Имянаречение

Своего родильного дома в Кирзе никогда не было. И кирзинцы, и кирзянки появлялись на свет в соседнем селе Спирине. От Кирзы до Спирина по трассе 15 километров. Прямиком — километров 13, не больше. Мой старший брат родился там 24 октября 1957 года — в светлый и торжественный день.

Снег в ту осень ещё не выпал, но морозец уже предвещал раннюю зиму. Воздух был спокоен и недвижим. Чувствовалось умиротворение, утоление печали и волнений. На дворе стояла тишь, а может, не только на дворе, но и на всём необъятном белом свете. Из печных труб к ясному бескрайнему небу тянулись ровные, как по струнке, дымы. В безветрии улицы пропитались густым ароматом берёзовых и сосновых дров, смешанным с запахом свежего хлеба из русских печей. На запотевших оконных стёклах детвора выводила смешные рожицы.

Ольга, незамужняя старшая сестра отца, крепкая, скорая на ногу, узнала о рождении племянника от конторской секретарши элеватора, которой позвонили из сельсовета. Бросилась отпрашиваться с работы. Тут же передала радостное известие с шофёром, что ехал с элеватора в село, а тот — в эмтээсовский магазин. Продавщица Анна Васильевна, которую все звали тётей Нюрой, заперев дверь на замок, бросилась к дому Риттеров. Дом — вот он — меньше ста метров через пустырь. «Тётя Соня! Тётя Соня! У Яшки сын родился! Сын!» — кричала она на бегу, чтобы радостная весть летела быстрее её.

Крики застали Софью Андреевну во дворе. У неё разом закружилась голова, будто чьи-то сильные руки подхватили её, идущую от поленницы с охапкой дров к дому, приподняли над землёй. Поленья с грохотом посыпались под ноги. Она кинулась навстречу Нюре-продавщице через огород, повторяя как заворожённая: «Сын! Сын! У Яшки родился сын!» Женщины встретились посреди огорода и обнялись, задыхаясь от бега и восторга. У Софьи Андреевны по щекам катились слёзы, и Анна Васильевна плакала вместе с ней. Ведь у наших людей не бывает чужого горя или чужой радости — у них одна на всех судьба.

Отец был безмерно горд рождением сына-первенца. В этот и последующие дни принимал поздравления от каждого встречного: «Нашего мужицкого полка прибыло!» И звучало в этом поздравлении горькое напоминание о том, что страшная война, забравшая миллионы мужчин, закончилась совсем недавно. А новые войны будут точно, и кто знает, какие? Вот и каждый родившийся мальчик — будущий солдат-защитник. Потому-то новорождённый не детского, но полка мужицкого, хоть и мал совсем, рядовой. У каждого солдата должны быть фамилия, имя, отчество, солдатская книжка. И чтоб не нарушать установленный порядок, в этот же день отец, оставив помощника присматривать за работой  дизеля, «гонявшего» электричество, оформил в сельсовете свидетельство о рождении, назвав первенца Сергеем.

От элеватора до дома километров семь. Получив разрешение на отгул, Ольга побежала домой. Что ей, молодой и легконогой, эти семь километров! Может, кто по пути подвезёт? Да не случилось! Ничего! Вот уже и изба Абрама Герцена — последнее жильё по улице Ленина справа. А за ним лесная дорога, выходящая прямиком к воротам дома. Ну вот и дом! Распахнув настежь двери, с порога Ольга сообщила новость, не зная, что Софья Андреевна уже в курсе произошедшего: «Mutti! Mutti! Es ist vollbracht! Was fur ein Gluck! Jaschka hatte einen Sohn! Ein kleiner Junge kommt auf die Welt!» (Мамочка! Мамочка! Свершилось! Какое счастье! У Яшки родился сын! На свет появился маленький мальчик!). Софья Андреевна, всё ещё находясь в приподнятом настроении, с присущей ей практической хваткой уже сделала то, что было нужно в таком случае: «Ich weiss, Olga! Ich habe schon eine Gans gebacken. Elsa muss gut essen, damit sie Milch fur einen kleinen Jungen hat» (Знаю, Ольга! Я уже запекла гуся. Эльза должна хорошо питаться, чтобы у неё было молоко для маленького мальчика).

Присев за стол, Ольга наскоро перекусила жареной картошкой с краюхой хлеба и, накинув на плечи лямки вещмешка с заботливо уложенной снедью для роженицы, отправилась в Спирино. Нет времени ждать до завтра! Сегодня же нужно увидеть племянника, поздравить Эльзу, принести ей тепло тех чувств, которые испытывает к ней Софья Андреевна. Ничего, что темнеет рано. Ничего! Сколько того пути до Спирино? Засветло дойду бодрым шагом. Если повезёт, то и доеду на попутной машине. А заночую там у Эрны — подруги, вышедшей из Кирзы замуж в соседнее село. Давно она звала в гости, да всё случай не представлялся. А вот теперь и приглашение к месту, и немудрёные гостинцы для неё в вещмешке.

Ольга шла так быстро, как никогда раньше, по дороге, что проходит от Новосибирска до Камня-на-Оби. Но, как назло, ни одной машины не попалось. Некому было её подвезти. Ничего! Разве ж это расстояние до Спирино? Так, прогулка на свежем воздухе! Вот парни из Спирино к нам в клуб на танцы летом по субботам ходят гурьбой, оставшись на ночь у знакомых, с утра в воскресенье возвращаются… Бывает, и ночью идут. А чего им? Дорога прямая, и в потёмках не собьёшься.


В роддоме по тем временам держали долго — 56 дней, если всё было хорошо с матерью и ребёнком. Мать, совсем ещё молодая восемнадцатилетняя женщина, родила здорового мальчика и сама была в полном порядке. Казалось, что от неё исходил свет счастья, когда она держала на руках младенца, и этот свет нельзя было не заметить.

Врач Александр Львович, всю свою долгую жизнь в медицине встречавший приходящих в этот мир детей, при обходе «мамочек» для каждой находил доброе слово. Первородок обязательно поздравлял «с почином». Родившей пятого ребёнка Зину уважительно называл по имени и отчеству — Зинаида Филипповна. Останавливаясь у кровати матери, повторял: «С таких, как ты, Эльза, в эпоху Возрождения иконы писали». После завершения обхода женщины всякий раз нахваливали доктора: «Александр Львович в своём врачебном деле наипервейший специалист и в обхождении знаток! Свеща!»

Отец привёз мать с братом домой в кибитке, запряжённой тройкой. Сбрую взял на конюшне нарядно-выездную: шлеи с кистями, с металлическими пуклями; узда на кореннике и на пристяжных — с бляхами; дуга перевита алой лентой, на ней — голосистый колокольчик. Гривы и хвосты серых в яблоках орловских рысаков заботливо расчёсаны. В кибитке перины, поверх которых тулупы, взятые по такому случаю у соседей. Между перинами тепло — не застудятся! Дом небольшой, его отец срубил сам, своими мастеровыми руками, из леса, выделенного колхозом. Ничего, что небольшой: две комнаты с печью посередине, занимающей третью часть жилья, да холодные сени. Выделит колхоз лес — расстроится ещё! Будут у детей свои комнаты!

В доме идеально чисто. Обе гордые прибавлением в семье бабушки потрудились на славу. Если есть немецкий порядок, то это был дважды немецкий — от каждой бабушки для внука. Печь жарко натоплена: зима на дворе! На стене часы с кукушкой. То и дело поглядывая на их стрелки, пожилые женщины рассчитывали, что отец вот-вот привезёт мать и брата. Нетерпеливые бабушки каждые десять минут по очереди выходили за ворота к дороге и смотрели в сторону Спирино: не едут ли? И всякий раз, возвращаясь в тёплую избу, предварительно сметая голиком снег с валенок, повторяли: «Ничего-ничего! Мимо не провезёт!»

Чу! Колокольчик! Дождались! Обе спохватились, на ходу накидывая на головы шерстяные платки поверх новых хлопчатобумажных, извлечённых из сундуков ради такого праздничного дня. Софья Андреевна выплеснула напряжение нескольких часов словами: «Achtung! Achtung! Das Warten hat ein Ende!» («Ну вот! Ожидание подошло к концу!»). Екатерина Яковлевна поддержала её настолько эмоционально, насколько позволила ей её меннонитская сдержанность: «Na u, na u en of! Sou is es!» («Ну да, безусловно! Так и есть!»).

Выбежали во двор открывать ворота. Из ноздрей коней с каждым выдохом валил пар. Отец подвёл коней под уздцы так, чтобы кибитка встала у самого крыльца, и держал их, чтобы не шелохнулись, пока заботливые руки пожилых женщин не извлекли из-под перин маленькое сокровище и молодую женщину, которая наконец-то триумфально вернулась домой.

Отцу очень хотелось войти в дом и взять на руки сына, но сначала нужно распрячь коней, завести в тёплый сарай, задать сена. Выждав, обтереть каждого чистой ветошью. Сбрую развесить на крюки, вбитые в стену, и протереть её. Проверить, высох ли пот под гривой орловцев. Если высох — напоить тёплой водой. Потом пойти в истопленную младшим братом Валентином баню, вымыться и надеть чистую одежду, сложенную в предбаннике на скамье. И только после всего этого прикоснуться к маленькому мальчику, дотронуться губами до его щеки: «Ну вот, сынок, ты и дома!»

Праздники всегда заканчиваются, и снова размеренно текут будни. Но в этих буднях у отца произошли некоторые перемены. Он и до рождения сына берёг свою Эльзу, управляясь по хозяйству: доил корову, что обычно считалось женским делом. А теперь и вовсе старался дать жене поспать немного подольше. В одном им повезло — ребёнок был спокойным. А после работы, держа мальчика на руках, отец рассказывал ему истории про большой мир, который за порогом. Мальчик рос, и в доме появился Kinderlaufstall, а по-русски — «манежка»: ведь как начнёт ползать, тут всем делам и конец. А мать не сидела сложа руки: «Wer rastet, der rostet» («Под лежачий камень вода не течёт»). Было в доме важное приобретение — ручная швейная машинка, и несколько часов в день она шила на заказ. Ведь недаром говорят: «;bung macht den Meister» («Практика создаёт мастера»). Получалось у неё это споро, будто с самого рожденья ходила в подмастерьях у какой-нибудь городской модистки, и у юбочницы, и у брючника… Высшим признанием её портняжных успехов стал заказ от колхоза: форма для кирзинской футбольной команды в двух экземплярах. А уж от частных заказов отбоя не было. Часто просили сшить на «моего Васю фасонные брюки, как на твоём Яше были на Первомай».

Мать брала за работу недорого. Можно было отдать «потом». И не только деньгами: отрезом материи, мёдом, вареньем, водкой или самогоном, курицей, картошкой — можно и мелкой. Ну и что, что своя есть? В дом, не из дома! И мужу за жену-рукодельницу гордость, и свиньям радость. Ну и что, что муж и по праздникам непьющий? А сено привезти? А дрова? А звать мужиков свиней на ноябрьские праздники резать — и к себе, и к Софье Андреевне, и к Екатерине Яковлевне? Тут и спорить нечего: «Handwerk hat goldenen Boden» («Ремесло имеет золотое дно»).

В тот день отец пришёл с работы чуть раньше обычного. Не заходил ни к Софье Андреевне, ни ещё куда. И вдруг услышал, как его Эльза называет их первенца Димочкой. Новость была для него, пожалуй, такой же неожиданной, как сообщение о запуске в космос спутника. Но по складу своего характера он не растерялся, не стал возмущаться. Раз уж что-то появилось новое, то с этим нужно было разобраться, понять, откуда оно взялось, какое имеет значение и что с этим делать дальше.

 Как обычно, семья села за стол. Отец редко обедал дома. Ужин всегда был для него обедом: суп с курятиной и лапшой-паутинкой, на второе — картошка: жареная, варёная, толчёная, запечённая, с корочкой, неизменное солёное или копчёное сало. На столе — солёная капуста и солёные огурцы (помидоры отец не любил, так как можно было испачкать одежду), пирожки с капустой, яйцами, с той же картошкой и шкварками. К чаю — меннонитский пирог с ягодами или Rollkuchen — меннонитский сладкий хрустящий хворост, который вообще-то нужно обмакивать в арбузную патоку. Да где же ей взяться в Сибири? Здесь в малиновое варенье — самый раз! А можно и в сметану! Мать старалась угодить своему Яше. Целый день всухомятку, так хоть дома пусть поест по-людски!

Отец ел, отдавая дань уважения кулинарным стараниям жены, кивая в ответ на её вопрос: «Тебе вкусно?» Супа в глубокой тарелке было ровно столько, чтобы разогреть желудок. Картошки — чтобы осталось ещё место для всего остального. Еда была без изысков, без «вытребеньок», как говорит Екатерина Яковлевна, используя это привезённое с Украины слово в смысле никому не нужных, а то и вредных придумок и излишеств в поварской практике. Пища хоть и простая, но сытная. Всё, за что бы ни бралась мать, делалось на совесть. Вот и в приготовление еды вложена частичка её души. Ничего не нужно досаливать. Ни на что не нужно дуть. Уже учтён вкус мужа.

Отец доел: «Всё было очень вкусно!» Остановил было засобиравшуюся убирать со стола жену: «Присядь! У меня к тебе важный разговор». Она села и приготовилась слушать, подперев рукой подбородок. В такие моменты ею можно было залюбоваться: её аккуратно уложенными вокруг высокого лба волосами, чистым белым лицом, её карими глазами — редкостью для немцев, её вразлёт, словно крылья, чёрными бровями, ямочкой на подбородке, ямочками на щеках… Она была вся внимание… Отец сразу перешёл к делу: «Я хотел спросить: почему ты нашего Серёжу называешь Димой?» Вопрос для матери не был совсем уж неожиданным. Всё равно он должен был обязательно когда-нибудь прозвучать. Это произошло сейчас. Мать переменилась в лице. От восторженного ожидания на нём ничего не осталось. Слёзы сами собой полились из её глаз. Отец никак не отреагировал на такое бурное проявление чувств. В его лютеранской семье женщины не плачут ни при каких обстоятельствах. Не то чтобы это было запрещено религией или традицией — совсем нет! И не от того, что никогда не было повода для слёз. Поводов было много. Но зачем плакать, если слезами горю не поможешь, а всё остальное, если не горе, то не стоит и слезинки.

Не плачут и женщины-меннонитки. Даже на похоронах. Что смерть? Переход в лучший из миров. Для кого-то смерть – избавление от мучительной болезни, прекращение страданий. Для кого-то – завершение долгого, достойного пути к Богу. Так стоит ли убиваться?  Скорбят через молитвы. Может быть потом, без посторонних глаз, мать или вдова и будет рыдать. Ведь Бог не запрещает делать этого. В этом его милость к близким ушедшего. «У Бога не без милостыньки!» любила повторять Екатерина Яковлевна. 
 
Отец терпеливо ждал, когда слёзы иссякнут, чтобы продолжить разговор, который, по сути, ещё даже не начался. Слёзы — женское оружие. Говорят, они способны плавить мужские сердца, туманить разум и подчинять волю. Возможно, так оно и есть, но только не в его случае. Он задал простой вопрос и ждал внятного ответа. Что ж, пусть слёзы станут прелюдией — они дадут жене время собраться с мыслями.

Наконец, мать перестала плакать и вытерла ладонями мокрые щёки. Теперь она была готова.
— Ты назвал нашего ребёнка, не посоветовавшись со мной! Даже не спросил! Словно я ему никто, просто нянька, а не мать! Может, я хотела дать ему другое имя?
Это был ответ, которого отец и ожидал. Не по содержанию, но по сути. Чётко, ясно, без лишних слов. Хотя, по правде говоря, можно было ограничиться и первой фразой — остальное было лишь эмоциональным дополнением. Хорошо, что разъяснение вышло сдержанным, без всхлипов и дрожащих губ — подобное лицедейство было совсем не к лицу меннониткам.
— Что ж, что сделано, то сделано, — спокойно отозвался отец. — Но всё поправимо: ребёнок ещё мал, имя можно сменить. Я не против. Дима так Дима! Хорошее имя, ничуть не хуже Сергея.

Однако примирительный тон отца не принёс матери радости. Дело было не в имени, а в самом принципе: с ней следовало советоваться, а не ставить перед фактом в вопросах, касающихся семьи.

Заявив о своём праве голоса, мать не искала ссоры, но решила закрепить успех договором.
— Менять ничего не будем, — заявила она, — но ты должен пообещать: если у нас ещё будут дети, имена мы станем выбирать вместе.
Отец согласился. Более того, он пообещал, что впредь право выбора имён останется за ней. Так Сергей и остался Сергеем.

Через год в дом пришла новая радость — родилась сестра. В семье отца девочки были редкостью, в семье матери — напротив, но каждый ребёнок считался благословением. Да и родиться в Рождество — разве это не счастье? Софья Андреевна глубокомысленно заметила: «Trautes Heim, Gl;ck allein» («В уютном доме — сплошное счастье»). Теперь у родителей были и сын, и дочь. Чего ещё желать?

Бабушки сидели за столом, неспешно рассуждая о том, как Господь отметил молодую семью, что «еin Vater ern;hrt zehn Kinder» («один отец прокормит десять детей»). При этом бабушка Катя неизменно  вставляла своё «На-ю!» («Ну да!»). Чтобы плавно перейти к вопросу об имени для новорождённой, Екатерина Яковлевна прочла детский стишок:
Wull etj mul een bya woare,
Wull etj uck een hantje habe.
Wulle oule lietjes weete,
Woo mien hantje zoul dan heete?
(Если б был я крестьянином,
Завёл бы себе курочку.
Все бы люди захотели узнать,
Как зовут мою курочку?)

Ясно, что никто, кроме молодой женщины с маленькой дочкой на руках ничего не понял из сказанного, так как платтдойч – «язык до порога», «домашний немецкий»,  но разве это так уж и важно, если пожилые женщины договорились обо всём заранее?

После такого вступления слово взяла Софья Андреевна:
 – Действительно, Эльза, как вы назовёте нашу внучку?
Софья Андреевна не сказала «как ты назовёшь свою дочь», чтобы подчеркнуть, что эта девочка их, бабушек родной человечек, что им очень важно, как они будут называть свою внучку. И сказала «вы назовёте»,  потому что её сын– отец девочки, а не просто за общим столом посторонний сидит.

Екатерина Яковлевна, дипломатично начав разговор, перешла к сути:
— Мы пришли со своими предложениями. Конечно, мы не настаиваем… Мы только надеемся.
Софья Андреевна, не из невежливости, а чтобы подчеркнуть право родителей на окончательное решение, мягко перебила её:
— Мы очень хотим, чтобы ты выслушала наши варианты имён. Может быть, одно из них совпадёт с вашим, или станет тем самым, которое мы выберем все вместе. Но мы не настаиваем, нет! Послушай: Мария! Если бы отец не назвал меня Софьей, я хотела бы быть только Марией. Это имя Божьей Матери. Разве могли мать Иисуса Христа назвать иначе? У немцев часто дают это имя, твою старшую сестру так назвала твоя мать. У русских много Марий, у татар — Марьям… Да у всех народов есть Марии! У креста Иисуса стояли «Матерь Его и сестра Матери Его, Мария Клеопова и Мария Магдалина». Три Марии не могли оказаться там случайно. Разве могло имя, которое носили три самых близких Иисусу женщины, быть чем-то иным, кроме как лучшим?

Изложив свои веские аргументы, Софья Андреевна уступила место Екатерине Яковлевне:
— Послушай, Dochta (дочка), если не Мария, то, может быть, Анна? Прекрасное имя! Бабушкой Иисуса была Анна. У немцев есть Анны, у русских тоже. Украинки называют их Ганнами, татарки — Ханнами… Думаю, оно распространено повсюду. Как бы оно подошло нашей девочке!

Софья Андреевна обернулась к сыну:
— А ты что скажешь, Яша?
Отец, всё это время хранивший молчание, отрезал:
— Детей будет называть моя жена.
Решение окончательное: он не примет ничью сторону, и теперь всё зависит только от Эльзы.
— Ну что ж, мы свои предложения высказали, — Софья Андреевна пристально посмотрела на сноху. — Так как же будут звать эту девочку, Эльза?
— Я назвала её Лариса, — ответила та.
— Лариса...? — бабушки произнесли имя в один голос, и в их тоне сквозило полное непонимание.

Первой опомнилась Екатерина Яковлевна:
— Нет в нашем селе никого с таким именем. Может, в Библии оно есть? Нет там такого имени! Да и не немецкое оно, и не русское…

Всё было сказано верно. Неслыханное имя выбрала для дочери Эльза. Екатерина Яковлевна перебирала в памяти имена своих сестёр: Анна, Мария, Хелена, Агата, Юстина. Её бабушек звали Сюзанна Дейк и Агата Краан. Могла бы назвать дочь и своим именем! Или же Элизабет-Елизавета, что и есть полное имя  Эльзы. И вполне связано с религией, ведь это «клятва Богу». И у русских есть Лизы… А чем не подходит Лена? Да всем подходит!    Или вот ещё можно назвать  Маргаритой—Margaret. Очень даже немецкое имя! А как красиво звучит: Рита Риттер!

Повисла неловкая пауза. Наконец, оправившись от шока, Софья Андреевна оживилась и поспешила спасти положение:
— Нет, Катарина! Это же очень по-немецки! Лора — прекрасное немецкое имя!
Екатерина Яковлевна, обрадованная таким поворотом, всплеснула руками:
— Как же я сама не догадалась! И ведь верно, Софья! Лариса — это Лора! Звонкое имя. Второго такого в Кирзе не сыскать, да и в округе ничего похожего нет!
Софья Андреевна, проявив мудрость, сумела примириться со снохой, чью меннонитскую стойкость было не сломить никакими доводами:
— Эльза, ты выбрала замечательное имя. Мы полностью с тобой согласны.

Отец семейства остался доволен исходом спора, хотя и не удержался от замечания:
— Вот пойдет в школу, будут дразнить «Лорка-хлорка». Но ничего, я отец — я с этим разберусь!
С плеч у всех будто свалился камень. Шутка разрядила обстановку, и за столом заулыбались. Лишь маленькая девочка, в честь которой разгорелись такие страсти, продолжала сладко спать.

Подводя итог, Софья Андреевна, как всегда, вспомнила пословицу:
— Ende gut, alles gut («Всё хорошо, что хорошо кончается»).
— Na u! Dit Jeschecht hat een gout Enj! («Эта история имеет хороший конец!») — поддержала её Екатерина Яковлевна.

Когда через год родился мой второй брат, мать назвала его Андреем — в честь отца свекрови. Она хотела, чтобы имя не затерялось со временем и жила память о предках, а также чтобы матери мужа было приятно. Софья Андреевна сказала, что выбор сделан очень верный, ведь её отец был прекрасным человеком. Если с именем мальчик получит хотя бы десятую часть тех качеств, какими обладал прадед, то станет гордостью родителей. Да и первого призванного Иисусом апостола звали так же. Опять же, Андрей — имя интернациональное: оно есть и у русских, и у немцев, да и у всех других народов, наверное, тоже.