла…налейте мне чая. Где-то я читал, что с мёртвыми не расстаются…

  Агнесса хотела ещё раз попросить его говорить на ты, но сдержалась, глянув на его напряжённое лицо, поставила на стол чашку чая, присела к столу, решив увести разговор в сторону.
 — Сможешь завтра прийти? Мне нужно сделать ещё несколько набросков.
 — Конечно, конечно, когда приходить? — быстро проговорил он и стукнул себя по лбу, — Ах, завтра же я…
 — Какие-то дела? Я завтра к семи буду дома, приходи, когда тебе будет удобно, можешь позже, я ложусь за полночь.
 — Я приду, думаю, часам к шести буду свободен, день рождения утром, а к обеду меня ждёт Клавдия Дмитриевна. 
 — И чей же день рождения, если не секрет? — спросила Агнесса, — с удивлением чувствуя лёгкую ревность.
 — У Игорёшки, — улыбнулся он. — У Саши Голубятникова, внука Голубятникова старшего, есть друг Герман, милейший юноша, а у него братик Игорь — солнечный мальчик, так генетика распорядилась. Отца у них нет, я давно собирался малыша навестить, вот и повод нашёлся.
 — Вот как! У моих знакомых такой же ребёнок, ласковый котёнок, сердце сжимается, когда я с ним общаюсь. Ты любишь детей, я обратила внимание на твоё сияющее лицо на фото с маленьким Сафроном на руках. А у тебя тоже есть…

   Она осеклась, покраснев, суетливо вскочила.
— Ещё чая? Я сейчас согрею.
— Нет, спасибо, — Сафрон быстро взглянул на настенные часы, — тебе завтра на работу, уже поздно, ты устала.
— У нас нет комендантского часа, — скомканно рассмеялась она, заметив, что он побледнел, а сложенные на столе одна на другую руки, подрагивают.
—  Спасибо за ужин и прекрасный вечер, — он неожиданно встал, отводя глаза в сторону.
— Тебе спасибо, что претерпел мои хотелки, — разочарованно выдохнула она и тоже встала.   

  У двери, стоя в шаге от него, она нервно хрустнула пальцами.
 —До завтра, Сафрон… Сафрон дисциплинированный.
Не глядя на неё, сгорбившись, он торопливо вышел, а она, раздумчиво постояв у двери, прошла на балкон к открытому окну. Сафрон перешагивал через трамвайные рельсы. «Будто уходит от меня навсегда! Оглянись, оглянись, оглянись, нежный, многострадальный, красивый», — кричал голос в ней, — повернись ко мне!
 

   И он остановился! Остановился, поискал глазами балкон, увидев её, помахал рукой. Совсем близко с ним звякнул предупреждающе набравший скорость трамвай, и она с вскриком прикрыла рот ладонью — Сафрон исчез! Похолодев, схватилась за перила, но трамвай, прогрохотав, промчался: Сафрон стоял на другой стороне путей и улыбался. Он уходил, оглядываясь на её балкон и, наконец, прежде чем исчезнуть за углом дома ещё раз помахал ей.

 Она уже повернулась, чтобы уйти, но неожиданно застыла от страшной мысли: «Это какое-то заколдованное и страшное место, куда уходят мои мужчины. Этот трамвай, остановка, рельсы, через которые они переходят, уходя от меня, скрываясь за тёмным, хранящим какую-тайну, углом дома. Рельсы — граница, рельсы — раздел между явью и миром невидимым. Трамвай — кармическое существо видимого мира, закрывающее и открывающее портал, в который уходят дорогие мне люди. Так ушёл Аркадий и навсегда, так уходил Сафрон. Господи, Господи, неужели он тоже не вернётся?
Пройдя на кухню, она открыла ноутбук. Минут через пять, рассеянно разглаживая сборку на скатерти, закрыла его, задумчиво проговорив: «Циклотимия… да весь мир болен чем-то похожим! Мир горек — нет людей без горестей. Травмы прошлой жизни, неопределённость будущего, ощущение ускорения времени живут в людях. Живём в пластиковом мире, а он не идеально горизонтальный, с небольшим наклоном, а люди скользят по его поверхности, падают, встают, идут, ищут точку опоры, не находят и уходят в себя с раздраем в головах и в психике. Нет двух людей, у которых это проходит одинаково. Сафрон, Сафрон чуткий, я помню твою речь на моём дне рождения, ты увидел меня, понял, прочувствовал моё отчаяние и боль, потому что сам прошёл через подобные испытания. Мы — два одиноких сердца».

   Укладываясь в постель, она неожиданно, вспомнила один момент их беседы. Тот, когда начав фразу, — а у тебя тоже есть…  она осеклась и замолчала, не закончив просящимся словом — дети, и волна стыда накрыла её. Чуть не вскричав, она закрыла лицо руками, шепча: «Боже мой, правду говорят, что девушка может уехать из деревни, а деревня из неё никогда! Чуть не выскочило это противное, бесстыдное, бабье бесцеремонное любопытство из манер хуторянок, где я росла! А он, чуткий, всё понял, ушёл, но не из-за этого, нет, стал вдруг бледным, ничего не сказав…что-то другое…что-то другое, что же?».
Это — что-то другое, чего она не знала, было в мощном импульсивном движение его сердца, накатившей и накрывшей его волной нежности, потребовавшей сейчас, в этот миг, обнять её, целовать, целовать, излить, наконец, своё сердце, но он сдержал порыв.
 
   Спала она в эту ночь беспокойно. Ей снился сложный лабиринт, по которому она бродила. На стенах были прорисованы стрелки, указывающие направление к выходу, но каждый раз она оказывалась в очередном тупике; опять шла по стрелкам и вновь оказывалась в тупике. Сон измотал её настолько, что вскрикнув, она проснулась. Шёл четвёртый час, она приняла холодный душ, накинула тёплый халат, отпечатала на цветном принтере фотографии Сафрона, прикрепила их кнопками к доске в студии. Взяла карандаш и блокнот, делала наброски, пока не прозвонил будильник на телефоне, предлагая ей собираться на работу.



 — — —


 На день рождения Игорька Сафрон пришёл с огромной плюшевой собакой, наборами лего и игрушечных машин. Дверь ему открыла мать Геры, худощавая, стройная женщина с печальными глазами, но хорошая улыбка оживила её лицо, когда она протянула ему руку, представляясь Татьяной. Он стушевался, перекладывая собаку под левую руку, а женщина, разглядывая его пристально, произнесла глубоким низким голосом:
— Гера с таким восторгом говорит о вас, Сафрон. Да чего ж я вас держу в прихожей, пойдёмте в комнату, — она открыла дверь, не сводя с него тёплого и радушного взгляда.


   В комнате со скромной обстановкой с открытым окном на канал, за накрытым столом плотно устроились Саша, Гера, рядом с ним большеглазая, милая девчушка представившаяся Дашей, седая старушка, немолодая женщина с маленькой дочерью Линой и именинник Игорь. Мальчик соскочил со стула и резво подбежав к нему, воскликнул с горящими глазками:
— Ого! Вот ак… сабака! С…с…пасибо!


  Улыбаясь, Сафрон поставил игрушку на пол, мальчик обнял её, маленькая собачонка вертелась рядом с ним.
— Ты-ты-ты… афрон, — сказал мальчик, — Г…ра г-г-оворил ты ороший.
 С утренника Сафрон ушёл размягчённым и, как обычно, рефлексируя. Атмосфера праздника была милой, семейной и тёплой. Игорёк вис на нём, вспрыгивал на колени, как неумелый птенец, хлопотливо лопотал без умолку, осторожно трогал бороду, ухаживал за девочкой. Саша веселил малышей, Гера неожиданно стал разговорчивым, играл с малышами, кидался помогать маме, целовал её. Впятером — Игорёк, девчушка Сонечка, Гера, Саша и он азартно играли в детское лото, на кон ставили картонные жетоны, Игорёк выигрывал и довольно хохотал, получая призы.
 
  Стараясь не обнаруживать себя, Сафрон наблюдал за матерью Геры и Игорька. Подозрительно болезненная худоба, бледное лицо, никакого макияжа на лице (кроме губ слегка подкрашенных слабо-розовой помадой), из украшений — маленькие серёжки с прозрачными камешками, очень короткая стрижка с пробивающейся сединой на висках, совсем не создавали вид неухоженности. Глаза же были главным украшением этого очень русского лица: большие, цвета речной ряски, вспыхивающие, когда улыбалась, темнеющие нежностью, если к ней подбегал и ластился Игорёк. Но в красивой, не старой ещё женщине сквозила бесконечная усталость, свойственная людям, которые добрались до вершины жизни и чётко осознают, что впереди только спуск к неминуемой старости, а он обычно более быстр и тягостен, чем подъём.
 

   Зная историю рождения Игорька, Сафрон остро чувствовал, что её душевный груз создаёт инерцию ускорения этого спуска. И хотя двигалась она молодо, улыбалась, ему неожиданно подумалось, что старение происходит внутри неё, стачивая, как ненасытный короед, живительную силу оптимизма и красоту. Так было с бабушкой. До смерти его отца все беззлобно посмеивались над её расторопностью, стремлением всё делать быстро с молодым задором. Но когда отец умер, изменилась и улыбка, и поступь со статью — она вдруг стала медлительной, горбящейся старушкой со слабыми подрагивающими пальцами и слезящимися глазами полными печали.
   

   У молодёжи заранее было решено, что после дня рождения они идут в развлекательный центр Новой Голландии, что в двух шагах от дома.  Сафрон вышел с ними на набережную. Смущённые Гера с Дашей держались за руки, Саше видимо поручили опекать Лину и Игорька, они липли к нему. Сафрон, извинился, нужно было ехать к Клавдии Дмитриевне. Саша, бросив компании «Я сейчас», догнал его, придержал, горячо зашептав: «Видели? Ромео и Джульетта. Как вам Дашка?» Сафрон рассмеялся: «Так должно было случиться. Хорошее тянется к хорошему, сияют, как начищенные монетки, а Даша — прелесть».

 — — —
В третьем часу он стоял у ворот таунхауза Головчиных, волнуясь и предвидя тяжёлый разговор с Клавдией Дмитриевной. По домофону ему ответила Тамара Мурадовна, она же встретила его и в прихожей. Как всегда строго одетая, в тёмном платье с коротким рукавом и совершенно без макияжа. На белом лице, в слегка припухших прекрасных восточных глазах плавилось мука, под ними лежали болезненные зеленоватые тени; гордые вздёрнутые брови будто опустились, а у уголков бескровных губ появились морщинки. Он поразился этой трансформации внешности всегда мило улыбающейся женщины — это был безмерно усталый, удручённый, сломленный, страдающий человек. Она попыталась улыбнуться, и доброе сердце оттаяло, вернуло её всегдашнюю улыбку. Сердце Сафрона сжалось.
 

  На второй этаж они поднимались молча. В гостиной на диване сидела Люба с книгой в руках, отложив её, улыбаясь, помахала ему рукой, Тамара Мурадовна вывезла из спальни Клавдию Дмитриевну. Июньский день обещал быть жарким, но на её плечи был накинут шерстяной платок, а ноги укрыты пледом. Сафрон бросился к ней, хотел поцеловать, но она прижала его голову к груди, шепча: «Мальчик мой, дорогой фантом из прошлого, боль моя, память и радость». Поцеловав его в лоб, вытерла глаза платком, долго изучающе смотрела на него, покрасневшего до ушей, словно собирается запомнить и недовольно качнула головой.  — Что ж ты над собой делаешь-то, йогом хочешь стать? Тебя ветром скоро сдувать будет. Томочка, хинкали уже готовы?

  Тамара Мурадовна кивнула и они с Любой ушли на кухню.
 — Подкати меня к столу, Сафрон, и присядь.
Через минуту стол был накрыт, все расселись, за еду принялись молча. Сафрон ел через силу, боясь смотреть на Клавдию Дмитриевну, Тамара Мурадовна понуро молчала, иногда потирая правый висок. Люба пыталась оживить застолье, спрашивала у него, как проводит время, где побывал, он отвечал, но эта её попытка скомкалась, общий разговор так и не начался. Клавдия Дмитриевна к еде не притронулась, съела одну маслину, а вскоре отодвинула тарелку, раздражённо буркнув:
 — Не семейный обед, а тризна какая-то. Появится в семье какой-нибудь Фома Опискин и у всех слова пропадают.


  Дочь бросила на неё быстрый взгляд и опустила голову. Клавдия Дмитриевна устало вздохнула.
 — Мы с Сафроном уединимся. Томочка, освободишься, принеси нам чая. Любонька, срочно поцелуй бабулю, лекарство моё.
Люба вскочила, обняла, расцеловала.
 — Вылечила, вылечила, моё золотце, — вытирая глаза платком, повернулась Клавдия Дмитриевна к Сафрону.
 — Поехали, вези старуху на этой колеснице судьбы в её келью.
В спальне, перекрестившись на иконы, с минуту она смотрела на него испытующе, вздохнула.
 — Думаю, Любаша, тебе уже сообщила. Молчи, молчи, знаю, знаю, вы переписываетесь, а стрекоза не удержится, чтоб не рассказать.
Ему не оставалось ничего другого, как кивнуть, сказать, смущаясь, что в общих чертах Любаша рассказала.


   Пожевав губами, Клавдия Дмитриевна тяжело вздохнула.
 — Что ж, ты парень умный и чуткий, сор из избы не вынесешь. Думаю, успел ты уже разобраться с чернотой Домкратыча, опыт общения с ним есть. Что из этого получилось? Нагло тебя обгадил перед всей семьёй. Это его хобби, его стиль, но не думай, что кто-нибудь из нас поверил ему тогда. Девчонки большие, сами уже разобраться могут, не один день вместе с этим парвеню полковничьего разлива прожили. Но кровь, кровь в них, его кровь, от этого никуда им не деться! Папой звали и зовут, куда это деть, как им всё это перенести? Здесь и стресс, и муки сердца, и любовь к матери — горький коктейль! Не разглядела я его на смотринах, старая дура. Томочка влюблена была, как это говорят молодые…обломанная ходила. Первая любовь, эмоции, гормоны, не решилась я облом ей устраивать, хотя грыз меня червяк сомнения. Всю жизнь с калькулятором провела с зубастыми волками, всегда готовыми объегорить и сожрать, всех раскусывала, а с этим Фигаро промахнулась. Ловок хлыщ оказался, тумана-дурмана навёл. Я лица и улыбки хорошо читаю, но одну физиологическую деталь тогда упустила, хотя и обратила внимание. Вроде мелочь — зубы, но зубы лошадиные. Зубы любителя пожрать, укусить и лягнуть, если получится. Долго прятал их, вот сейчас клыки показывает. Предстоит тяжба с этим сквалыгой, каждую пядь земли будет отстаивать. Об одном молю Бога, чтобы попридержал меня на этом свете, не оставил Господь моих девочек без моей защиты, хотя и устала я уже, сынок, зажилась, пора туда, где малый и великий равны и раб свободен от господина своего.



  Сафрон протестующе поднял руки и затряс сжатыми кулаками: «Клавдия…», она устало отмахнулась.
 — Да, да, Сафрон, пора, да нельзя, нельзя мне туда сейчас, пустит он по миру девок и Тамарочку, похотливец. Зубы я ему, естественно, обломаю, не на ту нарвался. Собственно, ловить-то ему нечего, живёт в моём доме, копейки на него не внёс, дачу строил на мои деньги, убедил, что хочет обустроить счастливое гнездо здоровья для девчонок. Но тормоз в моих руках, хе-хе, дача-то стоит на моей земле, я её сразу же оформила на себя, как ни скрипел зубами, конь сферический! Знаешь, сколько собственного жилья у зубастого рантье? Трёшка отцовская на Московском, квартирка в коммуналке, сдаёт, жадоба, на Ваське двушка — сдаёт, крохобор, квартиру брата тоже сдаёт, а его поселил в Выборге на даче. Будет судиться полковник, про девчонок забыв. И за Тамарочкину квартиру на Площади Труда может зацепиться, с него станется, прописан там, принципиально будет биться, крохобор, но я ему зубы и там обломаю, короче, сутяжничать будет. Вот, что больно! Я-то краем головы думала, что чуток совести у него осталось, вспомнит о дочках.  Тьфу, не мужик он кавказский, для которых дети и мать святое, а девочкам придётся пройти через всю гадость разборок.

   Она замолчала. Обескураженный услышанным, Сафрон не знал, что говорить. Причину семейного раздора он ясно увидел в этом «похотливец» Клавдии Дмитриевны в адрес зятя, но подробности развода ввели его в ступор: счастливая на вид семья рушилась, рушилась громко и отвратительно грязно.

  Тамара Мурадовна принесла чай и колотый сахар, спросила у матери, нужно ли ещё чего, поцеловав, вышла.
Отпив чая, Клавдия Дмитриевна продолжила:
 — Это мой грех, дружочек, его следы. Мне вчера Тамарочка Иова читала, доводилось тебе книгу Иова прочесть?
 — О, эта глава одна самых любимых, она такая философская, очень, очень нравится, перечитываю. Какой восхитительный ответ Иова жене о том, что если мы принимаем добро от Господа и не жалуемся, значит должны принимать и несчастья!
 — Да, да, но вспомни, дети Иова погибли при обрушении дома, он сам сидел на гноище и требовал суда Божьего, друзья убеждали его, что он не может быть безгрешным, он спорил и не соглашался. То праведный Иов, а мне ли спорить с Богом?! Грех-то я свой прекрасно знаю, он вот тут (она постучала старческим кулачком по сердцу), при мне он. И прошу я милости у Господа, ибо дом мой на старости лет рушится, прошу Господа дать мне возможность защитить моих детей, уберечь дом от разрушения, а после готова уходить. М-да…доченька разъяснила мне толкование Иоанна Богослова 50-того псалма о словах «яко беззаконие мое аз знаю, и грех мой предо мною есть выну». Я долго не понимала, что такое это «выну», оказалось это значит, что грех мой всегда передо мной, и я вижу его. Всегда, Сафрон, понимаешь? А Иоанн поясняет: если ты по¬мнишь о своём грехе, Бог его не помнит; если же ты забудешь, — Бог его вспомнит, потому что Я, — говорит Он через про¬рока, — изглаживаю преступления твои ради Себя Самого и грехов твоих не помяну. Припомни Мне, станем судиться; говори ты, чтоб оправдаться. Вот как оказывается! А я грех свой не забываю, помню, каюсь, в этом моя надежда, что Бог милостив и не оставит меня.
 

   — Всё так, всё так! Бог вас не оставит, Клавдия Дмитриевна, — горячо воскликнул Сафрон с горящими глазами. — За вами правда, вы увидите счастье своих внучек и дочери, не может быть по-другому! И какая же память у вас и здравомыслие в ваши годы!
 —Твоими молитвами, Сафрон, — свесила она голову на грудь, помолчав, вздохнула, посмотрела на него, улыбнулась, — а как у тебя дела на амурном фронте?
Сафрон заёрзал в кресле, покраснел, он ожидал этот вопрос.
 — Сегодня. Сегодня откроюсь ей, она меня ждёт у себя, я твёрдо решил.
 — Ох, мальчик мой, ну, что ж ты тянешь-то? Смелость города берёт. Знаю, робок, женщинам это может нравиться, но недолго, поверь старухе. Если не поставить точку над i, она может превратиться в многоточие растянутое во времени. Открой же сердце — тебе станет легче, а там, как Бог даст, а Он милостив.


   Сафрон опустил голову, нервно сцепив пальцы.
 — На днях мы переберёмся на дачу, приезжай с ней и с твоим другом Захаром. Мне нужно на них взглянуть через душескоп. Сходим в храм, организуем шашлык, поговорим, девочки все будут, — улыбнулась Клавдия Дмитриевна. — У нас там очень хорошо, тихо, воздух, сосны, река.

  Сафрон помялся.
 — Любаша не рекомендовала мне приходить при Иване Панкратовиче…
 — Умница-разумница, пожалела, стрекоза! — чуть не подскочила в кресле Клавдия Дмитриевна и неожиданно, вывернув трясущимися руками две дули к потолку, яростно бросила, — вот ему! Пока жива, — рта не откроет при гостях, а откроет … тьфу, тать болотная! Не вспоминай о нём, ради Бога, да и на дачу он струсит приезжать… значит сегодня встречаешься с ней. У неё?
 — У неё, на Васильевском… она меня рисует в виде венецианского юноши в берете, — рассмеялся он.
 — Художница?
 — Да, и хорошая.

   Со смеющимися глазами, Клавдия Дмитриевна игриво погрозила ему пальцем.
 — Интересная ситуация. Обычно художники выбирают женщин в модели, что нередко заканчивается пикантными ситуациями. А тут модель — мужчина, а с кистью женщина. Заинтриговал, желаю ей увидеть.
В комнату вошла дочь, протянула ей телефон.
— Твой адвокат.
— Соизволил, бумажная голова, — взяла она телефон, махнув Сафрону, — иди в гостиную.
 
   Он вышел с Тамарой Мурадовной и присел рядом с Любашей. Клавдия Дмитриевна выкатились минут через пять, обняв его, перекрестила со словами: «Увидела и лучше себя почувствовала», обняла и Тамара Мурадовна. До калитки его провожала Любаша, успев рассказать, что Вера не ночует дома, Надя собирается слетать в Екатеринбург знакомиться с родителями своего парня, а привести его к ним боится, что её группа на время распалась, подруги собираются весело провести лето.