Встреча саха с русской властью взгляд сквозь века

Встреча саха с русской властью: взгляд сквозь века
1. Политическая карта Якутии накануне прихода казаков
Якутия первой половины XVII века не была государством и даже устойчивым союзом племён в привычном понимании. Она представляла собой сложный мир самостоятельных родовых объединений, которые русские служилые люди обычно называли волостями. По подсчётам этнографа С. А. Токарева, таких объединений насчитывалось более тридцати: Кангаласская, Хатылинская, Бологурская, Намская и другие. Каждая имела собственных тойонов, земли, хозяйственные интересы и вооружённые отряды. Единого центра, которому подчинялись бы все саха, не существовало.

Отношения между этими объединениями определялись не только происхождением и родственными связями. Не меньшее значение имели борьба за пастбища, скот, людей и территории. Токарев характеризовал эту эпоху как кыргыс уйэтэ, век междоусобиц, когда союзы были непрочными, а вчерашние союзники легко становились противниками.

Численность якутского населения накануне прихода русских, по моим расчётам, могла составлять около 40–45 тысяч человек. Иногда высказывается мнение, что в первые десятилетия русского владычества саха потеряли до 70 процентов населения. Однако такая оценка вызывает вопросы. Если принять подсчёты Б. О. Долгих, согласно которым в 1665 году по ясачным книгам якутов насчитывалось 28 470 человек, то при сокращении населения на 70 процентов первоначальная численность должна была бы приближаться к 95 тысячам. Такая реконструкция требует гораздо более серьёзного обоснования.

Не менее осторожно следует относиться и к представлению о мгновенном завоевании Якутии. Русские сравнительно быстро достигли Лены и построили здесь свои первые опорные пункты, однако реальное проникновение новой власти в жизнь отдельных родов и территорий растянулось на десятилетия. В одних местах первые контакты сопровождались войной, в других ясак был принят без серьёзного сопротивления, а некоторые удалённые улусы ещё долго сохраняли привычный образ жизни, лишь постепенно оказываясь в поле зрения русской администрации.

Поэтому перед казаками находился не беззащитный народ, который можно было победить в одном сражении, но и не единое государство с общей армией и единой властью. Перед ними был сложный мир самостоятельных родов и тойонов, уже переживавший внутренние изменения. Именно в эту систему русские и должны были встроиться, сначала силой, затем союзами, ясаком, аманатством и использованием существующих местных институтов.

Мне важно не просто повторить привычную историю русского прихода на Лену, а попытаться отделить архивный факт от позднейшей интерпретации, народную память от исторической реконструкции, а сам документ — от того смысла, который позднее в него вкладывали. Для этого приходится сопоставлять ясачные книги, челобитные, архивные материалы, исследования и якутские предания. Такой подход не гарантирует окончательной истины, но позволяет увидеть противоречия между различными источниками и понять, где заканчивается установленный факт и начинается историческая гипотеза.

2. Почему общество саха оставалось раздробленным
К началу XVII века саха представляли собой множество самостоятельных волостей. У каждой были свои тойоны, земли, хозяйство и вооружённые люди. Однако объяснять такую раздробленность одним только родовым устройством было бы слишком просто. На политическую жизнь влияли сама география Центральной Якутии, характер скотоводческого хозяйства и высокая ценность уже освоенных земель.

Вацлав Серошевский объяснял компактное расселение саха тунгусским окружением, предполагая, что дальнейшему распространению препятствовали соседние народы. В этом есть своя логика, но, на мой взгляд, одной военной угрозой объяснить ситуацию невозможно. Для охотника или оленевода тайга сама по себе была привычной средой обитания. Скотоводческое хозяйство саха требовало другого ландшафта и огромной предварительной работы.

Особое значение имели аласы. Освоенный алас был не просто удобным местом для поселения. Он представлял собой результат труда нескольких поколений. Здесь находились пастбища и сенокосы, от которых зависело выживание скота в долгую якутскую зиму. Новый участок нельзя было просто занять и сразу использовать. Землю приходилось расчищать, расширять сенокосы, осваивать новые участки, регулировать стоки воды и приспосабливать окружающий ландшафт к потребностям хозяйства. Иногда для этого применялись палы и другие способы преобразования территории.

Поэтому переселение означало для скотоводческого рода не обычную смену места жительства. Оставляя старый алас, люди фактически оставляли результат труда многих лет. На новом месте всё приходилось создавать заново. Именно этим во многом объясняется концентрация населения в Центральной Якутии, где уже существовал освоенный хозяйственный мир.

Но у такой устойчивости была и обратная сторона. Чем ценнее становилась пригодная для скотоводства земля, тем острее была борьба за неё. Междоусобицы возникали не в пустом пространстве. За ними стояли вполне конкретные причины: спорные аласы, пастбища, скот, пленники, старые кровные конфликты и стремление отдельных тойонов расширить своё влияние.
Войны того времени редко представляли собой столкновения огромных армий. Чаще происходили внезапные набеги на соседние улусы, угон скота, захват людей и ответные походы. В этих условиях складывалась развитая военная культура боотуров. Якутские предания сохранили память о вооружённых воинах, конном и пешем бое, луках, копьях, пальмах и защитном вооружении.

Но, постоянные войны не привели к созданию единого государства. Напротив, усиление одного центра обычно вызывало сопротивление других. Намцы, борогонцы, мегинцы и другие объединения не стремились добровольно признавать господство кангаласских правителей. Попытка одного сильного тойона расширить свою власть сталкивалась с противодействием соседей, которые в ответ могли создавать собственные союзы.

Таким образом, к началу русского продвижения на Лене существовало общество с развитым хозяйством, военной традицией и влиятельными политическими лидерами, но без единого механизма, способного объединить все волости.

Междоусобицы были лишь частью этой картины. По мере роста населения саха постепенно расширяли область своего расселения и вступали в контакт с другими народами Севера. Предания сохранили память о столкновениях с тунгусами, туматами, одулами и другими группами. Разумеется, такие рассказы нельзя читать как точную военную хронику: исторические события в них смешаны с эпической памятью и позднейшими дополнениями. Но сама многочисленность этих преданий показывает, что продвижение по Лене, Вилюю, Алдану и далее на север было сложным и далеко не всегда мирным процессом.

Новые земли не были пустыми. Для соседних народов это были охотничьи угодья, места рыбного промысла и территории кочевий. Расширение скотоводческого хозяйства саха меняло окружающий ландшафт. Выжигание травы и расширение лугов могли затрагивать лесные угодья, а закрепление за определёнными долинами приводило к столкновению различных способов использования территории.

Особенно напряжёнными были отношения с тунгусскими группами. Здесь сталкивались не просто разные народы, но и разные хозяйственные уклады. Саха стремились закрепляться в речных долинах и расширять площади пастбищ и сенокосов. Для охотников это могло означать сокращение привычных угодий и изменение путей передвижения. Отсюда возникали взаимные набеги, угон скота, похищения людей и многолетние конфликты.

Одной из таких пограничных зон была Буотама, где, согласно преданиям, происходили столкновения хангаласцев с тунгусами. В разных вариантах рассказывается о похищениях родственников влиятельных тойонов и последующих ответных походах. Версии расходятся в деталях, поэтому восстановить конкретное событие по ним невозможно. Но они хорошо передают общую атмосферу эпохи.

Буотама одновременно была и естественным рубежом между более удобными для скотоводства долинами и таёжным пространством. Для конных отрядов лес представлял серьёзное препятствие. Противник мог внезапно атаковать и уйти в чащу, где тяжеловооружённым боотурам было трудно его преследовать.

Поэтому понятие тунгусского окружения следует понимать шире. Соседние народы действительно ограничивали продвижение саха, однако не менее важным препятствием оставался сам характер хозяйства. Тайга не была для скотовода готовым пространством, пригодным для немедленного заселения. Её приходилось долго приспосабливать к новым условиям.

Пока население росло сравнительно медленно, Центральная Якутия могла удерживать большую его часть в пределах уже освоенных земель. Но по мере роста внутреннего давления, междоусобиц и расширения контактов с соседями началось более активное расселение. Приход русских ускорил этот процесс. Люди уходили на Вилюй, Алдан, Олёкму и в северные районы, спасаясь от конфликтов, наказаний и новых повинностей.

Так к началу XVII века политическая карта Якутии уже находилась в движении. Старые связи с внешним степным миром ослабевали, внутри Центральной Якутии соперничали самостоятельные тойоны, а попытки создать более крупные объединения сталкивались с сопротивлением соседей. Наиболее заметной фигурой среди таких правителей стал Тыгын Дархан. Его история позволяет понять не только судьбу одного сильного тойона, но и более глубокую проблему: почему наличие военной силы ещё не означает существования устойчивой верховной власти.

3. Откуда взялся Тыгын?
В якутской истории есть слово, которое стало настолько привычным, что его первоначальный смысл обычно уже не вызывает вопросов. Мы знаем Тыгына Дархана как исторического правителя хангаласцев, знаем его сыновей и потомков, видим представителей этого рода в русских документах XVII века. Но само слово «Тыгын» остаётся загадкой. Было ли это личное имя, родовое обозначение или титул, происхождение которого уходит в гораздо более древнюю эпоху?

Наиболее очевидная параллель возникает с древнетюркским словом tegin, или tigin, которое обычно связывают с представителями правящего рода, прежде всего с княжичами и сыновьями кагана. Однако тегин не был самим каганом. Высокое происхождение давало ему право претендовать на власть, командовать войском и играть важную политическую роль, но ещё не делало его верховным правителем.

Хорошим примером остаётся Кюль-тегин. Он был одной из крупнейших фигур Второго Тюркского каганата, обладал высоким происхождением, огромным военным авторитетом и сыграл важную роль в борьбе за власть. После смерти Капаган-кагана именно Кюль-тегин помог устранить соперников и возвысить своего брата Бильге. Однако каганом стал не он. Кюль-тегин остался великим военачальником и представителем правящего рода, тогда как Бильге стал верховным правителем.

Этот пример важен не для того, чтобы противопоставить одного брата другому как воина и мудреца. История всегда сложнее таких схем. Но она хорошо показывает разницу между военной силой и верховной властью. Можно быть выдающимся полководцем, принадлежать к правящей династии, пользоваться огромным авторитетом и даже непосредственно решать судьбу престола, но всё равно не стать верховным правителем. Между правом на власть и самой властью лежит признание со стороны тех сил, которые должны эту власть принять.

Именно здесь возникает интересная параллель с Тыгыном Дарханом. Если допустить, что якутское «тыгын» действительно связано с древнетюркским tegin или tigin, перед нами может оказаться не просто случайное сходство двух слов, а след старой политической терминологии, сохранившейся после исчезновения той системы, в которой она первоначально возникла.

Разумеется, одного фонетического сходства недостаточно, чтобы считать такую связь доказанной. Для этого необходима полноценная лингвистическая реконструкция. Поэтому речь здесь идёт именно о гипотезе. Но сама возможность заслуживает внимания. Слова нередко переживают государства и народы, в среде которых они появились. Исчезает политическая система, забывается первоначальный смысл титула, меняется его произношение, а затем слово начинает восприниматься уже как обычное имя.

Именно так можно попытаться объяснить Тыгына. Если древнетюркское tegin действительно имеет отношение к якутскому слову, первоначально оно могло обозначать человека, принадлежащего к особому правящему роду, но ещё не обязательно самого верховного правителя. Со временем первоначальный смысл мог исчезнуть, а титул превратиться в личное или наследуемое обозначение.

Особенно интересно, что рядом с Тыгыном постоянно стоит другое слово — Дархан. Если «Тыгын» восходит к древнему тегину, то в имени Тыгын Дархан могли соединиться два разных статуса. Первый указывал бы на принадлежность к знатному или правящему роду, второй — на особое достоинство, привилегию или почётный статус. К XVII веку первоначальное содержание обоих слов уже могло существенно измениться, однако сама подобная конструкция хорошо вписывается в политическую традицию степного мира, где личное имя человека иногда почти исчезало за титулами и почётными обозначениями. Возможно, история сохранила не столько имя этого человека, сколько его положение.

Если эта гипотеза верна хотя бы отчасти, фигура Тыгына приобретает дополнительное измерение. Он предстаёт не просто сильным тойоном, чья биография позднее обросла легендами, а возможным носителем политической традиции, уходящей своими корнями в гораздо более древний мир. К началу XVII века от этой системы могли сохраниться лишь отдельные фрагменты: родовая знать, тойоны, военная иерархия, представления о знатном происхождении и память о прежних формах власти.

Но сохранение титула ещё не означает сохранения государства.
Тыгын Дархан, судя по сохранившейся исторической и эпической памяти, был одним из наиболее влиятельных правителей своего времени. Его власть распространялась далеко за пределы одного небольшого улуса, его имя было известно соседям, а хангаласцы представляли собой серьёзную военную силу. Однако даже самый сильный тойон не мог автоматически превратить личный авторитет в устойчивую надродовую власть.

В этом и заключалась главная проблема политического устройства тогдашней Якутии. Усиление одного центра неизбежно вызывало сопротивление других. Намцы, борогонцы, мегинцы и другие объединения имели собственных лидеров и собственные интересы. Их можно было временно подчинить, заставить признать превосходство сильного соседа или вступить с ними в союз, но гораздо труднее было создать систему, которая продолжала бы существовать независимо от личности самого правителя.

Тыгын мог быть первым среди сильнейших, но этого было недостаточно, чтобы стать якутским каганом. Его власть держалась прежде всего на личном авторитете, военной силе и сложной сети союзов и зависимостей. За пределами этой системы продолжали существовать другие самостоятельные центры. Поэтому после смерти сильного правителя созданное им пространство не обязательно превращалось в устойчивое государство. Оно могло вновь распасться на прежние части.

Именно в таком состоянии Якутия подошла к встрече с русскими. Старая южно-степная система не исчезла полностью, но уже не имела единого центра, способного объединить все волости. Сохранились тойоны, родовые союзы, военные традиции и представления о знатности, однако не существовало общей власти, которая могла бы говорить от имени всех саха и требовать подчинения от всех остальных.

Поэтому русские встретились не с государством Тыгына, которое оставалось лишь завоевать, а с множеством самостоятельных политических сил. Одни из них сопротивлялись пришельцам, другие искали союза с ними против собственных врагов, третьи пытались выждать и сохранить прежнее положение. Дальнейшие события определялись уже не только столкновением русских и якутов, но и сложной системой отношений между самими якутскими родами.

4. Новая власть и старые институты
Русские пришли на Лену не в политическую пустоту. Здесь уже существовала собственная система власти, основанная на родовых объединениях и авторитете тойонов. Поэтому новая администрация не могла просто заменить старый порядок готовой русской системой. Небольшие казачьи отряды физически не могли самостоятельно контролировать огромную территорию и всё её население. Им приходилось опираться на тех людей, которые уже обладали властью и влиянием на местах.

Именно поэтому русское продвижение нельзя представлять как простую замену одних правителей другими. На первых порах новая власть во многом встроилась в существующую структуру. Тойоны сохраняли значение посредников между русской администрацией и населением, участвовали в сборе ясака, отвечали за свои группы и нередко использовали новые отношения в собственных интересах. В то же время их положение постепенно менялось. Если прежде власть тойона основывалась прежде всего на его происхождении, личном авторитете, богатстве и военной силе, то теперь всё большее значение приобретало признание со стороны русского государства.

Так возникла новая система двойной зависимости. Для своих людей тойон по-прежнему оставался местным руководителем, но одновременно сам становился частью более крупной административной структуры. Русская власть постепенно стремилась видеть население не только как совокупность родов, а как множество конкретных плательщиков ясака, однако на практике долго не могла обойтись без родовых механизмов учёта и местных посредников. Ответственность за выплату ясака ещё сохраняла коллективный характер, а тойон продолжал играть важную роль в отношениях между администрацией и своим родом.

Поэтому было бы неправильно говорить, что русская система сразу уничтожила власть местной элиты. Скорее, она начала её перестраивать. Старые лидеры не исчезли, но их положение постепенно стало зависеть от новой власти. Одни сумели приспособиться и укрепить своё влияние, другие вступили в конфликт с русской администрацией, третьи потеряли прежнее значение.

Новый порядок отличался от старых форм зависимости прежде всего тем, что русская власть была постоянной. За ней стоял не далёкий союзник или временный покровитель, а сеть острогов, вооружённых отрядов, приказной документации и государственной системы. Острог становился не просто военной крепостью. Он был одновременно местом хранения припасов, центром сбора ясака, судом, складом, пунктом торговли и символом присутствия власти.

В этом состояло главное отличие новой ситуации. Русские не просто пришли, получили дань и ушли обратно. Их присутствие закреплялось на месте. Острог создавал постоянную точку, вокруг которой постепенно менялась вся система отношений. Тойоны могли вступать в союз с русскими, конфликтовать с ними или использовать их в борьбе с соседями, но игнорировать новый центр силы уже было невозможно.

Для одних родов это означало потерю части прежней самостоятельности. Для других, напротив, появлялась возможность использовать русскую поддержку против старых противников. Поэтому первые десятилетия русского присутствия нельзя описать одной формулой. Здесь одновременно существовали война, сопротивление, переговоры, союзничество, взаимная выгода и предательство. Один и тот же тойон мог в разные периоды быть противником русских, затем вступить с ними в соглашение, а позже вновь оказаться в конфликте.

Именно в этой сложной среде начала складываться новая система управления. Русская администрация постепенно вводила ясак, аманатство и письменный учёт, но при этом была вынуждена пользоваться уже существующими структурами. Старый мир не исчез в момент появления первого казака. Он ещё долго продолжал жить внутри новой государственной системы, постепенно изменяясь вместе с ней.

Отсюда становится понятнее и характер первых столкновений. Русским противостояли не безоружные жители окраины, никогда не сталкивавшиеся с организованным насилием. Саха имели собственную военную традицию, опыт междоусобных войн и вооружённые отряды. Однако у них не было единого командования и общего политического центра, который мог бы объединить все силы в длительной борьбе против общего противника. Это обстоятельство оказалось не менее важным, чем превосходство русских в огнестрельном оружии.

5. Военная сила саха и первые столкновения
Встреча саха с русскими произошла не между безоружным населением и европейской армией, обладавшей абсолютным техническим превосходством. К началу XVII века саха имели собственную развитую военную традицию, сформировавшуюся в условиях постоянных межродовых конфликтов и столкновений с соседними народами.

Боотур был не только героем эпических преданий. За этим образом стояла реальная военная культура. Воины использовали луки, копья, пальмы и другие виды древкового оружия. Значительное место занимало защитное вооружение. Якутский куйах не следует представлять как простую кожаную одежду: этнографические и археологические материалы свидетельствуют о существовании различных видов защитных доспехов, в том числе пластинчатых и комбинированных. За этим стояли развитое кузнечное дело и местная металлургическая традиция. В военном комплексе саха, вероятно, сохранялись и более древние связи со степным миром. Конь также оставался важным средством военной мобильности, хотя условия Центральной Якутии существенно отличались от открытой степи.

Поэтому первые столкновения с казаками нельзя сводить к простой схеме, в которой огнестрельное оружие автоматически решило исход войны. Русские действительно имели пищали и другое огнестрельное оружие, но их преимущество заключалось не только в этом. Не менее важными были дисциплина служилых отрядов, строительство укреплений, возможность получать подкрепления и снабжение, а главное, принадлежность к государству, которое могло снова и снова посылать на север новых людей.

Саха, со своей стороны, хорошо знали местность, умели быстро собирать вооружённые отряды и имели опыт войны. Однако их силы не подчинялись единому командованию. Каждый тойон прежде всего защищал интересы собственного рода и собственных союзников. В условиях междоусобной борьбы появление русских не уничтожило старые конфликты, а во многих случаях стало ещё одним фактором, который разные стороны пытались использовать в своих целях.

Именно поэтому русские отряды нередко оказывались втянутыми в уже существующие противостояния. Одни тойоны видели в них опасных пришельцев и сопротивлялись, другие пытались использовать их против своих врагов, третьи предпочитали временно подчиниться и посмотреть, как будет развиваться ситуация. Граница между сопротивлением и сотрудничеством не была неподвижной. Один и тот же род или его руководитель мог сначала воевать с казаками, затем заключить соглашение, а позднее вновь оказаться в конфликте.

Это обстоятельство особенно важно для понимания первых десятилетий русского присутствия. Несколько десятков казаков сами по себе не могли физически завоевать и удерживать огромную территорию. Их численность была слишком мала. Но эти небольшие отряды были частью более крупной системы и постепенно научились использовать местные противоречия, заключать союзы и опираться на тех тойонов, которые были заинтересованы в сотрудничестве.

Русская власть, в свою очередь, также зависела от местного населения гораздо сильнее, чем это обычно представляется. Казакам требовались проводники, переводчики, продовольствие, сведения о соседних землях и военная поддержка. Без местных союзников продвижение по огромной и малоизвестной территории было бы значительно труднее.

Таким образом, первые столкновения были не просто войной русских против саха. Это была сложная борьба, в которой постепенно возникали новые союзы. Русские могли воевать против одного рода вместе с представителями другого. Якутский тойон мог использовать казачий отряд против старого противника, рассчитывая затем сохранить собственную самостоятельность. Но, вступая в такие отношения, местные лидеры постепенно оказывались внутри новой политической системы.

6. Острог как новый политический центр
Главным инструментом закрепления русской власти стал острог. Его значение не ограничивалось военной функцией. Острог был одновременно укреплением, административным центром, местом хранения запасов, пунктом сбора ясака и торговли. Именно здесь сходились интересы русской администрации и местных жителей.

В прежней системе каждый крупный род имел собственный центр влияния, но не существовало постоянной высшей инстанции, к которой можно было бы обратиться при конфликте с соседями. Русский острог постепенно начал выполнять эту роль. Сюда приходили платить ясак, жаловаться на противников, заключать соглашения, искать поддержки и добиваться решения споров.

В этом и состояло одно из главных преимуществ новой власти. Сильный тойон мог погибнуть, его союз мог распасться, а вчерашние союзники могли перейти на сторону противника. Острог же оставался. Даже если отдельный казачий отряд терпел поражение или уходил дальше, сама система не исчезала. На место погибших и ушедших служилых людей приходили другие. За небольшим гарнизоном стояло государство, способное поддерживать своё присутствие на протяжении многих лет.

Именно постоянство постепенно меняло политическое равновесие. Русская администрация становилась новым центром, с которым приходилось считаться всем местным силам. При этом она не могла просто уничтожить прежнюю систему и заменить её собственной. Для управления огромной территорией нескольких десятков или даже сотен служилых людей было недостаточно.

Поэтому русская власть была вынуждена использовать местных тойонов. Через них собирали ясак, разыскивали беглых, передавали распоряжения, договаривались с населением и решали множество повседневных вопросов. Тойон сохранял авторитет внутри своего рода, но теперь его положение всё сильнее зависело и от отношений с русской администрацией.

Так постепенно возникала двойная система. С одной стороны, государство стремилось вести учёт населения, определять плательщиков ясака, строить остроги, использовать аманатов и распространять прямое административное управление. С другой стороны, на практике оно ещё долго зависело от родовой организации общества.

Без тойонов сбор ясака мог превратиться в бесконечную цепь вооружённых экспедиций. Но постоянная война была невыгодна никому. Русской администрации требовалась пушнина, а не полностью разорённая и обезлюдевшая территория. Местным родам, в свою очередь, было важно сохранить людей, хозяйство и хотя бы часть прежней самостоятельности. Поэтому вместо непрерывной войны постепенно складывалась система соглашений и компромиссов.

Это не означает, что отношения были мирными или равноправными. За русской администрацией стояла вооружённая сила, а отказ от ясака или открытое сопротивление могли вызвать карательный поход. Аманатство также оставалось важным инструментом давления. Однако между открытой войной и полным подчинением существовало множество промежуточных форм: переговоры, временные соглашения, союзы против соседей, взаимные обязательства и попытки использовать новую власть в собственных интересах.

Именно здесь начинает меняться положение тойона. Русская администрация не уничтожила местную элиту, но постепенно изменила источник её легитимности. Раньше влияние сильного человека зависело от его рода, богатства, военной силы и способности удерживать союзников. Теперь важным становилось ещё и признание со стороны русского государства. Поддержка воеводы или приказчика могла укрепить положение одного тойона в борьбе с другим, а конфликт с администрацией, напротив, подорвать его власть.

Так старые институты не исчезли, а начали работать внутри новой системы. Родовая организация продолжала существовать, но рядом с ней появился письменный учёт. Тойоны сохраняли значение посредников, однако теперь над ними стояла администрация. Ясак по-прежнему во многом собирался через местные структуры, но постепенно превращался в государственную повинность с фиксированными правилами и отчётностью.

Переход от прежних отношений с внешними политическими центрами к русской системе нельзя представлять слишком прямолинейно. Мы не располагаем основанием рисовать единую и неизменную «степную систему», одинаково действовавшую во все времена и на всех северных окраинах. Но сама разница между ситуацией до прихода русских и после него очевидна: новая власть принесла постоянное административное присутствие, остроги, ясачные книги и регулярный государственный учёт.

В то же время этот переход не был завершён сразу. Государство стремилось видеть конкретного плательщика и закрепить его в системе учёта, однако на практике долго сталкивалось с миграциями, смертностью, бегством и сохранением коллективной ответственности. Человек мог умереть, уйти на новое место или скрыться от повинности, но продолжать числиться в ясачных книгах. Так возникали недоимки и своеобразные «мёртвые души» задолго до того, как это выражение стало литературным образом.

Поэтому русский ясак нельзя описывать ни как полностью прямой сбор налога с каждого отдельного человека, ни как простое продолжение старой родовой дани. В XVII веке старая и новая системы ещё существовали одновременно. Государство постепенно вводило собственные механизмы контроля, но было вынуждено пользоваться местными институтами, без которых управление огромной территорией оставалось невозможным.

Продолжаю от первых контактов к конкретным событиям. Здесь я объединяю Пянду, Бекетова, осаду 1634 года и восстание 1642 года, но стараюсь не повторять после каждого эпизода уже сказанное о раздробленности и постепенном закреплении русской власти.

7. Первые контакты: загадка Пянды
История русского появления на Лене начинается раньше основания Ленского острога. Уже около 1618 года русские промышленные люди собирали сведения о большой реке, находившейся далеко к востоку. Согласно исследованиям С. А. Токарева и материалам по истории освоения Сибири, отряд Семёна Васильева в бассейне Нижней Тунгуски захватил тунгуса по имени Илтик. Сам он на Лене не бывал, но рассказывал о большой реке, которую русские передали как Лин-реку. Возможно, это название связано с якутским словом «илин» — восток. Восточная река. В таком случае речь могла идти не о собственном названии реки, а просто о далёкой реке на востоке.

Первое масштабное проникновение русских к Лене традиционно связывают с именем Пантелея Пянды. Однако его фигура остаётся почти легендарной. Собственных записок Пянды не сохранилось, маршрут экспедиции восстанавливается по значительно более поздним свидетельствам, а многие детали похода до сих пор вызывают вопросы.

В 1970-х годах историк Б. П. Полевой обнаружил документ 1643 года, в котором упоминается «промышленный человек Пантелей Демидов Пянда», находившийся в Якутске и занявший деньги у енисейского казака. Возникает странная хронология: предполагаемое начало похода около 1619 года, появление на Лене в начале 1620-х годов, затем почти двадцатилетнее молчание источников и только в 1643 году новое документальное упоминание Пянды уже в Якутске.

Согласно классической реконструкции, Пянда с отрядом примерно из сорока человек несколько лет двигался по Нижней Тунгуске, достиг Лены, спустился далеко вниз по реке, затем повернул обратно, вышел к Ангаре и вернулся в районы русского освоения. Получается огромный маршрут протяжённостью более восьми тысяч километров. При этом наиболее трудным участком назван именно Нижняя Тунгуска: продвижение по совершенно неизвестной реке заняло несколько лет, а последующая часть путешествия была пройдена значительно быстрее.

Почему традиционная версия вызывает сомнения
1. Скорость передвижения
2300 километров за три года — это примерно 2 километра в день. Крайне медленно даже для пешего передвижения с грузом, а для речного пути — нереалистично медленно. При этом 6000+ километров за один год — это уже около 17 километров в день. Для речного сплава вниз по течению это возможно, но для движения против течения (а Пянда шёл волоком, потом тащил речное судно вверх по Лене) — это уже на пределе физических возможностей.

2. Логистика
Речь идёт не о туристическом походе. Пянда вёл отряд. Нужно было:
• тащить лодки против течения (бечева, гребля);
• делать волоки (перетаскивать лодки и груз по суше);
• охотиться и ловить рыбу для пропитания;
• зимовать (в Сибири это минимум 5–6 месяцев простоя).

При таком раскладе заявленные скорости выглядят нереалистично. Само по себе это не делает традиционную версию невозможной, но источников, позволяющих восстановить путь Пянды день за днём, у нас нет. Позднейшая реконструкция во многом основана на свидетельствах, записанных через значительное время после предполагаемых событий.

Традиционная реконструкция предполагает, что Пянда провёл около трёх лет на Нижней Тунгуске, прежде чем вышел на Лену. Однако эта версия вызывает серьёзные сомнения. Нижняя Тунгуска — глухой таёжный район с крайне редким населением. Даже сегодня там практически нет постоянных поселений. Торговый отряд не имел бы никаких причин задерживаться там так долго: пушной промысел в этом районе ограничен, а торговых партнёров крайне мало. Гораздо логичнее предположить, что Пянда либо быстро прошёл Тунгуску транзитом, либо вообще вышел на Лену другим путём. В таком случае его появление в центре якутских земель могло произойти значительно раньше, чем принято считать.
И здесь возникает любопытное совпадение с якутскими преданиями.
В статье доктора исторических наук В. Н. Иванова, опубликованной в журнале «Чолбон» в 2010 году, упоминается предание о русских людях, попавших в плен к Тыгыну Дархану. Согласно этой версии, чужаки провели у якутов три года, работали у тойона, а затем были отпущены или сумели уйти вверх по реке на лодке.

Совпадение срока выглядит интересно. В русской реконструкции речь идёт о трёхлетнем походе, а в якутском предании — о трёх годах пребывания русских в плену. Конечно, одного совпадения недостаточно, чтобы считать оба рассказа описанием одного и того же события, но и полностью игнорировать его было бы неправильно.

Если предположить, что отряд Пянды действительно достиг Центральной Якутии и столкнулся здесь с людьми Тыгына, возможны разные варианты развития событий. Часть отряда могла погибнуть в столкновениях с местным населением, часть — от болезней, голода и лишений. Люди могли разделиться и уйти разными путями. Предание о двух русских, уходящих вверх по реке, вполне может относиться не ко всему первоначальному отряду, а лишь к нескольким уцелевшим участникам.

Поэтому народное предание не следует понимать буквально как сообщение о том, что из сорока человек выжили только двое. Народная память обычно сохраняет не полный список участников и не точную последовательность событий, а саму историческую ситуацию. Русские пришли. Они оказались во власти Тыгына. Несколько лет жили среди якутов. Затем часть из них ушла.

Если это предание действительно связано с людьми Пянды, история первого русского появления на Лене выглядит иначе. Перед нами уже не беспрепятственное путешествие первооткрывателя через всю Центральную Якутию, а возможный первый серьёзный контакт двух миров, закончившийся столкновением, пленом и исчезновением большей части участников из последующей исторической памяти.

Это остаётся гипотезой, а не установленным фактом. Однако она заслуживает отдельного рассмотрения. Не потому, что якутское предание автоматически достовернее русской реконструкции, а потому, что совпадение двух совершенно разных исторических традиций слишком интересно, чтобы просто пройти мимо него.

Есть и ещё одно обстоятельство. Если бы сорок вооружённых русских промышленников действительно спокойно прошли через Центральную Якутию почти за десять лет до Бекетова, можно было бы ожидать, что последующим русским отрядам уже были известны маршрут, местные политические центры и характер отношений с населением. Однако в 1630-е годы продвижение на Лену вновь выглядит как движение в недостаточно изученное и опасное пространство. Возможно, сведения о походе Пянды просто не дошли до русской администрации. А возможно, этот опыт оказался настолько неудачным, что не создал устойчивого русского присутствия в регионе.

После истории Пянды в источниках возникает длительный разрыв. Устойчивое русское присутствие на Средней Лене начинается уже с последующих казачьих экспедиций. Здесь ситуация меняется принципиально. Теперь речь идёт не об одиночной группе промышленников, случайно оказавшихся в неизвестной стране. Начинается более систематическое продвижение служилых людей, за которым всё отчётливее просматриваются интересы государства.

Главной целью оставалась пушнина, прежде всего соболь. Но Лена теперь превращалась не просто в неизвестную реку, по которой двигались отдельные первопроходцы. Территорию предстояло включить в систему ясачного сбора и государственного контроля. Начинался переход от разведки и случайных походов к строительству опорных пунктов и постепенному закреплению постоянной власти.

Показательно, что после похода Пянды русские не предпринимали активных попыток закрепиться на Лене в течение почти восьми лет. Эта пауза вряд ли была случайной. Отчёт Пянды, даже если он существовал только в устной форме, должен был дать русским властям представление о масштабах якутского населения, его оседлости и военной организации. Стало очевидно, что Лена — это не пустынные северные реки, где достаточно поставить зимовье и собрать ясак с разрозненных кочевых групп. Здесь требовался гарнизон, укрепление и продуманная политика. Именно поэтому экспедиция Бекетова в 30-е годы XVII века была организована на принципиально ином уровне: она имела государственный статус, строила острог и вступала в переговоры с тойонами, а не просто пыталась силой подчинить население.

8. Ленский острог и первые восстания
Одним из первых (1631 год) серьёзных столкновений стала борьба русских отрядов с хангаласскими якутами, связанными с сыновьями Тыгына Дархана. В традиционном изложении именно здесь особенно подчёркивается преимущество русских в огнестрельном оружии. Однако пищаль XVII века не была волшебным оружием, автоматически превращавшим небольшой отряд в непобедимую армию. Она зависела от погоды, требовала пороха, ухода и времени на перезарядку. Небольшому русскому отряду всё равно было опасно столкновение с численно превосходящим противником.

Реальное преимущество возникало при сочетании нескольких факторов: огнестрельного оружия, укреплений и союзов с частью местного населения. Именно эта комбинация постепенно стала основой русского продвижения.

Осенью 1632 года отряд Петра Бекетова заложил Ленский острог. Это событие стало переломным не потому, что в один момент вся Якутия оказалась покорённой. Изменился сам характер русского присутствия. До этого отдельный отряд мог появиться, собрать ясак, вступить в конфликт и затем уйти. Острог означал, что русские остаются.

Он был одновременно укреплением, складом оружия и припасов, местом сбора ясака и административным центром. Для местных тойонов появился новый постоянный участник политической жизни. Его уже нельзя было просто переждать, пока он уйдёт вниз по реке. С ним приходилось либо воевать, либо договариваться, либо искать в нём союзника против собственных противников.

Одним из наиболее опасных моментов для русского присутствия стала осада острога в 1634 году. Однако именно здесь необходимо осторожно обращаться с цифрами. В позднейших пересказах легко появляются удобные формулы: несколько десятков казаков против тысячи или нескольких тысяч якутских воинов. Такие числа нельзя автоматически принимать как точную математику. Документы XVII века нередко используют округлённые цифры, особенно когда речь идёт о противнике.

Поэтому важнее не спорить о каждом числе, а понимать характер события. Русский острог оказался в серьёзной осаде. Местные силы смогли организовать сопротивление, а русские сумели удержать укрепление. Но на этом борьба не закончилась. Уже сам факт последующих восстаний показывает, что удержание острога не означало окончательного подчинения всей территории.

Ещё более крупным выступлением стало восстание 1642 года, в котором участвовали представители нескольких крупных объединений. И здесь позднейшие пересказы часто создают слишком простую картину: две тысячи якутов против нескольких десятков казаков или, в другой версии, те же две тысячи против шестисот русских.

Проблема состоит в том, что такие цифры могут относиться к разным вещам. Численность всего русского служилого контингента в Якутском уезде и количество людей, реально участвовавших в конкретной операции, — не одно и то же. То же самое относится к числу всех потенциальных участников восстания и количеству вооружённых людей, одновременно находившихся у стен одного укрепления.

Судя по характеру событий, восстание не обязательно представляло собой единую армию, собравшуюся в одном месте для генерального сражения. Скорее различные группы объединялись, создавали укрепления, блокировали русские пункты и нападали в разных местах, а тойоны пытались координировать свои действия. Русская администрация, в свою очередь, стремилась не допустить соединения этих сил.

Именно здесь особенно хорошо видно, что важнейшим оружием русских была не только пищаль. Небольшое число служилых людей не могло физически контролировать территорию, населённую десятками тысяч человек. Удержание власти строилось на сочетании нескольких механизмов: острогов, ясака, аманатства, соглашений с частью тойонов, использования старых межродовых конфликтов и постепенного превращения русской администрации в инстанцию, к которой обращались при спорах.

Русские не встретили единое государство с общей армией и единым командованием. Перед ними находилось множество самостоятельных политических сил. Одни сопротивлялись, другие выжидали, третьи искали союзников против собственных противников. Поэтому борьба за Ленский край развивалась не по одной прямой линии. Каждое новое столкновение меняло систему отношений, а вчерашний противник мог стать временным союзником.

В XVII веке не существовало одного дня, после которого можно было бы сказать: именно теперь Якутия окончательно покорена. За событиями 1634 года последовало восстание 1642 года, а затем новые конфликты и локальные столкновения. Нападения на зимовья, отказы платить ясак, борьба вокруг аманатов и конфликты с отдельными представителями администрации продолжались ещё долго.

Поэтому реальная последовательность событий выглядела гораздо сложнее привычной схемы. Русская власть закреплялась в отдельных опорных пунктах, начинала собирать ясак, вмешивалась в местные конфликты, заключала соглашения с одними тойонами и воевала с другими. Постепенно она расширяла своё присутствие, но это расширение происходило неравномерно и сопровождалось постоянным сопротивлением.

Именно в этот период особенно наглядно проявилась ещё одна сторона ранней истории русского продвижения: сами русские отряды вовсе не представляли собой единую силу. Енисейцы, мангазейцы, тобольцы и томичи могли соперничать друг с другом за ясак, пушнину и контроль над новыми землями. Иногда их конфликты становились не менее ожесточёнными, чем столкновения с местным населением.

9. Русские отряды и якутские союзники
Первые десятилетия русского присутствия на Лене были сложнее, чем это может показаться, если смотреть на них только как на противостояние русских и якутов. Сюда одновременно приходили служилые люди из разных сибирских городов — Енисейска, Мангазеи, Тобольска, Томска. Эти отряды не всегда действовали как части единой системы. Они соперничали за новые земли, ясачных людей, пушнину и торговые пути, могли вмешиваться в действия друг друга и вступать в прямые конфликты.

В 1632 году тобольские власти отправили на Лену отряд Степана Корытова. Путь оказался тяжёлым: на Чоне разбилось судно, были испорчены порох и хлебные запасы. Тем не менее отряд продолжил движение через Вилюй к Лене. Затем люди разделились. Сидоров остался собирать ясак с тунгусов, а Корытов направился вверх по Лене, затем на Алдан и Амгу. Здесь его люди впервые непосредственно столкнулись с якутскими улусами. По источникам, Корытов напал на бетюнцев, силой взял аманатов, а затем собирал ясак с князцов Камыка, Ичея, Нарыкана и жителей Магасова улуса.

Однако продвижение Корытова не было беспрепятственным. Его действия вызвали ответ батурусцев. Среди людей, оказавшихся в центре этих событий, находился вождь хатылинских родов Очей Табутаев, будущий участник и один из руководителей восстания 1642 года. Батурусцы разгромили отряд Корытова. Этот эпизод произошёл ещё до известных событий 1634 и 1642 годов и хорошо показывает характер ранних столкновений: вооружённый отряд мог прийти в новый улус, взять аманатов и собрать ясак, но затем сам оказаться объектом организованного сопротивления.

Сам Корытов также оказался вовлечён в конфликты уже с другими русскими служилыми людьми. Позднее его отряд захватывал русских, отнимал суда и фактически принуждал людей идти вместе с ним. В 1633 году корытовцы вступили в вооружённое столкновение с людьми Ленского острога, убили и ранили нескольких противников, но в конце концов сам Корытов и его люди были захвачены енисейскими служилыми и отправлены сначала в Ленский острог, а затем в Енисейск.

Так складывалась весьма необычная картина. Русские отряды соперничали между собой: разные группы служилых людей самостоятельно собирали ясак там, куда ещё не распространилась власть Ленского острога, а якутские роды занимали разные позиции. Одни сопротивлялись, другие вступали в соглашения, третьи использовали русских в борьбе с соседями, а затем сами могли оказаться среди их противников. На этом фоне особенно заметна фигура Очея Табутаева: сначала батурусский тойон, участвующий в разгроме отряда Корытова, затем один из участников борьбы 1642 года и, после поражения восстания, человек, погибший в русском остроге как один из руководителей сопротивления.

Особенно наглядно механизм русско-якутских союзов проявился в истории томского отряда Дмитрия Копылова. В 1636 году на Лену пришли 54 томских казака под его командованием. Год спустя Копылов двинулся на Алдан и укрепился в Бутальском зимовье, где начал собирать ясак с якутов Накарского рода. Но томичи были далеко не единственной русской силой, действовавшей в этом районе. Между енисейскими, мангазейскими, томскими и другими служилыми людьми шла борьба за ясачных людей и пушнину, а местные конфликты быстро становились частью этого соперничества.

Якутские князцы, в свою очередь, вовсе не обязательно обращались к русским потому, что хотели добровольно подчиниться новой власти. Нередко им требовалась военная поддержка в борьбе с собственными противниками. Именно так поступил нюректейский князец Тетко Киринеев. Не получив помощи в Ленском остроге, в 1638 году он вместе с мегинским князцем Оргуем обратился к Копылову. Они обещали платить ясак, но одновременно просили помочь им против сыланских якутов, с которыми вели войну из-за нападений, угона скота и убийств людей.

Копылов согласился. В поход отправились всего двадцать казаков, но вместе с ними выступило около 220 якутских воинов — нюректейцев и мегинцев. Таким образом, русское ядро отряда составляло лишь небольшую часть всей военной силы. Поход закончился разгромом сыланских и батулинских противников. Были убиты представители местной знати, захвачены женщины и дети, угнаны около 300 голов рогатого скота и примерно столько же лошадей.

Однако вскоре тот же механизм союзов обернулся против самих томичей. В 1639 году енисейский служилый человек Парфен Ходырев двинулся вслед за Копыловым, защищая уже интересы своего воеводства. Перед этим он вместе с сыланскими якутами разгромил людей мегинского князца Оргуя, а затем напал на владения кангаласского князца Кутемида. Когда Ходырев настиг возвращавшийся отряд Копылова, на стороне томичей находились накарские якуты, сопровождавшие казаков с захваченными мехами и скотом. В столкновении люди Ходырева убили около тридцати накарских воинов и отняли их лошадей.

Дальнейшие события выглядят почти невероятно. Ходырев предложил своим якутским союзникам перебить оставшихся томских казаков и через толмача передал соответствующее распоряжение. Но якуты отказались. Более того, собственные служилые люди Ходырева сочли такую практику опасной: если русские начнут постоянно использовать якутов для убийства других русских, завтра те же самые союзы могут обратиться против них самих. Этот эпизод хорошо показывает, насколько непрочной и противоречивой была русская власть на Лене в 1630-е годы.

Якуты в этих событиях были не пассивной массой, над которой действовали русские отряды. Они обладали собственными вооружёнными силами, собственными интересами и собственной политической логикой. Русским требовались местные союзники, проводники и воины, а якутские тойоны могли рассчитывать с помощью русской силы решить старые конфликты. Такая взаимная выгода и позволяла нескольким десяткам казаков участвовать в войнах, где с обеих сторон действовали уже сотни местных воинов.

Но для населения цена этой борьбы была высокой. Одни и те же люди могли оказаться между несколькими русскими отрядами, каждый из которых претендовал на сбор ясака. Их втягивали в войны между соседними родами, они теряли скот и людей, а часть пушнины, собиравшейся якобы для государства, вообще не доходила до казны. При слабом контроле служилые люди использовали походы и для личного обогащения, привозили собственные товары, скупали пушнину и нередко действовали в интересах не только государства, но и самих себя.

Ситуация начала меняться после 1641 года, когда на Лену прибыли первые якутские воеводы. Управление постепенно переходило от разрозненных и конкурирующих отрядов к более единой административной системе. Это не означало прекращения конфликтов, но именно с этого времени русская власть всё заметнее превращалась из совокупности отдельных вооружённых групп в постоянный государственный аппарат.

10. Как был устроен сбор ясака
Ясак обычно определяется просто как дань или налоговая повинность, которую местное население должно было выплачивать государству. Формально это верно, но реальная система была сложнее. Для якутов ясак означал включение в новую систему обязательств, однако одновременно открывал доступ к торговым связям, ярмаркам и новым товарам. Через русских служилых людей и купцов в регион поступали железные изделия, ткани, котлы, хлеб и другие товары, а пушнина становилась не только объектом государственного сбора, но и важнейшим средством обмена.

Это, конечно, не делает ясак добровольной платой. За отказом могли последовать вооружённое давление, карательный поход или взятие аманатов. Однако государству было невыгодно полностью разорять ясачное население. Если отобрать у охотника всё добытое, на следующий год он просто не сможет продолжать промысел. Поэтому долговременный сбор пушнины требовал сохранения самого хозяйства, которое эту пушнину производило.

Именно поэтому система держалась не только на прямом насилии. Важную роль играли соглашения с местной знатью, аманатство как средство давления и сохранение возможности продолжать собственный промысел. Государству требовалась установленная норма, тогда как остальная часть добычи могла оставаться в распоряжении семьи или рода. Её использовали для торговли, обмена, подарков и накопления. Частная торговля существовала параллельно с государственным сбором, а пушнина после выплаты ясака не исчезала полностью из хозяйственной жизни населения.

При этом государство далеко не всегда обладало полной информацией о реальном богатстве своих новых подданных. Чиновник был заинтересован прежде всего в получении установленной нормы, а сами якуты, естественно, не стремились подробно рассказывать о количестве своего имущества и запасов. Между государством и местным обществом возникала постоянная игра: администрация пыталась учитывать и контролировать население, а население сохраняло значительную часть своей внутренней жизни за пределами этого учёта.

В Якутии сбор ясака ещё долго сохранял родовой характер. Ответственность лежала не только на отдельном охотнике, но и на родовой группе, а важнейшим посредником оставался тойон. Он распределял нагрузку внутри улуса и отвечал перед русской администрацией за выполнение обязательств. Поэтому один тойон мог представлять десятки сородичей, тогда как государственная отчётность постепенно пыталась превратить сложную родовую структуру в более понятную для администрации систему ясачных людей.

Восстания и вооруженные выступления местного населения в Якутии в XVII веке были во многом связаны с попыткой проведения переписью населения и переходом к новому учету для сбора ясака. Как уже выше говорили, изначально ясак собирался с родов целиком через местных князцов (тойонов), которые сами распределяли нагрузку. Когда царская администрация (например, воевода Петр Головин в 1642 году) попыталась провести переписи ясачных людей и их имущества, якуты подняли восстание.

Именно здесь особенно хорошо видно, как старый порядок продолжал существовать внутри нового. Русская администрация стремилась к учёту и контролю, но ещё долго не могла обойтись без тойонов и родовых механизмов. Поэтому история ясака — это не только история налога и принуждения. Это история постепенного столкновения двух способов организации общества, которые в течение долгого времени были вынуждены приспосабливаться друг к другу.

11. Ясак как часть новой экономики
Однако ясак был только одной частью более сложной системы. После выполнения обязательства перед государством жизнь местного общества не останавливалась. Пушнина оставалась важнейшим товаром, за который можно было получить железо, ткани, котлы, инструменты, хлеб и другие товары, не производившиеся в достаточном количестве внутри традиционного хозяйства.

Поэтому было бы неправильно представлять русское продвижение исключительно как одностороннее изъятие ресурсов. Система, безусловно, строилась на принуждении: государство устанавливало обязательный ясак и при необходимости могло применять силу. Но одновременно вокруг этого обязательства формировался огромный торговый мир.

Соболь постепенно превращался почти в универсальное средство расчёта. После выплаты установленной нормы оставшаяся пушнина могла использоваться для торговли, обмена, подарков и накопления. Богатые тойоны и удачливые промысловики получали возможность приобретать товары, которые повышали их хозяйственные возможности и социальный статус. Одновременно усиливалось имущественное расслоение. Те, кто имел больше скота, работников и торговых связей, получали преимущества перед менее состоятельными сородичами.

Через торговые связи в Якутии распространялись железные котлы и утварь, топоры и другие инструменты, ткани, мука, крупы, украшения и различные металлические изделия. Эти товары не просто дополняли прежний образ жизни, а постепенно меняли хозяйственные возможности и структуру потребления. В то же время государство стремилось ограничивать доступ местного населения к стратегически важным товарам, прежде всего к огнестрельному оружию и боеприпасам, хотя полностью остановить нелегальную торговлю было трудно. Существовала также система государева жалованья и поощрений, когда при сдаче ясака выдавались бисер, ножи, ткани и другие товары. Поэтому сама процедура не сводилась к простому изъятию пушнины.

В результате складывалась двойственная система. Государство требовало установленную норму и стремилось контролировать население через ясачные книги. Но за пределами этой нормы продолжала существовать собственная экономика улусов. Человек должен был выполнить обязательство перед властью, однако оставшаяся часть его хозяйственной деятельности оставалась пространством для торговли и накопления.

Именно поэтому ясак нельзя описать ни как добровольный обмен, ни как механическое ограбление, при котором государство забирало всё. Это была система принуждения, встроенная в расширяющуюся торговую экономику. Государству было важно получить пушнину сегодня, но ещё важнее — сохранить возможность получать её и в следующем году. Полностью разорённое население переставало быть источником дохода и превращалась в бунтующую силу.

Особенно интересной была экономическая связь между якутами и тунгусами. Саха, занимавшиеся прежде всего скотоводством, не всегда были заинтересованы в длительной таёжной охоте, тогда как тунгусские охотники нуждались в продуктах скотоводческого хозяйства, одежде и металлических изделиях. На этой основе развивалась система поднайма и долговых отношений. Богатые якуты могли снабжать охотников скотом, продуктами, одеждой и железными изделиями, а затем получать пушнину в счёт долга.

Такие отношения нельзя идеализировать. Возможность устанавливать цену на товары давала богатым поставщикам серьёзное преимущество, и охотники могли надолго попадать в экономическую зависимость. Но одновременно эта система связывала разные хозяйственные миры и позволяла обеспечивать как государственные ясачные обязательства, так и частную торговлю.

Поэтому после прихода русских Якутия не просто стала источником пушнины для государства. Она оказалась включена в гораздо более широкий рынок. Старые формы хозяйства не исчезли, но начали работать в новых условиях. Скотовод, охотник, тойон, русский купец и государственный служилый человек становились участниками одной экономической системы, хотя занимали в ней совершенно разное положение.

Здесь особенно важно избежать двух противоположных крайностей. С одной стороны, нельзя изображать XVII–XVIII века как эпоху всеобщего благополучия, принесённого торговлей. Насилие, злоупотребления, недоимки и произвол администрации были реальностью. С другой стороны, столь же неверно представлять всё местное население исключительно как беспомощных жертв. Среди саха были люди, которые активно использовали новые торговые возможности, богатели, расширяли хозяйства и сами становились важными посредниками между государством, торговцами и населением.

Реальные масштабы ясака также не всегда совпадают с позднейшими представлениями о якобы непосильных сотнях тысяч шкурок, которые государство будто бы изымало непосредственно у каждого человека. В приведённых в источнике данных говорится, что в 1700 году в тридцати пяти волостях Якутского уезда числилось 9205 плательщиков — столько составляло мужское население. Общий сбор ясака в этих землях насчитывал около 7,6 тысячи соболей и порядка 6 тысяч лисиц — около полтора шкурок на одного плательщика. При этом индивидуальный оклад, согласно тем же источникам, обычно колебался от одной до пяти соболиных шкурок, хотя для крупных хозяйств и представителей знати эта цифра могла быть куда значительнее. Встречающиеся в документах большие числа нередко относились не к прямому сбору ясака, а ко всему объему пушнины, включая ту, что была добыта через торговлю и сдана промысловиками.

Это не отменяет тяжести ясачной системы. Даже сравнительно небольшая норма могла стать серьёзной проблемой в неудачный год, особенно если к ней добавлялись недоимки, повторные поборы, дорожные повинности или злоупотребления местной администрации. Именно здесь и возникало главное противоречие всей системы. Государство нуждалось в местном посреднике, чтобы собирать ясак, но тот же посредник мог оказаться между требованиями власти и интересами собственного улуса.

12. Бээкээн кинээс: когда князец становился защитником
Одним из наиболее ярких образов такого конфликта является Бээкээн кинээс, князь I Бордонского наслега на территории нынешнего Сунтарского улуса. Его история находится на границе документальной памяти и фольклорной традиции, поэтому отдельные детали требуют осторожного отношения. Но сам сюжет хорошо показывает внутреннюю логику отношений между местной властью и государством.

Согласно преданию, Бээкээн получил власть и княжеский кортик — по наследству от своего старшего брата, судьи Ивана, которого якутская традиция называет Джюл Уйбааном. Став главой наслега, он оказался в положении, знакомом многим местным князцам: государство требовало выполнения ясачных обязательств, а ответственность за их сбор во многом ложилась на местную знать.

Особенно тяжёлым становился вопрос недоимок. Если установленный ясак не удавалось собрать полностью, отвечать за это мог князец. По приведённому в источнике материалу, местных руководителей вызывали в Якутск и могли подвергать телесным наказаниям. В народной памяти Бээкээн оказался человеком, который попытался поставить предел подобной практике.

Согласно преданию, он предлагал заменить пушной ясак денежным платежом. В этом заключается важная особенность его позиции. Бээкээн не выступал против существования самой государственной власти и не призывал просто отказаться от любых обязательств. Его конфликт был связан с формой и тяжестью повинностей, а также с действиями местной администрации. Для своих людей он становился защитником — крепкой опорой и надёжным щитом.

В какой-то момент конфликт, согласно преданию, перерос в открытое противостояние. После очередной ссоры с вилюйским исправником Бээкээн собрал около сорока человек и отправился на запад, намереваясь добраться до Москвы и лично обратиться к царю.

Этот сюжет сам по себе чрезвычайно важен. В сознании местного населения русская власть уже перестала быть чем-то совершенно чужим и непонятным. Напротив, внутри новой системы возникало представление об её иерархии. Воевода или исправник не являлся последней инстанцией. Над ним существовал царь, к которому, по крайней мере в представлении народа, можно было обратиться за справедливостью.

До столицы Бээкээну, согласно преданию, не удалось добраться. Его отряд столкнулся с вооружёнными людьми царской власти, потерпел поражение и ушёл в сторону Енисея, в Туруханский край. Там князец умер. Часть его спутников позднее вернулась на родину, на Вилюй, другие остались на Енисее. С ними связывают происхождение особой группы туруханских, или шарохинских, якутов, сохранивших язык и культурную память вдали от основной территории расселения саха.

История Бээкээна была записана фольклористами и представлена, в частности, в сборнике Ивана Березкина «Древние якутские рассказы и легенды» 1977 года. Поэтому точный маршрут, обстоятельства столкновения, численность его людей и детали гибели нельзя автоматически воспринимать как архивную хронику. Однако даже после отделения возможных фольклорных дополнений историческое значение этого сюжета сохраняется.

Бээкээн хорошо показывает противоречивое положение местного князца. Государству он был нужен как посредник и организатор сбора повинностей. Однако, не будучи назначенным сверху чиновником, он оказался между молотом и наковальней: государственные требования неумолимо бились о суровую реальность жизни простого народа. До тех пор, пока интересы державной администрации, местной знати и самого улуса удавалось гармонично сплести воедино, система функционировала. Но стоило требованиям стать непосильными, как тот же самый Бээкээн, вчерашний сборщик податей, мог обернуться защитником своего народа, возглавив его отчаянное сопротивление.

Поэтому жалобы, недоимки, бегство и восстания не были признаками того, что русская система вообще не работала. Скорее они показывают пределы её возможностей. Власть держалась не на абсолютном контроле, а на постоянном поиске компромисса между государственными интересами, возможностями населения и влиянием местной элиты. Когда этот компромисс нарушался, возникал конфликт.

И здесь становится особенно заметна важная перемена, произошедшая после прихода русских. Раньше межродовой конфликт часто решался силой, ответным набегом или созданием временного союза. Теперь появился ещё один путь — жалоба новой верховной власти. Якуты начали обращаться к воеводам не только как к завоевателям, но и как к арбитрам в собственных спорах. Это не означало доверия или любви к новой администрации. Просто русский острог постепенно становился инстанцией, способной вмешиваться в конфликт и принимать решение, обязательное для разных сторон.

Так постепенно менялось само отношение к власти. Русское государство сначала пришло на Лену как внешняя вооружённая сила. Затем оно стало сборщиком ясака и строителем острогов. Но со временем оно превратилось ещё и в постоянный политический центр, к которому обращались за поддержкой, защитой или разрешением конфликтов.

Именно отсюда начинается следующий этап истории: борьба местных обществ уже не только против новой власти, но и внутри неё. Жалобы на казаков и воевод, доносы друг на друга, попытки использовать государственный аппарат против соседнего рода и постепенное превращение местной знати в часть административной системы. Здесь процесс присоединения перестаёт быть просто историей завоевания и становится историей того, как саха сами начали осваивать и использовать новую систему власти.

13. Хозяйство, торговля и новая социальная иерархия
История ясака не заканчивается на его сборе. Выполнив обязательство перед государством, человек оставался участником собственной хозяйственной системы, где пушнина продолжала быть важнейшим товаром. Именно здесь особенно заметно, как постепенно менялась структура якутского общества.

Часть местной знати и наиболее состоятельных хозяйственников сумела использовать новые условия в своих интересах. Пушнина открывала доступ к торговле, а торговля — к железным изделиям, тканям, хлебу, украшениям и другим товарам. Одновременно богатые люди получали возможность кредитовать и снабжать менее состоятельных сородичей, расширяя собственное влияние.

Особенно интересными были отношения между саха и тунгусскими охотниками. Скотоводческое хозяйство давало им продукты питания, лошадей, одежду и изделия местных кузнецов. Тунгусы, лучше приспособленные к длительной охоте в тайге, добывали пушнину. На этой основе возникала система поднайма и долговых отношений: состоятельные якуты снабжали охотников необходимыми товарами, а те возвращали долг добытой пушниной.

Такая система была выгодна не всем одинаково. Тот, кто выдавал товар в долг и устанавливал его цену, получал серьёзное преимущество. Охотник мог оказаться в длительной экономической зависимости, а значительная часть прибыли от торговли пушниной концентрировалась у богатых тойонов, торговцев и других посредников. Но одновременно эта система связывала между собой разные хозяйственные миры и обеспечивала движение товаров между тайгой и скотоводческими районами.

Поэтому включение Якутии в русское государство сопровождалось не только усилением внешнего контроля, но и расширением экономических возможностей. Родовая организация не исчезла. Напротив, именно через неё на первых порах во многом осуществлялись отношения с государством. Однако постепенно внутри общества усиливалось имущественное расслоение. Тойон, контролировавший сбор ясака, торговые связи и доступ к дефицитным товарам, получал преимущества, которых не имел обычный член рода.

Именно в этой среде постепенно складывался новый тип местной элиты. Её положение определялось уже не только происхождением, количеством родственников или военной силой. Всё большее значение приобретали торговые связи, отношения с администрацией, способность выполнять государственные заказы и распоряжаться большими хозяйственными ресурсами.

14. Гоньба и государственные подряды
Ещё одним важным направлением стало участие якутов в обеспечении транспортных путей. Огромные расстояния Восточной Сибири делали перевозку грузов чрезвычайно сложным и дорогостоящим делом. Государству, купцам и экспедициям требовались лошади, проводники, продовольствие и люди, хорошо знавшие местность.

Подводная гоньба была государственной обязанностью, но одновременно становилась и источником дохода для тех, кто обладал необходимыми ресурсами. За предоставление транспорта выплачивались прогонные деньги. В приведённых материалах говорится, что оплата зависела от расстояния, а крупные перевозчики могли вести сразу несколько лошадей и получать значительные суммы за один рейс.

Однако прибыль не означала отсутствия риска. Перевозчик отвечал за лошадей и груз в чрезвычайно тяжёлых условиях. Болезнь скота, буран или гибель каравана могли за короткое время уничтожить состояние, накопленное годами. В источнике приведены примеры крупных потерь лошадей, после которых состоятельные хозяева фактически разорялись. Поэтому гоньба была не просто повинностью и не просто выгодным заработком. Это был рискованный хозяйственный механизм, в котором возможность большой прибыли соседствовала с опасностью полного банкротства.

Именно участие в таких государственных подрядах постепенно создавало новые формы богатства. Человек, обладавший большим количеством скота, мог выполнять крупные заказы, получать деньги и ещё сильнее расширять хозяйство. Но тот же механизм усиливал зависимость менее состоятельных людей, которые нередко должны были работать на владельцев больших табунов.

Так русская государственная система постепенно становилась частью внутренней экономики саха. Она уже не ограничивалась острогом и сбором ясака. Государство нуждалось в транспорте, продовольствии, проводниках, скоте и рабочей силе, а местное население училось использовать эти потребности как источник дохода.

15. История моих предков в большой истории
Все эти процессы становятся особенно понятными, когда общая история соединяется с судьбой конкретного рода. В моём случае архивные документы позволяют увидеть, как семейное предание пересекается с ясачными книгами XVII века.

Мой прямой предок по отцовской линии Булгудах Угдаров известен в якутской традиции как Тойук Булгудах. Согласно якутским преданиям, он был средним сыном прародительницы Джархан (Нюрбакан) и Мунньан Дархана, а также единокровным братом Тыгына. Предание связывает его переселение на Вилюй с бегством от притеснений Тыгына.

Архивные документы, однако, представляют иную картину. В ясачных списках 1639–1640 годов отец Булгудаха, Осю Угдаров, упоминается как влиятельный шаман и тойон (глава рода, знатный человек) Батурусской волости. Он не связан с Джарханом – это легенды позже присвоили такое происхождение. Осю Угдаров принадлежал к роду Кугдинцев и стал его главой. Его высокий статус подтверждается ясачным окладом в двадцать соболей. За ним и его окружением числились земли нынешних наслегов Мындагай, Мырыла, Хахыйах, Сэргэ-Бэс и Чакыр. В документах упоминается и его брат Дурэй, который позднее оказался среди лиц, связанных с переселением Булгудаха на Вилюй.

Дальнейшая судьба Булгудаха хорошо показывает, насколько осторожно необходимо читать архивные документы. Одно из свидетельств утверждает, что в 1647 году он ушел от отца «на озера кормиться рыбою», якобы из-за отсутствия скота. По ясачным документам, уже в следующем году Булгудах появляется среди плательщиков ясака Джарханской волости на Вилюе.

Возникает закономерный вопрос: действительно ли сын влиятельного тойона внезапно оказался без скота и ушёл добывать себе пропитание рыбой, или перед нами удобное объяснение его исчезновения? На мой взгляд, более вероятна вторая версия. В условиях усиления контроля богатый человек или его родственники могли быть заинтересованы в том, чтобы скрыть реальное состояние хозяйства и обстоятельства переселения.

Это не означает, что архивному документу нельзя верить. Напротив, именно он даёт важнейшую информацию. Но документ необходимо читать в контексте. Ответ, записанный на допросе, не всегда является непосредственной истиной. Он мог быть частью стратегии защиты, попыткой объяснить бегство или уменьшить интерес администрации к имуществу человека.

Поэтому история Булгудаха важна не только как семейный сюжет. Она показывает общий механизм эпохи. В XVII веке люди могли менять место жительства, скрываться от ясачных сборщиков, переселяться в новые районы и использовать противоречия между различными русскими отрядами. Государственная система постепенно пыталась зафиксировать их в ясачных книгах, но сама жизнь постоянно выходила за пределы этой бумаги.

Моя родословная соединяет две значимые линии Батурусского улуса. По отцовской линии я происхожу из Кугдинского рода, связанного с шаманом Осю Угдаровым. По материнской линии — из Хатылинского рода Очея Бая через его сына Юрюнг Бас Болтонго.

Очей Табутаев вошёл в историю как один из участников сопротивления русскому продвижению. Он участвовал в разгроме отряда тобольцев в 1633 году, под командованием Степана Корытова, а позднее оказался среди руководителей событий 1642 года. После поражения восстания его арестовали, и он умер в остроге. Его сыновья продолжали возглавлять хатылинские роды и несли значительные ясачные обязательства.

Таким образом, в одной родословной пересекаются две разные линии поведения, характерные для эпохи. Одна связана с сопротивлением и военной борьбой, другая — с переселением, приспособлением к новым условиям и постепенным включением в ясачную систему. Но в действительности это противопоставление не было абсолютным. Один и тот же род мог сопротивляться власти, затем вступать с ней в переговоры, платить ясак и использовать новые возможности для собственного выживания.

16. Очей и Сергуй: два сценария встречи с новой властью
Особенно наглядно неоднородность русского продвижения в XVII веке показывает судьба Осю Укдарова, он же Сергуй. В ясачной книге 1639–1640 годов сохранилась запись о сборе с него шестнадцати соболей и выдаче взамен бисера и одекую.

Сам документ чрезвычайно краток. Но за несколькими строками скрывается важная историческая картина. Сергуй жил всего примерно в семидесяти верстах от хатылинцев — в районе, где уже происходили серьёзные столкновения между русскими отрядами и местными тойонами. Однако в поле зрения русской администрации он попал позднее, спустя шесть лет, после военных событий, связанных с тобольцами и его первая зафиксированная встреча с новой властью, произошла не на поле боя, а при сборе ясака.

Получается почти символическое сопоставление. Пока Очей и его сторонники вступали в вооружённое сопротивление, соседний улус мог продолжать жить относительно самостоятельно. Затем русские приходили и туда, но встреча происходила уже в другой форме: составлялась ясачная запись, принималась установленная пушнина, выплачивалась вознаграждение — в размере «4 прятки бисеру, 4 прятки одекую».

Эти два сценария существовали одновременно, иногда буквально в нескольких десятках вёрст друг от друга. В одном месте шли столкновения, в другом действовал привычный хозяйственный уклад, почти не затронутый новой администрацией. Затем граница русского присутствия продвигалась дальше.

Именно поэтому невозможно указать один год, когда Якутия была «завоёвана». Русская власть распространялась не сплошным фронтом. Она двигалась прежде всего по речным путям, закреплялась в острогах и зимовьях, направляла небольшие отряды для сбора ясака, заключала союзы с одними тойонами и вступала в конфликт с другими. Рядом с уже подчинёнными или союзными улусами ещё долго существовали территории, практически не имевшие прямого контакта с новой властью.

В этом и заключается одна из главных особенностей истории русского продвижения на Лену. Завоевание не было единым военным актом. Это был длительный процесс, состоявший из множества разных событий: войны, переговоров, бегства, переселений, уплаты ясака, торговли, жалоб и постепенного включения местных обществ в государственную систему.

17. Итог: от столкновения к включению
Русское продвижение в Якутию стало не только военным столкновением двух миров. Оно постепенно изменило саму структуру власти. Старые родовые институты не были уничтожены мгновенно. Русская администрация, наоборот, долгое время использовала тойонов и местную знать, как посредников между государством и населением.

В этом заключалась одна из причин устойчивости новой системы. Несколько сотен казаков не могли постоянно контролировать огромную территорию. Но остроги, ясак, аманатство, торговля и использование существующей родовой структуры позволяли государству постепенно расширять своё влияние.

Успех русских определялся не только оружием. Не меньшую роль сыграла способность встроиться в уже существовавшую систему отношений и использовать её механизмы. Местные лидеры получали доступ к торговле и государственной поддержке, но одновременно всё сильнее зависели от новой администрации. Русская власть постепенно становилась арбитром в старых конфликтах и одновременно источником новой легитимности.

Цена этого процесса была высокой. Насилие, злоупотребления, недоимки, бегство и вооружённые выступления сопровождали всю раннюю историю включения Якутии в состав Российского государства. Одновременно внутри общества усиливалось имущественное расслоение: наиболее богатые и влиятельные люди получали больше возможностей использовать новые экономические связи, тогда как менее состоятельные могли оказываться в зависимости от них.

Но и представление о полном и непрерывном противостоянии саха и русских столь же мало соответствует действительности. Уже с первых десятилетий саха обращались к новой власти с жалобами друг на друга, искали у неё поддержки, заключали союзы с русскими отрядами и постепенно учились использовать государственную систему в собственных интересах.

Поэтому присоединение Якутии нельзя свести ни к одной простой формуле. Это не была ни мгновенная победа нескольких десятков казаков над целым народом, ни добровольное вхождение в готовое государство. Перед нами гораздо более сложный процесс смены политического центра.

До прихода русских Центральная Якутия представляла собой пространство самостоятельных волостей и сильных тойонов, где не существовало устойчивой верховной власти. Русское государство пришло извне, первоначально как вооружённая сила, но постепенно стало постоянным центром управления. Сначала его символом был острог, затем — воеводская администрация, ясачные книги и государственный порядок.

Сопротивление не исчезло, но изменилось и само общество. Одни люди воевали, другие переселялись, третьи заключали союзы, четвёртые торговали. Нередко один и тот же человек или род в разные периоды проходил через все эти формы.

В этом смысле история моих предков оказывается частью гораздо более широкой истории народа саха. За сухими строками ясачных книг стоят не абстрактные «туземцы» и не безликие «ясачные люди», а конкретные семьи, тойоны, воины, охотники и переселенцы, каждый из которых по-своему пытался выжить в эпоху перемен.

Именно поэтому эту историю, на мой взгляд, следует понимать не только как историю завоевания. Это история столкновения, сопротивления и приспособления, а затем постепенного освоения новой системы самими саха. Народ не исчез в новой государственной машине. Он менялся вместе с ней, сопротивлялся ей, использовал её возможности и сохранял собственную память.

И, возможно, именно в этом заключается главный итог всей этой истории: власть может прийти извне, изменить законы, границы и порядок управления, но её реальная судьба зависит и от тех, кем она пытается управлять. Якутия вошла в состав большого государства не как пустое пространство, которое можно было просто занять, а как общество со своими родами, институтами, конфликтами, памятью и собственной способностью приспосабливаться к новой эпохе.