Оглушающий звук тишины часть 3. ипостась

Часть 3. Ипостась

  После сорока что-то сломалось. Я перестал удивляться. Перестал верить. Перестал надеяться. Каждая новая беда была мне знакома, как старая жена. Каждая потеря — как привычный ритуал. Я начал замечать закономерность. Чем хуже становилось вокруг — тем спокойнее делалось внутри.
  Первая жена ушла от меня через три года. Она ушла к моему лучшему другу. Мы дружили с ним с армии, с тех самых пор, как таскали тяжести и мечтали о мирной жизни. Он был на моей свадьбе. Я был на его. А потом я застал их в моей же постели. Она не стала оправдываться. Сказала, что я «слишком много места занимаю» и «не даю ей дышать». Друг стоял рядом и молчал. Отвёл глаза, когда я посмотрел на него. Я не бил его. Не кричал на неё. Просто собрал вещи и ушёл. Оставил им квартиру — ту самую, где мы вместе пили чай по утрам.
  Они поженились через месяц. Я перестал с ними общаться. Перестал думать о них. Перестал вспоминать.
   Она умерла через семь лет. От какой-то странной болезни — врачи разводили руками, называли её то аутоиммунной, то вирусной, то вообще не могли определить. Она просто сгорала за год. Прямо на глазах у всех. Кожа становилась тоньше бумаги, волосы выпадали клоками, глаза вваливались, а она всё улыбалась — до самого конца.
   Мне позвонил её муж. Мой бывший друг. Голос дрожал, когда он сказал: «Она просила тебя не звать на похороны. Сказала, что не хочет, чтобы ты видел её такой».
   Я не пошёл. Просто сидел на кухне и пил чай. Тот самый чай, которым мы когда-то пили утро в той квартире. Рука сама потянулась к печенью. Потом к бутерброду. Потом к остаткам вчерашнего ужина. Я ел, не чувствуя вкуса. Просто заполнял пустоту.
   Они были счастливы — или нет. Я не знаю. Я не следил. Но иногда, посреди ночи, я видел её лицо: худое, бледное, с провалившимися глазами. Она улыбалась мне из темноты. И я прощал её. За всё.
   Вторая была случайностью. Короткой, как вспышка. Я даже не запомнил её лица. Только запах духов и холодное утро, когда она ушла, не попрощавшись.
   Третья оказалась умнее всех. Мы прожили вместе пять лет. Она готовила, я ел. Она убирала, я лежал на диване. Она пыталась меня лечить, я делал вид, что слушаю. А потом она сказала: «Мы разводимся. Квартира моя — она оформлена на меня. Ты можешь забрать свои вещи и идти». Я не спорил.
   Просто собрал свои вещи. Рюкзак. Пару сменных футболок. Фотографию матери — единственную, что осталась. Вышел в подъезд. Прошёл мимо мусорных баков. Вышел на улицу. Ночь. Фонари. Ни души. Я повернул налево. Потом направо. Потом просто пошёл туда, где было темнее. В никуда. В пустоту. В тишину, которая ждала меня с самого рождения.
   Без злости. Без облегчения. Без сожаления. Просто констатировал факт: здесь мне больше не место. Я не знал, куда иду. Я знал только, что никуда — это лучше, чем здесь.
   А потом — зашёл в круглосуточный магазин, купил две пиццы и съел их на скамейке в парке. Смотрел на ночное небо, жевал резиновое тесто и чувствовал, как внутри что-то медленно отпускает.
   Ей досталась квартира. Мне — рюкзак и улица. Честная сделка. Она заслужила больше.
   Когда рухнул мой маленький бизнес — я пожал плечами и пошёл искать новую работу. По дороге зашёл в фастфуд и съел три бургера.
   Мне казалось, что если я буду есть — я заполню ту пустоту внутри, которую оставляли люди и события. Но пустота не заполнялась. Она росла вместе со мной. Я весил уже под сто шестьдесят. Я с трудом завязывал шнурки. Я задыхался, когда ложился на спину. Я перестал видеть свои ноги, когда стоял прямо.
   Врачи говорили: «Ещё немного — и диабет. Ещё немного — и инфаркт. Ещё немного — и ты умрёшь». Я смотрел на них и думал: «А вы уверены?»
   Потому что я чувствовал себя бессмертным. Как будто все эти килограммы — не жир, а броня. Как будто тело наращивало защиту, потому что внутри кто-то маленький и беззащитный боялся выйти наружу.
   
«Да только всё чаще и чаще, утопнув и снова спасясь, мне кажется — эти напасти и есть моя ипостась.»

Я понял это внезапно, посреди очередного срыва, когда в очередной раз сорвал диету и съел торт целиком. Я не был жертвой обстоятельств. Я был их союзником. Каждая потеря заставляла меня есть. Каждая трагедия добавляла килограммы. Каждая катастрофа делала меня больше, тяжелее, массивнее — и вместе с тем ближе к чему-то. К чему? Я не знал. Но чувствовал: там, на дне очередной бездны, в очередном объедении, меня что-то ждёт.