Застолье после рыбалки

Дым от костра лениво поднимался к усыпанному звездами августовскому небу, унося с собой густой аромат свежей ухи из карасей и краснопёрок. Вокруг импровизированного стола, сооруженного из брезента и ящиков, царило оживление. Команда, уставшая, но довольная, праздновала успешное приземление и знатный улов.В самом центре застолья, на самом почетном и мягком месте — складном авиационном кресле — восседала новая, но главная гостья этой рыбалки. Евдокия Васильевна Беленькая. Несмотря на свои почтенные 85 лет, матушка сестёр Беленьких держалась бодро, а её серые, с легким прищуром глаза светились неиссякаемой энергией. Она аккуратно пригубила из эмалированной кружки легендарный портвейн «Три топора», довольно крякнула и обвела взглядом собравшихся.— Ну что, соколы мои, — глуховатым, но уверенным голосом произнесла Евдокия Васильевна, — уха — чистый мед! Ангелина Викторовна, уважила старуху, ай да повариха!Ангелина Викторовна Мельник довольно улыбнулась, подкладывая матушке лучший кусок жирного карася.— А ты, Сёма, — Евдокия Васильевна строго посмотрела на зятя, который сидел чуть поодаль, обнимая Лиду за плечи, — зря Мариночки моей боялся. Ишь, к Васе он на Як сиганул! Струсил перед родной свояченицей?Команда дружно захохотала. Мирон Токарев зааплодировал, а Володя Пиняев застучал ложкой по кружке. Семён Иванович густо покраснел, но оправдываться не стал, лишь плотнее прижал к себе Лидию Никифоровну, которая тихонько заступилась за мужа:— Мама, ну ладно тебе, Сёмушка просто поберег нервы. Зато долетели все целые!Марина Никифоровна Беленькая, сидевшая в расстегнутой летной куртке у самого костра, весело подмигнула матери.— Ничего, мама! Мы из него шелкового сделаем, дай только срок. Правда, братва?— Точно, командир! — отозвался Смекайло-де-Цопфи, подливая портвейна Василию Васильевичу Анисимову и Марине Красильниковой. Анжела Вилатьевна, его помощница, в это время увлеченно спорила с Мироном о тонкостях ремонта шасси Ан-2 в полевых условиях, но притихла, уважая слово старшей.Евдокия Васильевна поставила кружку, выпрямила спину и с глубокой, искренней гордостью посмотрела на Марину, а затем на всю её разношерстную, но такую сплоченную команду авиаторов. В её глазах блеснули слезы — слезы материнского счастья.— Горжусь я тобой, Маринка, — тихо, но так, что все замолчали, сказала старушка. — И командой твоей горжусь. Вы ведь не просто братва, вы — как пальцы на одной руке, в кулак собранные. Летчики, техники, инженеры… Каждого из вас в небо тянет, и на земле вы друг за друга горой. Смотрю я на вас — и сердце радуется. Был бы жив ваш отец, Никифор, он бы тоже сказал: «Вот это — настоящие люди!».Марина Беленькая подошла к матери, крепко обняла её за плечи и поцеловала в седую макушку. На мгновение грозный лётчик-испытатель превратилась в любящую дочь.Застолье продолжалось допоздна. Пели песни под гитару, вспоминали прошлые вылеты, шутили над Сёмой, который к концу вечера и сам расслабился, признав, что уха смывает любые страхи. Евдокия Васильевна еще долго сидела с ними, слушая байки, и тихо радовалась за своих дочерей и за эту удивительную, отважную авиационную