Картофельная осень

Семьдесят девятый год.
Мне, молодому аспиранту, уже возомнившего себя большим учёным интеллектуалом, доверили группу механиков второго курса  из двадцати пяти человек. Двадцать пять душ, десять ребят и пятнадцать девочек, которые свято верили, что «механик» — это звучит гордо.

Мы высадились в деревне Глухово. Нас поселили  в школьном интернате. Пахло деревом, мелом, каникулами и пылью нежилого помещения. Школьники были на каникулах.

Моя роль была чёткой, как инструкция к комбайну. Я руководитель, я должен организовать работу, быт, питание, отдых студентов, решать все вопросы с колхозным начальством.

При интернате была кухня и столовая с полным набором посуды. Поварами я назначил двух девочек, которые заявили, что умеют готовить
— Вы теперь наши мамочки. Вся надежда на вас. А ребята всегда помогут, принесут воды , дров, посуду помогут помыть.
Ритка, маленькая шустрая девушка:
— Роман Иванович, а если они не будут, есть мою гречку?
— Заставим. Оставим без сладкого.

Продукты выдавал колхоз: макароны, сахар,  крупы всех видов — от гречки до манки. Картошку мы копали сами. Колхоз раз в три дня выдавал свежее мясо свинину или баранину и каждый день  молоко свежее парное по литру на человека в день.
— Итак, двадцать пять литров в день. Если кто-то не выпьет — я лично буду проверять.

Подъем на работу в семь часов. Умыться, позавтракать и в поле. Работа была простая. Трактор распахивал картофельные борозды, которые тянулись через всё поле. Студентки шли по борозде и собирали картошку в ведра. Ребята относили их в тракторную тележку, которую тащил другой трактор за студентами. Один студент забирался в тележку и принимал ведра с картошкой.

 В хорошую погоду работали весело с шутками, разговорам. Ребята быстро поняли, что ведро с картошкой можно не подносить к тележке, а метать через борозды с расстояния. Тот, кто стоит в тележке ловит, высыпает картошку и бросает ведро назад. Началось даже соревнование, кто с большего расстояния добросит ведро до тележки.

Но когда начинался дождь, все становилось хуже. В дождь не работали, но попадали под небольшие заряды. Грязная мокрая картошка, сапоги тонут в грязи, мокрые куртки. Самое плохое ещё то, что не было настоящей сушилки.
Однажды один парень, Вовка, заявил:
— Роман Иванович, я требую компенсацию за моральный ущерб! Меня дождь заставил вспомнить, что я не люблю природу.
— Вовка, природа тоже не в восторге от тебя, — ответил я. — Иди, сушись.

Вечерами была другая жизнь. Футбол, волейбол  с  местными ребятами. Местные играли жёстко, с азартом, как будто от этого зависела их честь. Я смотрел и приговаривал:
— Так, если кто-то сломает ногу, мне не звоните, звоните в «Скорую». Я руководитель, а не травматолог.

Танцы в клубе это особая тема. Местные ребята ждали приезда студентов целый год. Они смотрели на нас, как на инопланетян. А наши девчонки  свободные, яркие  производили на них гипнотическое впечатление. Они  гуляли допоздна, и не обращали внимания на местные порядки. Надо заметить,  что местные, деревенские девчонки жили под строгим домашним контролем. Все они уже были распределены между местными ребятами. Поэтому приехавшие студентки казались доступными и с ними можно вести себя свободно.

Часто в хорошую погоду ребята, захватив ведро картошки гитары, уходили в ближайшие поля. Разводили костёр, пекли картошку, пели песни под гитару.
Однажды, когда  девчонки затянули очередную песню про любовь, один из парней, Серёга, трагическим голосом спросил меня:
— Роман Иванович, ну почему мы здесь, а не на берегу Чёрного моря?
— Серёга, на берегу моря тоже есть картошка, но её там не копают, её там едят.

Главная проблема была в двух местных хулиганах — переростках лет под тридцать, полные неудачники по жизни. Они были вечно пьяны, вечно агрессивны и искали повод подраться.

В первый день приезда я собрал парней в спортзале. И прочёл им лекцию по технике безопасности на танцах:
— Так, внимание! Пункт первый: если кто-то из местных начнёт провоцировать — сразу ко мне.  Я разберусь. Ни каких пойдём выйдем, один на один. Ты выйдешь, а они всей деревней.
Пункт второй: если драка все-таки начнётся, все встают стеной. И запомните: нас десять человек, а зачинщиков, как правило, двое или трое. У них хватит мозгов понять что,  мы их просто задавим количеством.
— А если они с ножами? — спросил кто-то.
— Если с ножами, — вздохнул я, надо ретироваться, но без паники. Я буду вас прикрывать.

Но, как часто водится, проблема пришла не от местных, а от своих. В группе было трое ребят, которых можно назвать мажорами. Их родители были крупными начальниками на заводах. Они как в университете, так и здесь вели себя нагло, по хамски, на грани допустимого. Работали плохо, всегда опаздывали, иногда отказывались идти на работу, объявляя себя больными. 

Девчонки на кухне работали хорошо. Всегда все готовили во время, вкусно. Они ко мне обращались, когда,что-было нужно из продуктов. Так как то приходят
- Роман Иванович мясо кончилось.
 - Как кончилось?Его еще должно было на два дня хватить.
Я их поругал за то, что они не правильно разделили мясо по дням. Делать нечего. Пошел на поклон к председателю. Тот поворчал, но мясо выписал.
Вечером по мне в комнату влетают поварихи,
— Роман Иванович! Привезли тушу барана! Мы на минуту отвернулись, а у барана ноги нет! Срезали!

Мы сразу догадался, где искать. Под койкой у тех троих нашли мясо, завёрнутое в пакет. Они собирались идти своей компанией жарить  шашлык. Это было слишком. Я собрал комсомольское собрание. Студенты гудели от возмущения. Сашка самый старший из студентов, уже отслуживший в армии, встал и сказал тихо, но так, что все услышали:
— Они украли у своих. За это бьют и выгоняют.
Все одобрительно загудели. Эти мажоры своими выходками всех достали.
Они, потупившись, выдавили из себя какое-то извинение. Но я чувствовал, что это ещё не конец.

Вечером танцы закончились, все вернулись в интернат. Я с книгой завалился на кровать у себя в комнате. В коридоре какой-то шум, повышенные тона.
В дверь влетела Рит.
— Дерутся!
Я выскочил в коридор. Картина маслом: в коридоре толпились наши парни,  о чем- то препирались с местными, которые плотной группой стояли на крыльце. Местных возглавляли  те самые пьяные хулиганы.
Я вышел вперёд, за спиной чувствовал дыхание своих ребят. Год назад Я отслужил в армии и умел говорить на том языке, который они понимают. Я без всяких вопросов о том, кто прав, кто в чем виноват потребовал, что бы они уходили. Пригрозил милицией и самыми тяжелыми последствиями.бъясняя,

Более трезвые, молодые ребята замялись понимая серьезность угроз, но один из хулиганов, лысеющий детина, лез вперёд: - Разберись  со своими, профессор!...
Я обернулся. И офигел. Сашка, наш армеец, со всей силы  влепил пощёчину одному из мажоров. Тот сел на пол и хлопал глазами, как рыба в аквариуме.
Детина рванулся вперёд, замахиваясь для удара. Я стоял на ступеньке выше его. Все. Надо бить!. Я хотел ударить его ногой, целясь в голову, чтобы сбить с ног. Но тело сработало само, нога развернулась в полете и прилетела точно в грудь.

Я это чувство запомнил на всю жизнь. Я бью его по лицу, а нога уходит в сторону. Человек с нормальной психикой, не может ударить другого человека по лицу. Другой человек это и есть ты сам. Ты всегда представляешь себе, как тебя видят окружающие, то есть  это твоё отражение.
Для того, чтобы ударить человека, нужна тренировка, то есть этот порог надо переступить.

Он отлетел в толпу своих, как кегля.
— Меня бьют?! — заорал он. — Меня папка с мамкой не били!
Все стало резко опасно и серьезно.Местные более трезвые ребята схватили его и выволокли прочь, шикая и уговаривая.
Я закрыл дверь на крючок.

Сердце колотилось, но внешне я был спокоен. «Всё, отбой. Сашка, что это было?
Оказалось мажоры, обиженные на собрании, пожаловались местным на танцах, что мы их «прессуем». Местным только этого и ждали, им нужен был повод для скандала. Они решили разобраться со студентами за все их грехи. Девчонки свободно обращаются с ними, а с местными танцевать не хотят.

Утром я отправил мажоров домой в город. Вместе с ними отправил ещё одного студента. На вопрос, почему он не вышел в коридор драться вместе с ребятами, он ответил, что он поэт и не может смотреть на скандалы.

Этим же утром я написал заявление в милицию, в котором описал всю драку.
 
Был ещё один интересный момент.  Рядом с интернатом на дороге, полузавалившись в канаву, стоял бульдозер. Местные сказали, что на этом бульдозере, как раз и приехал зачинщик драки. Интересно что бы он сделал, если бы не завяз в грязи? Может интернат снёс?

Через день пришёл участковый, добрый дядька с усами. Он отвёл меня в сторону и извиняющимся тоном попросил.
—Роман Иванович, по твоему заявлению ему дадут три года строгача. … у него мать-сердечница, и сам он диабетик. Он, конечно, дурак и хулиган, но если ты перепишешь бумагу, я дам ему пятнадцать суток, и вы его больше не увидите.
Я переписал заявление.

На следующий год, когда мы снова приехали в Глухово, я спросил у председателя про того хулигана. Председатель махнул рукой, тяжело вздохнул:
— У него Мать умерла зимой, а он весной. Диабет,пил каждый деньне просыхал. Никто ему не помог, да он и не просил. Так и умер, один в своей халупе, без матери.

Я стоял на крыльце и смотрел на закат. Там, далеко за полем, где горизонт сливался с землёй, светились розовые облака. Я вдруг подумал, как же странно устроена жизнь. Мы приехали сюда, чтобы собирать картошку, она собрала нас всех в одну кучу — смешных, молодых, наивных. И мы даже не заметили, чужую боль, которая осталась где-то на обочине. Я смотрел на огонёк костра студентов в поле, мне почему-то по казалось, что тот парень тоже когда-то стоял у такого же костра. Может быть, даже пел под гитару. Только жизнь как-то не сумел выстроить, а потом ветер задул его огонь.