вронский видит каренину

Как-то Бунин сказал, что «переписал бы «Анну Каренину»,
убрал длинноты.

Вронский пошел за кондуктором в вагон
и (...) остановился,
чтобы дать дорогу выходившей даме.

(...)
по одному взгляду на внешность этой дамы,
Вронский определил ее принадлежность к высшему свету.

Он извинился и пошел было в вагон,
но почувствовал необходимость еще раз взглянуть на нее
(...) потому, что в выражении миловидного лица,
когда она прошла мимо его,
было что-то особенно ласковое и нежное.

Когда он оглянулся, она тоже повернула голову.

Блестящие, казавшиеся темными от густых ресниц,
серые глаза дружелюбно,
внимательно остановились на его лице,
как будто она признавала его,
(...).

В этом коротком взгляде
Вронский успел заметить сдержанную оживленность,(...).

Как будто избыток чего-то так переполнял ее существо,
что мимо ее воли выражался то в блеске взгляда, то в улыбке.
(...).

Вронский вошел в вагон.
Мать его, сухая старушка с черными глазами и букольками,
щурилась, вглядываясь в сына,
и слегка улыбалась (...).
(...),
она подала (...) руку сыну и
(...),
поцеловала его в лицо.

— Не правда ли, очень мила? — сказала графиня про Каренину, — [у тебя всё еще тянется идеальная любовь. Тем лучше, мой милый, тем лучше.]
— Я не знаю, на что вы намекаете, maman, — отвечал сын холодно. — Что ж, maman, идем.
Каренина опять вошла в вагон, чтобы проститься с графиней.
— Ну, нет, — сказала графиня, взяв ее за руку, — я бы с вами объехала вокруг света и не соскучилась бы.
Каренина стояла неподвижно, держась чрезвычайно прямо, (и глаза ее улыбались).
— У Анны Аркадьевны, — сказала графиня, объясняя сыну, — есть сынок восьми лет, кажется, и она никогда с ним не разлучалась и всё мучается, что оставила его.
— Да, мы всё время с графиней говорили, я о своем, она о своем сыне, — сказала Каренина, и (...) улыбка осветила ее лицо, улыбка ласковая, относившаяся к нему.

Она покраснела, слегка нагнулась, подставила свое лицо губам графини, опять выпрямилась и с тою же улыбкой, волновавшеюся между губами и глазами, подала руку Вронскому.
Он пожал маленькую ему поданную руку и, как чему-то особенному, обрадовался тому энергическому пожатию, с которым она крепко и смело тряхнула его руку.
Она вышла быстрою походкой, так странно легко носившею ее довольно полное тело.
— Очень мила, — сказала старушка.

Он провожал ее глазами до тех пор, пока не скрылась ее грациозная фигура, и улыбка остановилась на его лице.
В окно он видел, как она подошла к брату, положила ему руку на руку и что-то оживленно начала говорить ему, очевидно о чем-то не имеющем ничего общего с ним, с Вронским, и ему это показалось досадным.