Исповедь дилетаната

                Всем, кого люблю


Сегодня 30 января 2023 года. Это важно. Сегодня я начал новый роман, который назвал «Исповедь дилетанта».
Последние два года я не писал ничего, кроме стишков. Отложил прозу и занялся рифмованием. Вышло так себе. Оказалось, что писать ни то, ни другое я толком не умею. Умею подражать тем, кто уже написал хорошую прозу и стихи.
За сорок с лишним лет я не понял, как писать, но понял, что пишу не то.
Короче, начну с признания.
Я не писал по трём причинам. Болезнь рассеянный склероз, жизнь в деревне, губительная лень.
Первая причина привязала меня к инвалидному креслу и к письменному столу. Не имея возможности жить на полную катушку, я оказался в глухом ящике, куда нет хода никому и ничему извне. То есть в нём можно слышать, читать, обдумывать, обсуждать с самим собой, но ни увидеть, ни потрогать, ни ощутить запаха и вкуса нельзя.
Вторая причина следующая. Жизнь в подмосковной деревне Саморядово отрезала меня от контактов с тем, что происходит в Москве и где-либо ещё. Кроме того, спрятала меня от родных, знакомых и друзей. Здесь хорошо существовать, но не жить. Во всяком случае, мне. Я утратил частичку живого себя. А писать прозу без самого себя невозможно.
И третье. Я позорно обленился. Ничего не читаю, толком за настоящий писательский труд не берусь. Стишки, наверное, пишу от лени. Она стала соединением болезни, провинциальности и нежелания вообще шевелиться.
Я решил со всем этим покончить. Взяться за роман. То есть за ум, за терпение и усидчивость. То есть за то, что во мне осталось.
Идея следующая. Я буду писать обо всём, что было в моей жизни, что хочу помнить, вновь переживать и воссоздавать. И делать это по-своему. То есть так, как считаю нужным.
Вот и всё. Дальше – роман «Исповедь дилетанта».
Отец
1   
Чётко я помню отца со своего двух- или, скорее всего, трёхлетнего возраста.
То есть тогда был 1962-63 год. Отцу - двадцать пять лет. Он инженер на заводе. Вечно улыбается и вечно спешит. По утрам бреется у настольного зеркала в кухне. От него веет спокойствием и уверенностью.
Кажется, мы живём в коммуналке. Но мне тогда (да и теперь) это не ясно. Наша комната в двухподъездном двухэтажном деревянном доме красноватого цвета. Эти дома почему-то называются стандартными. У нас в комнате есть дверь, окно и смешная маленькая печка.
Остального не помню. Помню только тёплый комнатный свет и домашний запах.
Так вот, утро. У отца небольшая круглая мисочка солнечного латунного цвета, помазок и белая мыльная пена. Он пачкает ею лицо, а потом из-под неё появляются чистые щёки, подбородок и крепкая шея.   
- Валюша, ну-ка!
И мать с помощью маленькой штучки-бритвы удаляет отцу пену с шеи под затылком. Потом отец надевает свежую белую рубашку, галстук и убегает.
Он занят, и это так привычно и обыкновенно.
Через несколько лет мы оказываемся в большой комнате кирпичной пятиэтажки на Краснодарской улице. Это уже точно коммунальная квартира. Мне нравится наша соседка баба Варя (лет сорока), большая ванна с горячей водой и колонкой с синим огоньком пламени, туалет с цепочкой, за которую надо дёргать, длинный коридор и слово Краснодар.
Мама называет отца Володя, и мне это имя тоже нравится.
Отец уходит на работу рано утром и появляется к вечеру, усталый и всегда разговорчивый. Он рассказывает матери о делах на заводе посмеиваясь, чуть волнуясь и заикаясь. Потом мне объяснят, что заикание у него с войны. Но мне оно кажется нормальным. И я даже не понимаю, почему однажды оно исчезает.
Я учусь в начальной школе. В ней же преподаёт мама. Я очень старательный. Меня любят все педагоги. Мне разрешено переодеваться в тесном учительском гардеробе. Мне это кажется нормальным. На самом деле, я изгой и скоро мне это объяснит мелкая школьная шпана.
Рядом со школой идёт стройка. Сносят старые дома и возводят длинные блочные девятиэтажки.
После уроков я с приятелями Генкой Бухбиндером и Андрюшей Дороженковым играю за забором на стройке среди огромных блочных плит. Однажды к нам цепляются двое старших пацанов. Они оттесняют Генку и Андрюшу в сторону и кулаком бьют мне в подбородок.
Испугаться я не успеваю. Тем более что перед тем, как получить по физиономии, я удостаиваюсь звания жидёнка. Кто такие взрослые жиды, мне неизвестно. Неведение как бы спасает меня от злопамятства.    
Короче, я удивлён и дома ничего не рассказываю. Чуть саднит нижняя губа и побаливает шишка на затылке. Удар несильно стукнул меня головой о блочную плиту. Но ребёнку всё это неинтересно и быстро им забывается.
Кажется, в первом классе, то есть в 6-7 лет, отец вечерами начинает водить меня в заводской Дом спорта. Переодевшись в раздевалке вместе с другими мужчинами, мы с отцом поднимаемся наверх. Там волейбольный зал с сеткой. Мужчины и отец играют в волейбол, а я ношусь с мячом позади площадки. Там есть гимнастические маты, на которых я кувыркаюсь. В огромном зале яркий свет, оглушительные крики, хлопки мяча и такой крепкий и уместный мужской запах.
Иногда появляется мальчишка, мой сверстник, и мы гоняем с ним в футбол.
Мама в Дом спорта с нами не ходит. Я чувствую, что здесь мы только с папой, это наше с ним занятие и, наверное, здесь я понемногу становлюсь мужчиной.
После волейбола мы с отцом плаваем в 25-метровом бассейне того же Дома спорта. Отец учит меня плавать сначала по-собачьи, а потом брассом. Под вышками тёмно-зелёная вода. Там глубоко и я туда не суюсь. Вообще же, здесь здорово.
Но однажды мне в воде сводит ногу. Спазм очень сильный. Отец ведёт меня хромающего домой. Тогда я понял, что отцу со мной не очень интересно. Я был как бы номинально сыном, но фактически слегка лишним.
То есть у отца была своя жизнь, которая с моей пересекалась вынужденно.
Но я об этом ещё не думал. Слишком много вокруг было необычного, нового и интересного.
Например, огромный аквариум в нашей комнате. 120-литровый гигант отец установил на нижнюю часть серванта, сняв верхнюю с полочками для посуды и застеклёнными дверцами. Сооружение стояло поперёк комнаты. За ним ночью раскладывали мою раскладушку. Отец с мамой спали в другой половине комнаты, где был выход на балкон.
Аквариум таким образом был в те годы моим окном в другой мир. Там плавали гуппии, гурами, меченосцы и скалярии с вуалехвостами. Я рано выучил названия рыбьих пород и этим гордился. Мне нравился яркий свет лампы в аквариуме, журчание пузырьков воздуха из конденсатора и каменный за’мок на дне, похожий на игрушку. Раз в месяц отец чистил грунт. Он сливал воду в бак, заставляя меня втягивать воздух из резиновой трубки для забора воды. Я помню тухловатый и несвежий вкус во рту.
Ещё отец брал меня на Птичий рынок, где покупал сухой и живой корм для рыб. Мне это было неинтересно, хотя я послушно мотался с отцом в Калитники то на электричке, то на 74-м автобусе.
Вот сами поездки мне нравились. Я смотрел в окно, слушал разговоры соседей и по-взрослому болтал с отцом. Случалось, отец ездил со мной на районные поля аэрации, где мы большим сачком ловили в мутной воде каких-то букашек. Отец хотел увлечь меня аквариумом, но меня аквариум оставлял равнодушным.
То есть и здесь мы с отцом никак не совпадали.
Рано или поздно это должно было кончиться скандалом. Мой отец хотел любимого сына, будущего мужчину, а я рос молчаливым и равнодушным мелким паразитом. Видимо, мы оба ждали друг от друга семейного родства, а получили тлеющий годами конфликт.
Вот так.
Отец возил меня в детские театры на спектакли «Синяя птица», «Сомбреро» и «Волшебник изумрудного города». А однажды отвёз в Цирк на Цветном бульваре. То, что я там увидел, было ужасно. По арене болтались ряженые дядьки и полуголые тётки, полыхал яркий свет, дубасила музыка, зрители ахали, визжали и гоготали. Всё время воняло потом и навозом. Клоуны идиотски кривлялись и походили на пьяных болванов.
Но хуже всего было с лошадьми, медведями в юбочках и худыми тиграми. У них у всех вырывался из пасти злобный рык, текли слюни, заплетались лапы и, по-моему, капали слёзы. Зверей хлестали бичами и жгли огнём. Короче, я видел, что им плохо и мне было их жалко.
Всё представление я смотрел на вращающийся диск с цветными фильтрами перед прожектором и истово жал конца этой муки. С тех пор слово «цирк» стало мне ненавистно.
Дома нас встретил воскресный обеденный стол с праздничными шоколадными конфетами, которые мама сама делала из какао-порошка. Отец сиял, а я еле держался на ногах. Мама была по-женски счастлива.
- Теперь расскажи нам с мамой о цирке, - громко сказал отец. – Тебе понравилось?
В его голосе было что-то то ли врачебное, то ли экзаменационное. Я весь сжался и молчал.
- Ну чего ты?
А я боялся честно признаться, что я всем виденным раздавлен. И ещё попросить, чтобы больше в цирк меня никогда не водили.
- Что с тобой, Серёжа? – мама поняла, что мне нехорошо. – Ты не заболел?
Я молчал.
- Тебе не понравилось? – отец почувствовал от меня подвох и попёр на авось. – Почему? Плохие звери? Неинтересные акробаты? Несмешные клоуны? Чего ты молчишь?
А я надулся и молчал. Во мне перемешались в кашу и испуг, и ненависть. Я сидел у стола, близкий к обмороку.
Отец пошёл багровыми пятнами.
К нему бросилась мама.
- Володя, успокойся!.. Серёжа, промолви хоть словечко!
Она металась между нами, как перепуганная птица.
А мне от этого становилось ещё хуже. Наверное, я не вымолвил бы ни слова, даже если бы меня разодрали на части.
- Встань быстро! – отец заорал так, что посуда на столе зазвенела. – Иди в угол! Будешь там стоять, пока не попросишь прощения! Марш в угол!
Я никогда не плакал. И в тот день простоял в углу несколько часов без единой слезинки в глазах.   
Отец с матерью ушли в кухню.
В комнате стемнело. Журчал и светился аквариум. С улицы доносились детские голоса. Там играли вовсю. А я стоял в углу перепуганный, голодный и, очевидно, потерявший всякое представление о реальности.
Я понимал, что запомню этот выходной день навсегда.
Потом мама вытащила меня из угла, обняла, расцеловала, пожалела и попросила извиниться перед отцом.
Скорее всего, я попросил у него прощения. Я был очень послушным мальчиком и понимал, что виноват. Но как назло, теперь ничего этого не помню.
2
Есть одна очень важная вещь, которую я упустил. Мне был годик, когда я заболел малокровием. Я должен был умереть, но меня спас отец. Мне перелили его кровь, и я выжил.
Получилось, что внутри я почти что он.
То есть теперь рассказывая об отношениях с отцом, я фактически рассказываю о своих отношениях с самим собою.
Наверное, это не так. Но в сложностях часто скрыты неведомые нам первичные вещи.
Собственно, вот и всё маленькое отступление.
Теперь двинусь дальше.
На улице Краснодарская мы жили лет пять. Но однажды вдруг переехали на улицу Ставропольскую. Завод дал отцу квартиру в кирпичной пятиэтажке бледного оранжевого цвета.
Мне было десять лет. У меня появилась отдельная комната и сестра Наташа. Мы жили с ней в маленькой комнате, а отец с мамой в большой.
Через год мама перевела меня в другую школу, рядом с домом. У меня появились новые друзья в новой школе и в новом дворе.
Я стал задумываться. Однажды неподвижно сидел в большой комнате в отцовском кресле. Близился вечер, и в тихом комнатном полумраке размышлять и молчать было хорошо.
- Чего ты сидишь?
Голос у отца был резкий. Я понял, что отец раздражён. Я испугался, потому что хорошо знал его вспыльчивость и не знал, что ей противопоставить.
- Так просто, - сказал я. - Думаю. 
- О чём?
- Вообще.
Отец встал напротив меня. Я видел, что ему не нравится, что я лепечу какую-то чушь, бездельничаю и вообще сижу в его кресле.  А мне не нравилось, что он меня не понимает и не собирается понимать.
Мы оба долго молчали, словно чего-то друг от друга ждали.
Наконец отец не выдержал.
- Странный ты какой-то, - негромко сказал он. – Занялся бы чем-нибудь. Дел гора в доме. Или учёбой. А то так и останешься…
Слова он не подобрал. Сыграл желваками и из комнаты вышел.
А я посидел в кресле ещё немного для демонстрации, потом встал и ушёл на улицу.
Но, повторю, в целом я был послушным мальчиком. Отец много работал, надо было кормить нашу семью. После смены на заводе за кульманом в своём проектно-конструкторском отделе он шёл читать лекции в вечернем техникуме и ещё приносил домой чертежи студентов и их правил. Как я понимал, за деньги.
Однажды я решился.
- Пап! Хочешь, я помогу тебе чертить? – сказал я, когда отец после ужина разложил листы ватмана на письменном столе.
Он удивился, но не сильно. Просто спросил:
- Думаешь, справишься?
- Наверное.
- Ну, давай. Пишешь ты аккуратно, с линейкой и карандашом подружишься, что не ясно, объясню. Для начала вот тебе чертёж попроще. Это консоль для автокрана. Здесь размеры и масштаб. Ясно?
Тупицей я не был. Часа через три показал отцу свою работу. Подправив огрехи, в целом он мой труд одобрил. Три или четыре вечера я сидел над чертежами, высунув язык и обуреваемый азартом пользы.
В общем, я увлёкся. Чертежи у меня получались. Отец одобрительно кивал, мама повторяла, что я умница.
Пролетели несколько месяцев. Отец поверил, что я стану со временем инженером-конструктором, а я в собственный неожиданный талант.
И вдруг всё оборвалось – вернее, сорвалось - наподобие рыбы с крючка.
Мне стало скучно. Свет настольной лампы, шорох карандаша и стиральной резинки, запах ватмана, грифельная грязь и чужие фамилии, которые я скрупулёзно выводил в нижнем углу листа, в один миг осточертели.
Не сказав отцу, я неделю по вечерам допоздна гонял в футбол, а придя домой, принимал душ, ужинал и заваливался спать. К листам с чертежами я не притрагивался. Мне было непонятно, зачем я вообще этой мурой занялся.
Отец терпеливо ждал моего раскаяния, но не дождался. Я делал вид, что здесь ни при чём, и ушёл с головой в дворовые пацанские дела.
Лишь раз за ужином отец насмешливо заметил:
- Видел, как ты жаришь головой по мячу. Мозги ещё не вышибло?
Кстати, меня уже злили его улыбочка свысока и как бы терпеливое снисхождение. Поэтому я ляпнул:
- Мозги – нет. А желание пахать за других – отбило напрочь.
Отец встал из-за стола и спокойно констатировал:
- Ну и зря. Бездельником быть легче, только глупо, – и добавил, словно про меня забыв. – Спасибо, Валя. Вкусная капуста. Люблю твою стряпню, чес-слово! 
После «чес-слово» обычно добавлялось: «Куда крестьянину податься? Здесь поят, кормят и не забывают. Житуха – самый коленкор».
А меня, одиннадцатилетнего паразита, всё это начинало раздражать. Ещё меня смешило, когда отец тянул горячий чай из своей фаянсовой огромной кружки. У него при каждом глотке вжимались щёки и бессмысленно округлялись глаза.
Я пытался повторить выражение его лица утром или вечером за чаем. Но у меня не получалось. Отец походил на клоуна, а я на пьяного деда Степана, его отца.
Чёрт знает что! Зоопарк! Дешёвка!
Зачем я этим занимался, не знаю. Наверное, физический рост связан с временным оглуплением мозга. То есть сам растёшь, а других опускаешь ниже и радуешься, как они мельчают в твоих глазах.
Несмотря на мой дворовый футбольный балдёж, отец увлечение спортом принимал хорошо. В юности он был спринтером-легкоатлетом. Мама часто показывала мне небольшую чёрно-белую фотку, на которой 22-летний отец бежал какую-то короткую дистанцию. У него было злое напряжённое лицо, бицепсы на руках и развевающиеся волосы. Вернее, чуб. Тот отец-спортсмен мне нравился.
На платяном шкафу у нас в квартире стояла мраморная статуэтка пятигорского орла на скале. Это был отцовский приз за победу на Всесоюзной спартакиаде. Было странно, что сам отец мне о лёгкой атлетике никогда не рассказывал. Но к спорту приучал. Во-первых, водил в заводской Дом спорта. Во-вторых, брал на заводской стадион «Локомотив» летом, чтобы я посмотрел игры в волейбол, в футбол и в городки. В-третьих, зимой по выходным устраивал лыжные прогулки в Кузьминском лесу с мамой и со мною. В-четвёртых, постоянно ходил со мной зимой на каток с клюшкой и шайбой. В-пятых, два раза возил меня, правда, неудачно, на приём в хоккейную школу ЦСКА.
Ну и дарил мне то коньки, то хоккейный шлем с вратарской маской, то клюшку, то мяч. Учил смолить лыжи и правильно подбирать к ним мазь.   
То есть благодаря отцу я рос спортивным парнем. По сути, готовым к соперничеству в жизни. Я хотел быть первым, ещё не зная, в чём именно.
- В четверг едем на хоккей СССР-ЧССР в Лужники. Увидишь, как это красиво.
Я обожал отца, услышав о поездке на матч. Там будет вкусное мороженое в хрустящем вафельном стаканчике, наши в красном и чехи в синем, белый сверкающий лёд,  холод от ледовой коробки и дружный ор с трибун. Могучая музыка государственного гимна, огоньки табло, живые Петров-Михайлов-Харламов и скрежет коньков.
После такого чуда я должен был стать только спортсменом. Желательно в красной форме с белой надписью СССР.
В вагоне метро на обратном пути домой мы с отцом были самыми близкими людьми на свете.
3
Близость с отцом тогда сделала хорошее дело. Я стал понимать, чего хочу. Самостоятельности и соперничества. Услышал голос крови.
Я записался в хоккейную секцию. Сам приехал на стадион завода АЗЛК у станции метро «Текстильщики» в получасе езды на автобусе от нашего дома, разобрался где там и что, нашёл тренера детской хоккейной команды и стал членом его учебной группы.
Был октябрь. Мы носились с клюшками в огромном пролёте подтрибунного уличного помещения, учились пасу шайбой, обводке и комбинированию атак и защиты. Полы были скользкие, покрытые осенней влагой, шайбы по ним летали туда-сюда, трещали клюшки, детские глаза горели, обучение хоккею казалось мне реализацией какой-то смутной мечты.
Ну что взять с одиннадцатилетнего пацана?
Я вопил вместе с другими: «Пас!», «Точнее!», «На ход!», «Мазила!», «Слепой!», «Дурак!» и всё такое.
То же самое орал наш тренер. Сыпались обидные словечки, грубая ругань и подзатыльники. То есть это был настоящий хоккей, только без коньков.
Пришли морозы. На стадионе сразу залили льдом несколько хоккейных коробок. На одну допустили нас, новичков. С нами вместе на лёд выходили старшие воспитанники нашего тренера. На них были панцири, налокотники, наяичники, ножные пластиковые причиндалы для защиты, хоккейные краги, шлемы и жёлто-синие рейтузы, бриджи с вшитыми щитками, и свитера. На груди в синем кружке стояла красная буква «Т» - торпедовцы!
Мы все переодевались в одной раздевалке. Там пахло кожей, резиной ковриков под ногами и изолентой на крюках клюшек. Висели хохот и пацанская перебранка. Само собой, мы – новички, не имевшие ничего, кроме коньков и клюшек – пускали слюнки, разглядывая амуницию старших. И коряво бегали среди них по льду, еле уворачиваясь от их увеличенных амуницией раз в десять тел.
А им доставляла удовольствие наша мышиная возня под их чуть ли не слоновьими ногами.
Особенно страшен был защитник Петя ростом метра два и весом в тонну. Наверное, он мог сломать или раздавить любого из нас. Когда он ловил на силовой приём новичка, гоготали все старшие и особенно тренер.
Однажды в учебной игре я совершенно случайно забросил шайбу в ворота старших. Петя кинулся за мной с остервенелым лицом. «Догонит – убьёт!» - понял я. Я носился по полю, забыв о матче и стараясь увернуться от Пети. Об игре уже не думал. И всё-таки он меня накрыл. На коньках я ездил фигово, поэтому уйти от разъяренного Пети не смог. Единственное, я хорошо видел поле и был изворотлив. И уловил задней чуйкой, подъезжая к борту, что Петя летит мне в спину всей тушей. Я упал на лёд, а он пролетел надо мной и лбом впаялся в борт.
Помню треск дерева, вопль Пети и дикий крик тренера.
Дальше Петю под руки увели в раздевалку жёлто-синие, и тренировка прекратилась.
Тренер на коньках подъехал ко мне и вдруг сказал, улыбаясь:
- А ты ловкий, Бурлачук, - и, хохотнув, добавил. - А Петя – тупой боров. Получил свою гранату.
Я боязливо молчал.
- В футбол гоняешь?
- Да.
- Приходи завтра к трём на учебное поле. Мои ребята играют матч с футболистами. Ты хорошо видишь поле, быстро бегаешь и, кажется, больше футболёр, чем хоккеист. Придёшь?
Я кивнул.
- Вот и правильно. Дадим пижонам в гетрах просраться. Завтра в три. Не ссы. Петра – на помойку. А тебя – в центр хавбеком. Лично я в тебя верю, Бурлачина! 
И я понял, что отныне с хоккеем – кранты. А я – хавбек, то есть почти свой по-собачьи.
Назавтра я пришёл и сыграл футбольный матч под снежным сырым ливнем и по колено в мякотной грязи. Мне пару раз съездили бутсами по голени и один раз наступили с размаху на стопу. Домой я ушёл хромая, и больше в хоккейной секции не появлялся.
А через год в апреле к нам в класс пришёл невысокий подтянутый мужчина с необычайно спокойным лицом и сказал тихо и размеренно:
- Здравствуйте! Меня зовут Виктор Михайлович. Кто хочет записаться в легкоатлетическую секцию? Спринтерский бег, прыжки и барьеры. Видели Борзова? Станете его сменой.
Как раз в августе прошлого года была Олимпиада в Мюнхене. Я этим не интересовался. Но однажды отец заставил меня поехать с ним в гости к бабушке Ане и дедушке Ване. У них как раз был новый большой телевизор «Горизонт».
- Поехали быстрей! – отец почти лупил меня в спину, пока я возился со шнурками на ботинках. – Сегодня финал стометровки. Наш Борзов должен выиграть. Ноги в руки! Такое надо видеть!
Ну, надо так надо. Я послушно сделал вид, что мне интересно.
А дальше я помню чёрно-белый экран телевизора, восьмерых бегунов на дорожках и одного среди них в тёмной майке с гербом СССР, выигравшего забег и вскинувшего руки на финише.
Отец орал так, что звенели оконные стёкла.
- Ты видел? Ты видел? Он - Олимпийский чемпион! На стометровке! – отец сошёл с ума. – Наш Валера Борзов – с золотом! Наш! Наш! Наш! Это самая великая победа в моей жизни!
Да, выиграл Борзов легко и красиво. Казалось, все стояли, а он летел. Мне понравилось. Хотя я был уверен, что сборная СССР должна побеждать везде. Как хоккеисты.
Но имя Валерий Борзов я запомнил. И что такое лёгкая атлетика, тоже.
Слово «стометровка» навсегда запало в душу.
Тем апрелем мы записались в секцию лёгкой атлетики с моим школьным другом Игорем Вислоушкиным. И оказались опять на стадионе АЗЛК. Только теперь на битумной дорожке. Виктор Михайлович был торпедовцем и занимался с мальчиками и девочками бегом на короткие дистанции.
Тренировки были несложными. Бег, прыжки, гимнастика, растяжка ног и немного силовой работы с тяжёлыми набивными мячами.
Да, и низкий старт с колодок.
Вся эта несложная механика нам с Игорем приглянулась. Мы преданно ездили на тренировки два раза в неделю. Носиться тёплым весенним днём по пустому стадиону в компании с такими же чудиками было здорово.
Но больше всего мне нравилось, что спринтеры  друг другу не мешают. У каждого отдельная дорожка, отдельные стартовые колодки, личные шиповки и кусочек стадиона, на котором можно прыгать, тянуть мышцы, гнуть поясницу, да и просто валяться, закинув ноги на барьер для отдыха.
Чтобы отливала кровь и мышцы расслаблялись.
Я понял, что я индивидуалист и ни в какие мерзкие хоккеи и футболы больше не сунусь.
4
В июле Виктор Михайлович предложил мне поехать в спортивный лагерь.
К тому времени мой друг Вислоушкин исчез из нашей легкоатлетической секции. В классе мы сидели за одной партой. Хочешь не хочешь, однажды разговор между нами зашёл о спортивной жизни.
Игорь сказал, что записался в подростковую беговую секцию на московском стадионе «Динамо».  В смысле, там лучше условия и интереснее тренер.
Я махнул рукой. Самостоятельность и соперничество, вот что теперь было главным. Мы продолжали дружить, но спорта в разговорах больше не касались.   
Родителям насчёт спортлагеря я сообщил. Летние каникулы обычно состояли из двухмесячного пребывания в пионерлагере «Юность» под Подольском. Это был отдых для детей заводчан того самого ЛЛМЗ, где работал отец. А лагерь спортивный – это было что-то новое и незнакомое.
Я выжидал, что решат парентса.
- Сорок рублей на одну смену я найду, - уверенно сказал отец матери, ничего с ней не обсуждая. Он считал, что в дела мужчин женщинам лезть не стоит. – Со всем остальным пусть сам разбирается. Не век же нам с тобой пасти парня.
И я поехал в подмосковный спортивный лагерь. Названия места сейчас не помню. Остался в памяти сосновый бор вокруг нашей территории и огромные оранжевые армейские палатки, в которых мы жили по десять человек в каждой.
На пионерлагерь это совсем не было похоже. Никаких линеек, концертов и дурацких КВНов. Утром мы тренировались на небольшом стадиончике, потом обедали, спали, и все вечера напролёт играли в волейбол.
Место было комариное, так что волейбол был единственным спасением от стай кусачих дармоедов.
В Москву я вернулся довольным и крепко влюблённым в лёгкую атлетику.
Но придя в сентябре на занятия в секцию, услышал от Виктора Михайловича следующее:
- Серёжа, для спринта ты слабоват. Я познакомлю тебя с Эдуардом Васильевичем. Будешь средневиком. Так для тебя лучше.   
Я знал, что спринт – это дистанции в 60, 100, 200 и иногда 400 метров. А средневик бежит 800 и 1500 метров. Мне этого не хотелось. Но я был послушным мальчиком и согласился.
- Отлично! – спокойно сказал Виктор Михайлович и отвёл меня в легкоатлетический манеж того же стадиона завода АЗЛК.
Манеж сразил меня наповал! Такое великолепие вообразить себе было трудно!
Поднявшись из раздевалки по широкой бетонной лестнице, мы оказались на специальном стадионе для бегунов. Что там было? Тёмно-коричневое тартановое покрытие всего ядра стадиона, белые линии четырёх круговых дорожек, высокие наклонные виражи в торцевых частях и синтетический, липко-возбуждающий запах всего огромного помещения.
Звуки отдавались под высоченным потолком и заставляли с ходу поверить, что ты попал в малодоступный и самый лучший мир.
Дневной свет падал на беговые дорожки из толстенных стеклянных боковых стен.
Прежде легкоатлетического манежа я не видел. Тренировок в нём себе не представлял. Но понял, что, очевидно, поднялся на ступеньку выше по спортивной лестнице.
Тренеры пожали друг другу руки, покивали на меня и вообще в пространство, похлопали дружески по плечам и расстались.
Я остался один на один с Эдуардом Васильевичем.
Полагаю, ему было лет тридцать. Светлые волосы, коричневый спортивный костюм и загорелое лицо с жёсткими, всегда прищуренными глазами.
Голос был уверенный и чуть как бы с трещинкой.
- Ну что, начнём?
- Угу.
- Давай десять кругов для разминки и каждый раз после очередного третьего круга дважды ускорения на прямых. Посмотрю, на что ты способен. Виктор Михайлович говорил, ты выносливый. Это правда?
- Угу.
- Тогда вперёд! После разминки сразу ко мне. Проверю дыхалку и пульс. Усёк?
- Угу.
И я побежал десять кругов с ускорениями. Мне было нетрудно, я действительно выносливый.
Потом подошёл к тренеру. Он послушал, как я дышу, а затем вдруг обхватил мне шею под подбородком, прижимая большой и указательный пальцы возле ушей. Как я понял, там были артерии, и Эдуард Васильевич таким образом контролировал мой пульс.
Он полминуты смотрел на циферблат наручных часов.
- Нормально! – и отпустил мне шею. – Теперь снимай бриджи, надевай шипы и начнём тренировку.
Больше вспоминать о моей карьере средневика нечего. Всю осень и зиму я как белка крутил круги по пять-шесть километров в день и пробегал по заданию тренера от 600 до 1500 метров на время.
Никаких особых тонкостей не было. Ни гибкостью, ни физикой я не занимался. Я мотал круги и тяжело дышал. Эдуард Васильевич хватал меня за шею и щупал пульс. Я как-то привык к этому и даже скучал по нудным, в целом, тренировкам.
Кстати, других воспитанников своего тренера я никогда не видел. Как и Виктора Михайловича с бывшей моей группой спринтеров. Или сейчас просто не помню. Соревнований тоже никаких не было. Два раза в неделю манеж и только бег, бег, бег до упаду.
Так продолжалось до весны. То есть скоро - открытый стадион и битумные дорожки. Или кроссы по каким-нибудь паркам и перелескам. И 800 и 1500 метров на время. А то и больше. И прощай любимый манеж до следующей зимы!
Родители меня ни о чём не спрашивали, и я им ничего не рассказывал. Картина была странная. Я куда-то бежал, а они отставали от меня всё больше и больше. И всё как бы с обоюдного молчаливого согласия.
Только однажды, когда я буквально приполз с тренировки на четвереньках, отец встал в коридоре напротив меня, пытавшегося аккуратно снять куртку и ботинки, и по-своему резко спросил:
- Ну и как?
- Нормально.
- Ну и долго ещё?
Я уклончиво пожал плечами.
- По-моему, Серёжа, тебе пора заняться чем-нибудь другим.
- Чем?
Отец потёр переносицу, что означало, что решение им уже принято.
- Ладно. Что-нибудь придумаем.
И он придумал. И сделал меня счастливым на всю жизнь.
Чего я, само собой, никогда не забуду и за что буду ему всегда благодарен.


5
Если быть точным, тот счастливый случай выбрал для меня май 1974 года. Мне было 13 лет. Я родился в декабре 1960, за двенадцать дней до Нового года, поэтому почти на год отставал от сверстников.
И я до сих пор путаю года событий и свой точный возраст в тот момент, когда события случались.
Теперь к делу.
Итак, мой отец в молодости увлекался лёгкой атлетикой. Он точно знал, где в Москве лучшие спецы в этой спортивной дисциплине. Хорошим майским днём он приказал мне одеться по форме, положить в сумку майку, трусы, носки, костюм, кеды, шиповки и ехать с ним в Сокольники. Там, недалеко от станции метро, на Русаковской улице находился легкоатлетический стадион. Официально – Школа олимпийского резерва имени братьев Знаменских.
Отец всё заранее выведал и привёз меня строго, что называется, по делу. На тот момент это была одна из лучших легкоатлетических школ в столице.
Та небольшая арена сразу мне приглянулась. Она была отделена от Русаковки тротуаром и газоном с молоденькими ясенями. Всего десятью метрами, не больше. Само ядро стадиона лежало ниже уровня улицы метров на пять. С тротуара открывался парапланный вид на арену за невысоким металлическим заборчиком-балюстрадой, а снизу со стадиона были видны фигуры прохожих и верхние этажи московской массивной сталинки на заднем плане.
Позже, став старше, я узнал, что так разом, лавиной и обухом чаще всего приходит и бьёт наповал любовь.
Страшного ничего, но одурь стопроцентная. Шок на долгие годы.
Я переоделся прямо здесь, на невысокой трибунке, и спустился на беговые дорожки. Они были выложены квадратными упругими плитами из рекортана цветом под сурик. Шли тренировки. Казалось, что вся арена шевелится. Сотни полторы молодых парней и девушек работали. Одни неслись по кругу, другие терпеливо накручивали километры, третьи трусили, разминаясь или «заминаясь». Звенели падающие барьеры у ребят и девчат барьеристов. Дробно топотали ноги в шиповках и кроссовках. Кто-то иногда вопил «дорожку!», требуя свободного пути. Многие зайцами кидались в стороны. Таково правило – беспрекословно уступать дорожку бегущему. Свистели, командовали, подбадривали, осаживали, восторгались, хлопали в ладоши и покрикивали тренеры.
В свете закатного майского солнышка мелькало разноцветье мира атлетов – будущих олимпийцев.
Мне уже хотелось остаться здесь во что бы то ни стало навсегда!
- Разомнись хорошенько! – скомандовал отец. – А я пока договорюсь с тренером.
Я побежал разминочной трусцой по узкой круговой дорожке, выложенной слоями войлока. Потом тянул мышцы, разминал пах, пару раз коротко ускорился. Отец продолжал беседу с мускулистым коротко стриженым мужчиной. Как с давним приятелем или со своим хорошим знакомым.
Увидев, что отец машет мне рукой, я подошёл к ним.
- Значит, готов? – мускулистый мужчина посмотрел на меня очень внимательно.
- Готов.
– Я вижу. Как тебя зовут?
- Серёжа.
- Отлично. Побежишь триста метров. А после я решу.
Но мне показалось, что они уже всё с отцом решили. А эти триста метров – простая формальность.
Я стянул тренировочный костюм и перешёл на противоположную прямую. Встал на белую полосу, отмечающую начало дистанции. Поднял руку – готов. Тренер взял в руку секундомер и показал – он тоже готов. Я приготовился, выдохнул, согнулся, замер и рванул что есть мочи с высокого старта.
Какой же это был кайф – бег здесь, среди настоящих легкоатлетов, на время. Понимаете? Здесь для меня, тринадцатилетнего пацана, всё было по-настоящему. И я был - настоящим. Каким никогда прежде не был!
На вираже я крикнул кому-то «дорожку!», и две девушки порхнули в сторону. У меня давно не было такого азарта и лёгкости. Наверное, я мог бы пробежать в два или три раза больше, потому что здесь не бежать было просто нельзя.
После финиша я вернулся к отцу и тренеру.
- Ничего, - мускулистый одобрительно хмыкнул. – Почти по первому юношескому разряду.
И крикнул кому-то в сторону:
- Боря!
К нам подошёл мужчина низкого роста, со смуглым южным лицом, умными глазами, горбатым, но скромным носом и жёстковолосой короткой причёской. Из-под лёгкой фланелевой куртки выглядывал синий спортивный костюм на молнии и висящий на груди секундомер.
Значит, тоже тренер.
Мужчины разговорились. Я услышал своё имя и фамилию, число и время. Итак, меня приняли в школу имени братьев Знаменских и назначили тренировку в группе того самого невысокого горбоносого тренера.
Он пожал руку отцу:
- Борис Аркадьевич Шапошник, спринтерская подготовка.
Мускулистый, устроивший мне проверку, как бы сожалея, вздохнул:
- А я бы записал Серёжку к себе в десятиборцы. Просто рановато.
Отец улыбнулся удовлетворённо, словно сам только что успешно пробежал трёхсотку, и переспросил:   
- Так что, мы пойдём?
- Да. Занятия в понедельник.
- До свидания!
- Пока!
И мы уехали.
Других подробностей я сейчас не помню, так что врать не буду. Мы с отцом вернулись домой. Всю дорогу он наставлял меня, как лучше добираться до Сокольников и как вести себя на тренировках.
Но я и сам всё уже знал. И путь хорошо запомнил, и опыт легкоатлетический имел, и вообще отца подводить не собирался. Это был мой первый серьёзный шаг в настоящую жизнь. Люблино в тот майский день куда-то исчезло. Ему на смену выкатились Русаковская улица, стадион с рекортановыми дорожками, тёплый весенний воздух и новые заботы в мальчишеской голове.
Отца я не поблагодарил. Видимо, считал, что он сделал именно то, чего я хотел. То есть чуть ли не по моей подсказке. Зачем учить тому, что я и так знаю! Справлюсь без посторонних. Так это и продолжалось потом много лет. То есть иллюзия моей самостоятельности, независимости и безотчётности.
На самом же деле это было не так. И отец, и частично мама мной руководили. Но отец по-своему, молча и как бы ненавязчиво, учил меня быть мужчиной.
Для этого и привёз меня тогда в школу общества «Спартак».
Откуда, собственно, родом вся моя теперешняя жизнь, если хорошенько разобраться.   
            6
В школе имени братьев Знаменских я тренировался до марта 1977 года. То есть почти до выпускных экзаменов в 10-м классе. И теперь вспомнил то время благодаря воспоминанию о моём отце.
Случились три события, запомнившиеся мне подростковым и отцовским унисоном.
События, конечно, разрозненные, но сплетённые в один крепкий узел. Сейчас я могу назвать узел призраком семейственности. Дело в том, что спортивные занятия не сблизили меня, подростка, с отцом. Мы с ним словно не замечали друг друга. И это стало обычностью.
Но именно те события всплыли в памяти как поплавки, сигнализирующие о долгожданном улове.
Видимо, был-таки клёв. Но улов я обнаружил только теперь, выбирая толстых рыбин из прошлого. Хорошую добычу для своей Исповеди.
Помню тёплый летний вечер, ничем не занятый и располагающий к радости. Кажется, субботний или воскресный, потому что отец тоже был дома.
Я что-то читал, сидя в своей комнате, когда отец, войдя как всегда без стука (у нас вообще это было обычным делом), сказал:
- Пойдём на наш стадион. Пробежишь четыреста метров, а я засеку время. Посмотрим на результат. Обмозгуем. Собирайся!
И мы пошли на заводской стадион «Локомотив» в десяти минутах ходьбы от дома.
Помню свою всегдашнюю готовность к подобной ерунде. Я любил бегать и проделывал это с удовольствием. Отец когда-то был чемпионом республиканского первенства на дистанции 400 метров и даже рекордсменом СССР. Видимо, в этот вечер его кольнуло воспоминание о юношеском прошлом. Он решил предаться ему, занявшись проверкой сына-легкоатлета.
Слово «обмозгуем» вообще сближало меня с отцом по-настоящему, нешуточно и по-мужски.
Мой отец всегда был замкнутым, закрытым человеком. Редко откровенничал и в чём-то сознавался, особенно в неудачах, проблемах или, скажем, в непрошенной слабости.
Хотя был сентиментальным и неуёмно болтливым в своих компаниях. Однажды я видел, как он расплакался за столом во время праздничной вечеринки. Говорили тогда то ли о детстве, то ли о Великой Отечественной войне. Отец сидел с красными набухшими глазами и что-то хрипел сквозь зубы. Он был беззащитен и совсем ребёнком.
Так что, скорее всего, тот забег и его в нём соучастие был всплывшей в нём юностью пополам с отцовской мужественностью и заботой о своём сыне.
На стадионе я хорошенько размялся и, сменив полукеды на шиповки, вышел на гаревую дорожку.
Отец стоял рядом со мной в начале виража. На руке у него были обычные часы. Я понял, что стартую сам, принял беговую стойку, выждал пару секунд и рванул.
Бежать по пустому стадиону - дело нетрудное. Ни с кем не соревнуешься, кроме как с собой. Отсутствуют другие ощущения, кроме чувства удовольствия от самого себя.
Финишировав, я немного постоял, согнувшись в поясе, отдышался, выпрямился, встряхнул ногами, сбрасывая с них мышечный спазм после бега, и подошёл к отцу.
Он как раз надевал часы на руку.
- Ну что? – спросил я, имея в виду результат.
- Неплохо, - отец ко мне пригляделся. – Как сам? Ничего?
Я поразился его как бы незаинтересованности в том, что произошло. Тем не менее спокойно сказал:
- Ничего.
- Тогда пошли домой. На сегодня хватит.
Результат он мне так и не сказал и о чём думал тогда, тоже. Этот забег и поведение отца так и остались для меня навсегда загадкой.
Буквально через месяц отец отвёз меня на подмосковную станцию «Москворечье». Там проводился кросс для сотрудников ЛЛМЗ. Это было обычным делом для профсоюзной организации в СССР. Таким образом они отчитывались о своей работе с народными массами. Зимой - лыжные гонки и русский хоккей, летом – всякие игры с мячом и состязания в беге.
На электричке мы доехали до железнодорожной станции. Недолго шли по негустому смешанному лесу, добрались до поляны, где толклись брюхатые мужики в трениках и кедах, строгие судьи и разморенные бездельем милиционеры.
Регистрируясь в стартовом протоколе, отец, конечно, выдал меня за себя. Мне ещё не исполнилось 15-и лет, но заводскому профсоюзу это было до фени.
Между двумя берёзами был натянут кумачовый плакат «Летний кросс здоровья! Привет смельчакам и богатырям!»
Сами смельчаки и богатыри выглядели хиловато. Один километр дистанции был для них суровым испытанием.
Я сказал отцу:
- Как бы они не окочурились к финишу. Неотложка тут есть, надеюсь?
Отец поиграл желваками, что значило, что ему не нравятся мои слова.
- Ты пробеги сам достойно, - сказал он жёстко. - А мужиков не трогай. Ты спортсмен, а они физкультурники.
- Понял. Ну и с кем же тут соревноваться?
- С собой. Выбежишь из трёх минут, зауважаю.
Ясно! Отец был бойцом и меня приучал всегда и везде бороться. Ну а я был юн и мне это нравилось: бороться и побеждать.
В общем, я толково размялся, как меня учили в школе Знаменских, разделся до майки со спартаковской эмблемой и белых беговых трусов, надел полукеды, поправил короткие белоснежные носочки (пижон пижоном!) и подбежал к старту.
Там уже топтались шесть дядек, моих соперников. По-моему, им хотелось не бежать, а хлопнуть винца и покурить где-нибудь в теньке под деревом.
Но я всё-таки сосредоточился, дабы не подвести отца. Привычно выбрал среди соперников того, кто наиболее соответствовал беговым характеристикам. Это был высокий худощавый парень 25-лет, более других похожий на кроссмена. У него были тренированные шея, руки и ноги. То есть он умел бегать и, вероятно, даже неплохо.
Я взял его на заметку и решил заранее не давать ему возможности разбежаться со старта. Блокировать его сразу, сбить с толку своей наглостью, а как только он скиснет, набрать максимальную скорость и катить к финишу, не сбавляя темпа и ускоряясь.
Краем глаза я видел отца. Он переживал. Его выдавали прищуренные глаза свинцового цвета и побелевшие кисти рук.
У меня тоже всегда сужались зрачки и бледнели пальцы перед стартом.
- Внимание! – хрипло и важно выкрикнул стартёр. - Запоминайте! Дистанция - один километр! Трасса обозначена красными лентами! За них не выбегать! После финиша сдайте судье свои бумажки с фамилиями! В них запишут ваш результат и место! Ясно?
Мы чего-то гукнули и, потолкавшись, расположились на старте.
Я чуть согнулся в поясе и наклонился вперёд для разбега. То же сделал и худощавый парень.
Значит, я правильно выбрал главного соперника.
Несколько секунд паузы – и сухой треск пистолета. Забег начался.
Я полетел как на крыльях. Все сразу остались далеко у меня за спиной. Тот парень тоже. Через полминуты мне уже казалось, что я вообще бегу один. Был лес, тропинка с притоптанной листвой и хвоей, красные ленты по бокам, светлый проём между деревьями впереди, шлёп шагов, ритмичное дыхание и прохладный ветерок у лба и щёк. Плюс – чертовская энергетика в теле. Видимо, я действительно был хорошо натренирован. Так легко на дистанции мне давно не было.
Короче говоря, я финишировал первым с огромным отрывом. Вот так!
Четырнадцатилетний паренёк оказался быстрее всех тех, кто рядом с ним смотрелись настоящими мужиками.
Но они не умели бегать. А я умел. Того парня, назначенного мной в главные соперники, я вообще почти сразу потерял из виду. Он оказался «мылом», как мы называли в своей легкоатлетической школе совсем слабых ребят.
То есть мой юный опыт оказался здесь ни к чёрту. Я понял, что до матёрости мне ещё далеко.
Когда возвращались с отцом в Москву на электричке, он вдруг сказал:
- Честно говоря, я не ожидал, что ты этот кросс выиграешь. А ты победил легко и запросто. Уважаю! Время своё знаешь?
- Две пятьдесят девять. Я видел протокол. Правда, с твоим именем.
- Ну да, ты же бежал вместо меня. Как инженер ЛЛМЗ.
Я промолчал. То есть мне не нравилось быть подсадной уткой, хотя побеждать нравилось.
Отец добавил:
- Тысяча метров быстрее трёх минут – отлично! Скоро выбежишь на четырёхсотке из пятидесяти секунд. Месяц назад на стадионе у тебя было пятьдесят одна. Знаешь, почему я тебе тогда этого не сказал?
- Не поверил? Да?
- Не поверил. А теперь верю. Растёшь. Только не задавайся. Спорт не любит выскочек. Их ждёт глубокая лужа.
Тот отцовский совет я запомнил. Я чувствовал, что мы с ним заодно. Как сыну мне это было чертовски важно.
Ну а третий памятный мне эпизод – зимнее первенство Москвы для юношей-спринтеров в декабре того же 1975 года.
Мой тренер Шапошник записал меня в состав второй команды «Спартака» эстафеты 4х400 метров.  За мной был первый этап. Других ребят той эстафеты уже не помню. Помню только, что в забеге с нами участвовала команда общества «Октябрь», которая как правило всегда побеждала на четырёхсотметровке на московских соревнованиях. И мы заранее знали, что проиграем им эстафету. Опыт укрепляет знание. Мы были уже на том уровне, когда заранее знаешь первого и стремишься быть на финише как минимум вторым, показав свой лучший результат.
Дело происходило в легкоатлетическом манеже СЮПа (Стадиона юных пионеров) у станции метро «Динамо». Я хорошо знал этот манеж. То есть когда-то в нём тренировался ещё с первым тренером Виктором Михайловичем.
Сейчас того манежа нет. Его снесли вместе с летним стадионом СЮП в 2015 году. Теперь на этом месте высотные дома и автомобильная парковка.
То есть советский юный спорт вместе с юными пионерами почили в бозе.
Ладно. Неважно.
Было воскресенье, и отец поехал на СЮП со мной. Я волновался. Мне предстояло показать отцу, на что я способен после года занятий в школе Знаменских.
Отец поднялся на зрительский балкон. Я переоделся в раздевалке, размялся и вышел на арену.
Здесь было многолюдно и шумно. Состязания были в разгаре. А мы, спринтеры-эстафетчики, как водится, завершали день. 
Рефери расставил четыре команды из нашего забега за внутренним краем беговых дорожек. Я вместе с остальными тремя участниками первого этапа занял позицию в стартовых колодках. Двухсотметровый круг манежа состоит из четырёх беговых дорожек. Бежать надо стараться по первым двум. Слабакам достаётся третья, самая фиговая, потому что она длиннее. На ней к четырем сотням метров за два круга дистанции набираешь лишних метров пять-шесть. А это лишнее время и, в общем, жопа!
Короче, надо сразу занимать первую дорожку, жаться к бровке и к финишу выскочить из группы соперников. А ещё лучше оторваться на несколько метров. То есть дать возможность следующему этапу разглядеть тебя среди других бегунов, занять выгодное место и принять эстафетную палочку, не теряя скорости и позиции.
Такая наука. Не бог знает что, но со своими тонкостями.
Первый этап хорош тем, что второй строится по тебе, а ты просто делаешь своё дело, ну и прёшь быстро как можешь.
Итак, мы стояли вчетвером на старте. Каждый на своей дорожке и с разрывом по дуге.
Сходятся все на одну дорожку после первого круга. К этому моменту и надо выскочить на первую иди вторую позицию.
Лось из общества «Октябрь» пошёл вперёд сразу со старта! Парень был выше меня на голову и длиннее ногами. Где они таких мослов набирают? Хрен догонишь, хрен поймашь!
Но я делал всё что мог. Приклеился к нему следом и не давал слишком оторваться. Других двоих не видел. Только спину первого в тёмно-синей майке с номером «10». У меня был номер «11». Значит, я должен был быть следующим за «10» во чтобы то ни стало! Кровь из носу! Сам в лепёшку! Глаза из орбит!
Не помню как, но я был-таки в забеге вторым. На этой дистанции после 300 метров человек вырубается. Физика знает свой предел. Дохнет дыхалка, темнеет в глазах, цепенеют ноги. Способ держаться – сохранить ритм движения рук. Шапошник советовал:
 - После трехсот метров беги руками. Ноги как-нибудь за ними успеют.
Я так и сделал. И удержался вторым. «Октябрь» умотал от меня метра на три вперёд. Я передал эстафету и почти рухнул за бровкой беговой дорожки.
Так мы и пришли в том забеге вторыми.
А в целом заняли тогда третье место в эстафете 4х400 по Москве.
«Октябрь» нас вытащил. Мы даже обыграли первую команду «Спартака». Они были шестыми.
Время нам, конечно, не сказали, но наградили латунными медальками с позолоченными лучами и круглой зелёной серединой с цифрой «3». Медалька висела в моей комнате на стене несколько лет. Я её всем показывал, пока куда-то не затерял во время переездов.
Когда мы с отцом возвращались домой, у метро «Автозаводская» он купил огромный «Киевский» торт.
- Тебя, Сергей, с небольшой победой, - сказал отец и видя, что я еле держусь на ногах, нёс коробку до дома сам и только следил, чтобы я не шлёпнулся на мостовую.
А дома мы вместе с мамой пили чай и ели орехово-шоколодное бизе «Киевского» гиганта.
А потом меня стошнило, и отец уложил меня в постель. Он по личному опыту знал, каково бывает спринтерам после этой дистанции.
Вот и сейчас я помню Люблинский стадион «Локомотив» летним вечером, кросс на станции «Москворечье» с заводскими мужиками, СЮП, зелёную медальку, ненавистный торт и отца, сидящего у моей постели и говорящего:
- Молодец, Сергей. Сегодня ты усёк главное. Победа всегда даётся через блевотину. Так что привыкай быть победителем. 

ЖЁНЫ
Часть первая 
1
Её имя Марина. Ей было 15 лет, а мне 19. Знакомство наше было случайным и, как многое в молодости, неизбежным. Летом 1980-го года мы увидели друг друга в обстановке советской барочности.
То есть всё было по-русски невинно и значительно. Давно описано Тургеневым, Чеховым и, само собой, Набоковым.
Я работал на производственной практике как техник-топограф, а совсем юная девушка отдыхала на школьных каникулах рядом с папой, главным инженером топографической партии, занятой летними полевыми работами.
Она была беззаботной Лолитой, а я Костей Треплевым, ищущим свою чайку.    
Нижегородская область, село Сурадеево, речка Пьяна, изба-пятистенок, солнце, ароматы травы и пыльной деревенской дороги, стада коров, тушёнка с рисом, сортир на улице, по вечерам комары, транзистор с «Голосом Америки», романтичная робость, школьница и студент болтают на крылечке, кокетничают, кадрятся и вот-вот начнут целоваться. Юрий Иванович, папа Марины, нам не мешал. Скорее всего, не принимал всерьёз игрульки дочки-девятиклассницы и студента. Ну а мы увлекались друг другом всё больше и больше.
Я много курил. Как-то нашёл на столе свою сигарету с аккуратной надписью синей шариковой ручкой: «Серёжа, бросай курить». Я понял, что девчонка в моих сетях.
Дальше дело было за мной.
Но до самого конца практики я ничего такого себе не позволял. Так, разговорчики, шуточки, загорание вдвоём на речке, короткие взгляды на её стройные босые ножки, студенческие байки московского хмыря для провинциалочки, песенки под гитару   – да и всё.
Прощаясь, сказали друг другу коротко:
- Пока, Марина!
- Пока. Я буду скучать.
- Значит, рано или поздно увидимся...
- Наверное…
Вежливая необязательность желаемого обоими свидания. 
И уже в августе мы с Мариной снова встретились. Расставаясь с ней, я записал адрес: Павловский Посад, улица Кирова, дом 73 - и однажды без предупреждения приехал.
Во дворе пятиэтажки я окликнул восьмилетнюю девочку:
- Знаешь Марину Федяеву?
- Из двадцатой квартиры? Знаю.
Я снял с руки часы на металлическом браслете.
- Отнеси, пожалуйста, и отдай ей лично в руки, - и напомнил. - Только обо мне ни слова!
Я жил в игре как всякий самоуверенный ловелас.
Через две минуты Марина выскочила на улицу.
Я улыбался.
- Привет!
- Привет!
- Куда пойдём?
- Не знаю. В парк, наверное. Не против?
Я улыбался.
Мы пошли по улице Кирова в парк, который был совсем рядом. Марина шла, стараясь не волноваться.
Встречные девочки-подростки смотрели на нас словно на инопланетян. Скорее всего, это были одноклассницы Марины из её местной школы. Ну и ладно, думал я чуть заносчиво и высокомерно, теперь пойдут слушки и завистливые разговорчики и шушуканья во всех павлово-посадских девчачьих уголках. Забавно!
Марина – красивая. Я – тоже ничего. К тому же в кожаном пиджаке и штатовских джинсах. Для этого городка – то, что надо!
- Я не ожидала, что ты приедешь, - вдруг беззащитно призналась Марина.
- Я, в общем-то, тоже.
- Ты серьёзно?
- На все сто.
Марина то краснела, то вздрагивала. Я её явно поразил и почти что раздел без спроса.
Но я уже знал, что девушкам, впервые влюблённым и целомудренным, это нравится. Только ни в коем случае не надо ни на чём настаивать. Надо быть вежливым и немного скучающим. Помнить прапорщика Григория Александровича Печорина и княжну Мери. Классика – надёжный триггер. Куда лучше музыки, вина и обещаний, данных с клятвами и возбуждённым шёпотом.
Ранний сентябрь был ненастным. Я приезжал в Павловский Посад почти каждый день почти влюбившись.
Помню дождливый день, окно коридорного пролёта между четвёртым и пятым этажом, покрасневший носик моей девушки, свой зад на подоконнике и вокзальный упрямый повтор песни из чьей-то квартиры:
- …Три-и ме-е-ся-а-ца-а зи-ма
  И ве-е-ечная весна-а-а!..
Мы с Мариной не обнимались, не целовались и ни о чём не говорили. Мы слушали песню и как бы чего-то ждали. Особенно вздрагивающая от волнения и холода Марина.
А я был невозмутим. Точнее, равнодушен.
Сейчас из всех утюгов нам говорят, что более всего мы хотим жертвовать собой. Видимо, уже тогда я был тем, кого имели в виду утюги. Сейчас мне кажется именно так. Я стоял с девушкой в подъезде между этажами и готовил себя ей в жертву. Зачем? Ради чего? Какого рожна? Неизвестно. Это странно, но рассматривая мутное окно и искоса девушку, слушая дурацкую песню и немного скучая, я уже был готов к тому, что называют семейным счастьем. Мне было лень включить мозги и всё-таки понять, каким будет это счастье. Я со странным восторгом готовился принести себя в жертву.
Наверное, тогда это казалось мне необходимым и естественным.
Я выдумывал себе будущее, совсем не оценивая настоящее. Надо признать, что мы оба его не оценивали. Мне было девятнадцать лет, ей пятнадцать, для нас всё было приключением, но никак не шагом туда, где лежат наготове капканы, колючая проволока и настоящие мины.
И самое странное, что ни мои, ни её родители не одёрнули нас и не дали обычных подзатыльников.
Мы с Мариной были в невесомости, без гравитации и связи с Землёй.
Я не сваливаю вину на других. Я лишь поражаюсь, как охотно мы сами бежали в сторону придуманного и долгого наказания.
Музыка затихла. Стал слышен полусонный шум дождя.
Марина посмотрела на меня, как на учителя у школьной доски, и спросила:
- Я тебе не надоела?
- Перестань, - опомнился я. И вдруг сказал. - Поехали в Москву?
- Нет.
- Почему?
- Это невозможно. Нельзя. И очень глупо.
- Ну и что?
Она улыбнулась, повернулась, поднялась по лестнице к квартире и скрылась за дверью, не попрощавшись. А я поехал домой. Помню, что очень хотел есть и мечтал о горячем душе.
Такие у нас были свидания, ничего не значащие и ничем не кончавшиеся.
Прошли осень, зима, наступила весна. Всё как в песне. Я репетировал в молодёжном театре-студии и учился в техникуме. По ночам писал рассказы и сочинял песенки. Пел их на дружеских вечеринках под гитару. Просто так. Но во мне всё требовательнее заявляло о себе авторское я.
Однажды, встречаясь с Мариной, я сказал:
- Есть мысль. Дать концерт в твоей школе. Часа на полтора. Ты за?
- За деньги?
- Бесплатно. Откуда у вас деньги?
- А как это организовать?
- А ты спроси у вашего школьного начальства. Директора или завуча. Аппаратуру мы привезём с собой. Нам нужен только зал и человек сто зрителей. Давай сбацаем замес! Идея нехилая!
Марина взволновалась.
- Точно! – щёчки у неё вспыхнули. – Я поговорю с Верой, нашей пионервожатой. Она активная. Думаю, что согласится. Всё-таки - ребята из Москвы! У нас это редкость.
Итак, дело пошло! В театре я сагитировал нашего радиста Жеку и подбил своего дружка, студента топо-системы Макса. Жека обещал три микрофона, две колонки и усилитель. Макс – читать в зале за столом с микрофоном подготовленные мной тексты ведения концерта.
Я решил, что между песнями нужны остроумные несложные связки-прокладки. Макс обожал советскую рок-эстраду. Тут я надеялся на его фанатизм и вкус. И грамотное чтиво. А павлово-посадские старшеклассники (особенно, старшеклассницы) должны были стать на короткое время нашим небольшим и преданным клабом!
Да, мне ещё по просьбе Марины пришлось встретиться с Верой-пионервожатой.
- Мы с удовольствием придём на ваш концерт, Сергей. Всей старшей школой, - полноватая курносая девушка лет 25-и смотрела на меня почти с любовью. Видимо, я был для неё редкостью. Московским заповедным зверем. Мои длинные волосы, интеллигентное лицо и мятые джинсы брали её голыми руками. – Только один вопрос. Не будет скандала, как недавно с «Машиной времени»?
Месяц назад «машинисты» дали концерт в местном ДК. Был транспортный коллапс на электричках, аншлаг в городе, перевёрнутые урны, сломанные скамейки и деревья, хамские надписи на стенах и разбитые стёкла в магазинах.
Я как бы неуверенно пожал плечами:
- Гарантий, конечно, никаких. Но своих фанов я возьму в ежовые рукавицы, - и положил руку Вере на горячее плечо. – Не волнуйтесь! Я сам не люблю дураков. Поэтому и еду к вам, как к умным людям. Порядок обещаю и жду того же от вас.
Таким образом скандальная «Машина» и мне сделала рекламу. Школьный актовый зал был набит до отказа. Отдельный ряд занимали педагоги и начальство. Мне запомнился невысокий мужчина в галстуке и с очень жёсткими глазами глубокого нефтяного цвета.
Это был директор. Самым вальяжным и напряжённым зрителем. Вера сидела рядом с ним, чересчур много улыбалась и всё время нервничала.
Мы приехали в школу часов в одиннадцать. Расставили аппаратуру, проверили звук, я подстроил гитару, размял голос и дыхание.
Жека и Макс волновались. Я же был профессионально спокоен и уверен. Прибежала Вера:
- Можно пускать в зал? Там народу человек двести! Настоящий дурдом!
- Через минуту, - я был спокоен, как маршал Жуков. – Макс, Жека, готовы?
- Йес!
- Тогда я на сцену! Ни пуха, ни пера!.. Вера, запускай!..
Через пять минут концерт начался. Зал слушал, не шевелясь. Макс прочитал первую приветственную фразу, пожелал всем удачи и хорошего путешествия, я подошёл к микрофону, надел на плечо ремень своей «Кремоны» и запел:
- Дорога нас ведёт туда,
Где счастья светится звезда.
Где в тишине лесов и рек,
Лесов и рек,
Счастливым станешь ты навек!..
Эту короткую фигню, розовый анонс, я сочинил именно к концерту. Я уже понимал, что короткими восемью строчками надо собрать внимание зала, как бы приучить его ко мне и спокойно добивать в остальные полтора часа.
Школьники послушно поддались моему голосу и гитаре и ничего против не имели. Внимание было стойким и дружелюбным.
Марину я не видел. Я знал, что она в зале, но даже не искал глазами. Я был весь в концерте и на мелочёвку не тратился.
Всё шло как по маслу. Только через час во время исполнения баллады «Красная кирпичная стена» произошло маленькое ассаже. Как только прозвучали строки: «…Если только на пути не встретится Красная кирпичная стена!» - директор поднялся и вышел из зала. За ним побежали Вера и несколько педагогов. Я видел это. Но не сбился, продолжал петь, только в подсознании мелькнуло: «Козлы!..»
Был лёгкий ветерок опаски и одновременно гордости.
«Красная кирпичная стена» не была ни антисоветской, ни диссидентской. Но, видимо, слова про эту стену из красного кирпича вызвали какие-то странные мысли и аллюзии. Если честно, я этого не ожидал. Но стоя на сцене в павлово-посадской школе, вдруг почувствовал себя заодно с «Машиной», «Воскресением», БГ и чуть ли не со всем затраханным тупыми ублюдками миром.
После концерта Марина поехала в Москву с нами. Она чувствовала, что попала в иной мир, где весело, необычно, умно и свободно.
Мы сидели у меня на кухне, ели пельмени, пили токайское, курили, травили анекдоты обо всём и в общем и целом посылали бытие на три заветные буквы.
Марина то и дело краснела, но от этого была ещё красивее и соблазнительнее. Я обнимал её за тонкую трепещущую талию и съезжал понемногу мозгами.
Особенно меня донимал большой пальчик её голой ноги с аккуратненьким перламутровым ноготочком под кухонным столом. Я ждал, когда Жека и Макс отвалят, мы с Мариной останемся одни и тогда…
Наконец друзья ушли. Захлопнулась входная дверь в коридоре. Кухня была полна сигаретного дыма и немытой посуды.
Мы сидели с Мариной в кухне и о чём-то болтали. Наверное, о моём концерте и о восторге её подружек.
Стемнело. Часы с металлическим браслетом показывали начало десятого.
Марина заторопилась.
- Надо домой, - сказала она чуть хмельным и чуть не слушающимся голосом. – Завтра городская контрольная. Папа с мамой будут волноваться. Проводишь меня?
Господи, как она мне нравилась! Вся! С длинной курчавой льняной причёской, сиреневым тонким платьем, небольшой детской грудью, перламутровым ноготочком на босой ноге, неуверенным голосом и почти обнажёнными карими глазами!
- Может, останешься? – с лёгким нажимом на «останешься» спросил я.
- В другой раз.
- Какой такой другой?
- Какой-нибудь.
Зазвонил телефон. «Кто-нибудь из студии», - подумал я. – Не спится оглоедам!»
Марина была уже в прихожей. Она причесалась гребешком из своей сумочки с латунным сердечком на ремешке с замочком, надела туфли, оправила платье - и стала ещё красивее. Тем более что лампа в коридоре была неяркая, да ещё прикрытая лукавым абажуром песчаного цвета с нарисованной на нём алогубой улыбкой.
Надо было ждать у моря погоды. Как полагается.
- В другой раз, так в другой раз, - согласился я.
И поехал провожать Марину в уже ставший немного родным Павловский Посад.
2
Один современный популярный писатель сказал, что сейчас все пишут о прошлом. Настоящее, мол, им неподвластно. Тем более будущее. Потому они и копаются в окаменелостях прошлого.
В этот момент я как раз писал главу о моей первой жене Марине. И задумался. Не обиделся, а наоборот возбудился.
Время сейчас страшное. Две страны втянуты в войну. Гибнут города, люди и всё живое вокруг. Это там и у нас. И никто пока не знает, чем закончится этот кошмар.
Так ведь и писатели тоже не знают. У них есть опыт жизни, а не смерти. «Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй». Василий Тредиаковский, XVIII век. Писал он о том, как царь будет расплачиваться в аду за свои злодеяния.
Сидел поэт за столом с пером и листом бумаги, всё знал и строчил свою поэму.
А Радищев потом этим императрице Екатерине - по сусалам.!
           Но сейчас, видимо, не тот масштаб. Мелочь пузатая. Так что лучше о Марине, чем о светлом будущем.
А кому надо, смотрите телевизор.
Всё, поехали дальше.
В мае 1981 года я окончил топо-систему, получил диплом, распределение в Мосгоргеотрест и поехал в Полоцк на военные сборы. За долгожданными звёздочками младшего лейтенанта запаса.
Служба была не бей лежачего. Если не считать гонки учебных теодолитных ходов вокруг нашей части и химатак в палатке. В земле было полным-полно ржавого железа, стреляных гильз, разряженных гранат и настоящих мин, оставшихся после Великой Отечественной. Много пили наши московские офицеры. Местные смотрели на это как на цирк. Комвзвода капитан Петухов, задумчивый белорус, называл нашу службу «сад;к», то есть детским садом.
Однажды одного молодого солдатика за какую-то провинность отправили на недельную гаупвахту в соседнюю часть. За ним приехали два жлоба в синих беретах. Это были те самые десантники, которые в 1979-м брали Кабул. Я впервые лицезрел убийц.
«Есть такая профессия, Родину защищать!»
Ну и так далее.
Солдатик вернулся с фингалами под глазами и с синяками на руках. Он сидел в курилке, опустив голову, ничего не рассказывал и вздрагивал каждый раз, когда слышал громкий крик или внезапный хлопок двери.
Очевидно, он на неделю оказался тем, от кого защищали Родину эти синие береты, и очень жестоко.
По-русски он почти ничего не понимал и вообще был похож на недобитого зайца. Кажется, он был таджик или киргиз. Чучмек, как его любовно называл наш прапорщик Воронько.
Вечерами в ленинской комнате я строчил письма родителям и Марине. Девушку я не забывал. По ночам в казарме видел как наяву её лицо, ключицу под голой шеей, спелые икры в паутине колготок и ещё черте что, чего на самом деле вживую не видел.
В ужин мы пили из кружек горячий чай с бромом. Так что молодому парню в одинокой постели можно было и не такое увидеть! 
Да, чуть не забыл. В январе того же года, то есть ещё во время моей топо-учёбы, ко мне в Москву неожиданно приехала Марина. Обычно румяное и юное её лицо было серым и словно постаревшим.
- Что случилось? – взволновался я.
- Мама!.. – она боролась со слезами. – Я больше не могу там жить!..
- Что мама? Заболела?
- Она вообще больная. Я тебе раньше не говорила. У неё психическое заболевание. То истерики, то хохот, то депрессия. Я сама почти сумасшедшая. Она там нас всех угробит.
Мне некуда было деваться, мужик всё же и так далее, и я сказал:
- Ну и поживи у меня. Всё устаканится.
А через два дня в техникуме появился Юрий Иванович.
- Где Марина? – спросил он. - У тебя? Когда она вернётся домой?
- На днях. Она хочет отдохнуть. Я не против.
- Это не очень хорошо. Но я тебе верю. Ты парень с головой. Объясни Марине, что мы по ней скучаем.
Юрий Иванович был похож не на главного инженера, а на того самого забитого солдатика, которого я увидел через год на военных сборах.
То зимнее приключение имело хороший исход. Мы с Мариной сдружились по-настоящему. Была близость не физическая, к которой мы пока и не стремились, а узнавание друг друга, соединение без вспышек и высоковольтных разрядов, постепенное смешивание жидкостей в сосуде с чистыми стенками.
Со сборов я вернулся в июле и сразу поехал в Павловский Посад. Марина, которая закончила школу прошлой весной, теперь в 17 лет стала обалденной, совершенно самостоятельной девушкой. Мы много гуляли по Москве, много болтали, много где бывали и много чего уже хотели.
Макс через своего отца, приехавшего из Элисты по своим газетно-партийным делам, достал нам комплект билетов на очередной МКФ. Мы ездили по утрам в кинотеатр «Зарядье» и вволю отрывались.
Я видел, как Марина постепенно забывает Посад, и чувствовал, что нам с ней пора взрослеть по-серьёзному.
Та самая ночь, первая и опасная, прошла в девственной сентябрьской тишине.
Марина почти не плакала. А я её почти не уговаривал. Мы просто целовались, ласкали друг друга, чуть стеснялись и чуть пытались помочь друг другу сделать то, чего так давно хотели.
У меня всё получалось, а у неё всё было для меня готово.
Ну а дальше мы просто стали жить вместе в моей квартире в московском районе Люблино. Я работал в Мосгоргеотресте на Белорусской, а Марина устроилась в почтовое отделение на Тимирязевке. Тогда подмосковной девчонке устроиться на работу в Москве без прописки было нельзя. Но мне помогли мои театральные друзья. Мама одной нашей актрисы была начальницей почтового отделения на Астраханской улице, и всё устроила.
Марина перевезла ко мне свои вещи и, собственно, стала моей гражданской женой. 
- А твои родители не будут против? – если честно, я всё ещё не верил своему незаслуженному счастью.
- А я с ними уже поговорила.
- Ну и как они?
- Мама не поняла. А папа сказал, что он тебе доверяет.
Я с делал серьёзное лицо:
- Мне – понятно? А тебе?
Но Марина была смелее меня. Он просто скинула платье, легла в постель и протянула мне изящные голые руки:
- Знаешь, что у меня есть для тебя?..
Сами понимаете, что двадцатилетнему юноше аргументов против семнадцатилетней нахалки тут не подобрать.
Вечерами я пропадал в своём театре-студии. Марина иногда ходила к нам на репетиции и всякие вечеринки. Нам это нравилось. А многие в студии уже принимали Марину за свою.
У неё рос живот.
Как-то моя мама меня спросила:
- Ну и что дальше? По-моему, тебе пора что-то решить.
- Да, конечно, - маму я с детства побаивался. Она всю жизнь работала педагогом в средней школе и умела сходу обуздать даже самого лохастого шпанёнка. - Мы обязательно распишемся. Только ей ещё семнадцать…
- Так вот, сходи в ЗАГС и узнай, как это делается. Марина в положении. Возраст тут препятствием не будет. Даже сможете расписаться вне очереди. Шевельнись, будущий папа!
Папа и мама Марины вообще пропали. Или мы сами про них забыли. Жизнь захватила нас полностью и хотела общаться только с нами, словно кокнула ради себя и нас всё остальное человечество.
Тем не менее, я делал много нужного. Мы подали заявление в ЗАГС, сшили Марине хорошее свадебное платье свободного кроя и нежного оливкового цвета, купили ей золотое обручальное кольцо (на второе моих денег не хватило!), заказали такси, ресторан, пригласили гостей и т.д. и т.п. «со всеми остановками».
Само празднество состоялось 20-го февраля. Шёл хороший лёгкий снег, на улицах было светло и морозно. Денёк удался во всех отношениях.
Сейчас я его почти не помню. Кстати, некоторые мои друзья тоже.  Есть фотографии с церемонии бракосочетания. Их тоже заказывал я. На тех чёрно-белых снимках мы немного на себя не похожи. Очень молодые, красивые, важные и смешные.
Странное дело, но прошлое почему-то чаще всего кажется забавным. Наверное, это пролог любого будущего. Чтобы настоящее не очень привередничало, лезло всюду со своими линейками, транспортирами и микроскопами. Тогда и прошлое с будущим как-то притираются и не торчат поперёк друг друга.
Как говорится, знать бы будущее, может быть, остался в прошлом.
Ха-ха три раза. Театральная ремарка.
Итак, 20-го февраля с утра мы съездили в наш люблинский ЗАГС и расписались, днём устроили маленький банкет в квартире моих родителей, чуть закусили, чуть выпили и чуть сбросили лишнее напряжение.
Приехал Юрий Иванович, сел за стол, закусил, выпил и как-то еле слышно нас с Мариной поздравил. Словно был в чём-то виноват. Помню его худое, скуластое лицо и зыбкие глаза.
По-моему, Юрий Иванович всю жизнь чувствовал себя виноватым. То ли из-за болезни жены, то ли из-за странной смелости дочери, то ли ещё из-за чего-то. Не знаю.
Мой отец, хороший физиономист и психолог, в какой-то момент поднялся из-за стола и громко сказал:
- Юра, давай выйдем. Ты покуришь, а я расскажу тебе про моего дурака-сына.
- По-моему, Сергей ничего, не глупый, - смутился Юрий Иванович. – Впрочем, я его не очень хорошо знаю.
- Скоро узнаешь! Пошли. Покажу тебе пару беспроигрышных отцовских приёмчиков.
- Зачем, Владимир Степанович?
- Пригодятся. И давай по именам, Вова, Юра. Мы же теперь родственники. Свёкор с тестем. По рукам?
И они вышли в коридор. А Марина занервничала. А я стал её целовать и зацеловал при всех до красных пятен на лице и почти до обморока.
Думаю, Юрий Иванович там в коридоре передал моему отцу деньги на нашу свадьбу. Он был очень справедливый. Это уж точно.
А потом мы вызвали два такси и вшестером уехали догуливать праздник в ресторан «Загородный», где мои друзья заказали стол.
Там мы и гуляли допоздна: Димка, Оля, Макс, Лара и мы с Мариной. Третьего моего друга Геши почему-то с нами в тот день не было.
Тот ещё хмырь! Он всё время находил причину вывернуться. Хотя дружил со мной и Димой искренно, с самого детства. Просто Геша всегда относился ко мне больше шутливо, чем товарищески.
Наверное, это такой вид эгоизма. Похожего на странную принадлежность одновременно всем и никому в частности.
В ресторане я в какой-то момент киксанул. Видимо, подвели-таки нервы. Ребята танцевали в полутёмном зале, а мы с Олей сидели за столом, не разговаривая. Помню её трогательные, детские глаза, вопросительные и почти родные.
И у меня выступили еле видимые слёзы.
Прошла молодость! Накрылась свобода! Пропала жизнь!
Гремела музыка, мелькал цветной свет, пахло вином и сигаретным дымом.
Я углублялся в свою тоску. Оля терялась больше и больше. А мне всех и вся было жалко до слёз и до самой печёнки!
Наконец я встал и ушёл танцевать с Мариной. Мы с ней вместе еле держались на ногах.
- Кажется, я сейчас умру, - вдруг сказала Марина.
- Ни фига подобного, - возразил я. – Танцуем до упора. Уплочено!
Разъезжались мы уже далеко за полночь. «Загородный» погас и вежливо гнал гостей в ночную тьму и снежную даль.
Дима с Олей уехали в своё Орехово-Борисово, а мы вчетвером - к нам в Люблино. Девушки в машине дремали, а Макс хохотал и требовал шефа остановиться и заняться делом.
- Макс, заткнись! – в конце концов не выдержал я. – Ты пьян. Каким ещё делом?
- Будем охотиться на белых медведей! – Макс смеялся и пытался открыть дверцу. – Они хорошо идут на свист снежной ночью.
- Уйми идиота! – не выдержал шеф. – Или я его выкину.
- Он не идиот. Он просто в азарте. У меня была свадьба, он был тамадой, устал, ему и нам пора баиньки.
- Вот и поехали баиньки. Куда теперь? На Ставропольскую?
Дома мы заняли парами оба спальных места. Мы с Мариной на раскладном диване «Малютка», а Макс с Ларой на старой софе за платяным шкафом. Квартира была однокомнатной. Двум парам разойтись было некуда. Нам предстояла первая брачная ночь (которая, если помните, не была первой), а им выполнить традиционный послесвадебный ритуал свидетелей.
- Как твоё самочувствие? - спросил я Марину шёпотом в темноте.
- Утром будет ясно, - укладываясь, пролепетала моя молодая жена.
За шкафом что-то происходило. Возня, мур-муры, ритмичные качи вместе со шкафом. Что делать! Недостаток жилплощади. Молодой огонь. Тайны, невинные пороки, традиции.
- Спи, - сказал я Марине, натягивая ей на голову одеяло, чтобы она ничего не слышала.
- Уже сплю, - ответила она еле слышно и добавила. – Сходи утром в овощной за томатным соком или в продуктовый за минералкой, пожалуйста! А то мы все не поднимемся...
Я уже был личным мужем и к коллективу (то есть ко всем) не относился.
 3
В апреле 1982 года у нас с Мариной родилась дочка. Мы дали ей имя Софья. Соня. Я был очень рад, юная семнадцатилетняя мама жутко взволнована. Мои родители как бы вновь стали моими и заодно родителями моей жены.
Тестя и тёщу Федяевых я не видел. Они развелись незадолго до нашей свадьбы. Он обменял трёхкомнатную квартиру на однушку в том же Павловском Посаде, а она уехала к родственникам в Минск. 
Восьмилетний брат Марины Ярослав жил с Юрием Ивановичем. Сознаюсь, меня они почти не интересовали. Даже у Марины я про них не спрашивал. Горячая молодая кровь действовала на меня как крепкий наркотик.
Конечно, я был не прав. Хотя бы в отношении Марины. Как мужчина я вырвал её из родного дома и переселил в дом свой. Напоминая постоянно, что он наш.
Думаю, что в душе у неё произошёл переворот, близкий к ядерной катастрофе. Она унесла всех, и родных, и подруг. Тогда я об этом не думал. Это называется эгоизмом. Но в двадцать два года такой очевидности у меня в мозгах не было.
А Марина молчала, как жена индейца Виннету.   
Утром я ездил в Мосгоргеотрест, после работы - в театр-студию. Репетировал пять дней в неделю, включая все выходные и праздники.
Марина возилась с малышкой. То есть стала юной добровольной пленницей.
Я никаких изменений в поведении жены не замечал. Потому что сам был занят до чёртиков и о душе или каких-то там сердечных трепыханиях не думал. Рано утром на молочную кухню, потом подработка разносчиком утренних газет, днём и вечером работа топографом и актёром, в промежутках магазины, поздно ночью стирка пелёнок и подгузников плюс пишущая машинка и сочинительство рассказов, повестей и пьес. И песен под гитару. Вроде хобби.
Короче, мы с Мариной были молоды и успевали подумать обо всём, кроме наших человеческих отношений.
Молодость ослепляет ощущениями и прячет слабые прикосновения разума. Так неопытный игрок покупается на первый успех и пропускает как бы случайные лажи, проигрыши и неувязки в течение дальнейшей игры.
До банкротств далеко! Да и есть ли вообще у меня предпосылки банкротства?
Однажды ночью, между ласками и шёпотами в постели (Сонька спала крепко, почти как гусеница, и наших озорничаний никогда не слышала), я вдруг почувствовал холодок противодействия от жены.
- Что с тобой, Маш?
Она ничего не ответила и повернулась ко мне спиной.
Я знал, как её разнежить. Тихо-тихо касаясь губами ложбинки между лопатками, надо было обвивать её пальцы, другой рукой пощипывать то бедро, то сосок на груди.
И что-нибудь говорить, интимное, мало приличное, запретное.
Неожиданно Марина села, спустив босые ноги на пол. Спина её стала похожа на деревянную досочку.
- Тебе нехорошо, Маш?
- А тебе?
- Я не понял. Можно по-русски?
- Мне тоскливо сидеть целыми днями дома одной. Тебя нет, тебя где-то носит до ночи, потом ты болтаешь с друзьями по телефону, куришь, смеёшься, пишешь, сочиняешь, читаешь. Меня как будто нет. И ещё эти твои подружки! Им что, мало тебя в театре? Может быть, они скоро прямо к нам в постель залезут?!!
Такого я от Марины не ожидал.
А она добавила:
- Я не выдержала и позвонила на телефон доверия. Рассказала, что схожу с ума. А психолог посоветовал мне: терпите! Ваш муж артист, у него безумная профессия. Он всегда будет где-то не с вами, а вы будете его ждать. Успокойтесь и наберитесь сил. Вы выбрали нелёгкий путь. Но он ваш по вашему собственному выбору. Смиритесь с этим.
В общем, та ночь была нелёгкой. К утру мы так устали от разговоров, что еле услышали крики Сони из кроватки. Маринка наощупь кинулась её кормить, а я вслепую поканал в проклятый Геотрест на службу.
Чёрт его знает, но может быть именно тогда начала моститься дорога в будущую пропасть?
Не знаю.
Весной к нам в гости приехала родственница Марины из Минска. Мы поселили тётю Лену на софе за шкафом. Помню светловолосую голубоглазую женщину лет двадцати пяти, неспешную, белорукую, крепкую пышным телом и мало говорящую впустую.
Жила она в Москве три дня. И научила Марину верно хозяйствовать, следить за чистотой в квартире, варить, печь и жарить уйму вкусных вещей для нас и Соньки, и главное – раз и навсегда навести в квартире порядок, в ванной комнате, с бельём, в кухне и так далее. Это было суперски! Марина ощутила, что она на сете не одна, что ей помогут, её не бросят, её любят, её не забудут.
И, видимо, впервые получила хороший женский урок, который уже не забывала.
Пока минская Лена была у нас, я блеснул перед ней и женой театральным мастерством. Для барышень это стало неожиданностью.
Был генпрогон 1-го акта спектакля «Тот, который». Я играл писателя Леонида Андреева, Юрка Ермаков - Максима Горького, а Лариса Пилипьева - его гражданскую жену, актрису МХТ Марию Андрееву. Драмы исторических персонажей накладывались на сюжет Андреевской пьесы «Тот, кто получает пощёчины». Я был клоун Тот, Юрка – вредный барон Реньяр, Лариса – юная наездница Консуэлла. На сцене театра жил цирк шапито, в котором дружили-враждовали два самых популярных в те времена российских писателя и их жена-любовница. Были зонги, написанные нашим режиссёром Семёном Аркадьевичем Ривкиным и композитором Михаилом Броннером.
Я пел, аккомпанируя себе на гитаре:
                В моём дому пожар и смрад.
                Сжигает пламень жадно душу.
                И рвётся дым как стон наружу.
                А рукописи не горят.
Лена и Марина после прогона смотрели на меня как на живого бога. Я помню их опрокинутые лица ночью за столом у нас в кухне. Я впервые почувствовал, что такое забросить людей на небо, растоптав их в лепёшку.
Когда гостья уезжала в Минск, она шепнула своей племяннице:
- Держись за Серёгу! Ты вытащила счастливый билет.   
Летом я поступил во ВГИК на сценарный факультет, правда, на заочный. Но это неважно. Сбылась мечта идиота! Марина поехала со мной в институт на зачисление. Она мной гордилась.
Ещё бы! Москва, театр, ВГИК, дочка, талантливый муж, в общем – мармелад в шоколаде.
Сама она с моей подсказки поступила на учёбу в ТХТУ, Театральное художественно- техническое училище на постановочный факультет. Там готовили заведующих постановочной частью для театров.   
Через четыре года Марина должна была стать дипломированным завпостом и получить место в каком-нибудь московском театре.
– Во что я ввязалась? – как-то ахнула Марина, почти не веря своему будущему счастью. – Это какой-то ужас!
– Это – сказка. А ты – волшебница, – я ни в чём не сомневался. – И тебе отныне жить среди чудес. Let it be!
Жили мы втроём душа в душу. Мама с папой учились и работали, малышка ходила в детский садик. Сонька была очень добра и совсем незлопамятна. Несмотря на молодость и наивность, нам с Мариной удалось главное – человеческая живинка.
Дочка эту живинку и ухватила.
Правда, у нас с Мариной возникли дурацкие мелочи не от большого ума. Например, недомолвки. Разговоры, типа:
- Почему ты сегодня так поздно? Опять твои актриски?
- Я очень устал. Давай завтра.
Или:
- Тебе снова звонил этот парень. Назвался Игорёк. Кто это?
- Один дурак. У нас в училище их пруд пруди. Сам понимаешь.
И мы оба всё-всё понимали и оба научились чего-то недоговаривать. Пока как бы молча об этом сговорившись.
В 1985 году по просьбе Марины мы втроём слетали к её папе в Барнаул. К тому времени Юрий Иванович переехал туда вместе с Ярославом. Жили они в однокомнатной квартире вроде нашей московской.
Барнаул был беден. Мы бродили по его улицам, словно провалившись во времени лет на пятьдесят. Кое-какая жратва в магазинах была, но не хватало главного – шика. Мы оказались в дремучей провинции. Всё было серым и как будто давно не стираным.
Юрий Иванович предложил:
- Берём удочки, палатку, припасы и едем на Обь на несколько дней. Там такая красота! Тишина, природа, вода и свежий воздух.
Мы не возражали.
Отплыв на речном теплоходике вверх по течению Оби километров на 10, мы высадились на пустынном берегу, разбили палатку, развели небольшой костёр, напились горячего чаю с бутербродами и забросили удочки. Дождевые черви лезли из алтайской земли прямо на крючки. Мы им помогали. Без червя что за рыбалка?
Соня держала удочку точно электропровод и была заряжена на 1000 вольт. Когда клевала рыба, она начинала визжать, и я хватал её подмышки, не давая прыгнуть в реку одетой.
Юрий Иванович сидел у трёх своих удочек в состоянии счастливой медитации. Одинокий мужик вдруг опять почувствовал себя главным инженером им самим придуманной экспедиции.
Марина бесцельно шаталась вдоль воды в узеньком купальнике и соломенной шляпке. Жарко не было, августовское солнце светило, но как-то жидко, очевидно, по-местному. Но красивой девушке быть почти голой и осмелевшей на берегу полагалось. Я краем глаза подсматривал за женой и мысли мои были тоже смелые и приличием почти не прикрытые.
Жаль, палатка одна на четверых. А то бы ночью я одичал на этом диком месте не на шутку!..
Вдруг послышался треск моторки. К нашему месту причалили два чувака в сапогах и в брезенте. Они заметили Маринку с фарватера и пошли как рыба на приманку. 
Русские мужики не грешат приличием и разнообразием. Тут же обступили мою жену, не обращая внимания ни на маленькую девочку, ни на меня с Юрием Ивановичем. Послышались мужские голоса, требующие со смешками от девушки какого-нибудь невинного распутства. Она застыла розовым столбиком.
- Эй, ребята! – мой тесть подошёл к ним взволнованный. – Что нужно? – и приказал Марине. – Иди в палатку, оденься!
Она убежала, коротко взглянув в мою сторону. Мол, а ты где?
А я находился в оцепенении. Видел дочку в метре от себя, слушал разговор тестя с непрошенными гостями, разглядывал нос их моторки на берегу и стоял столбом, ни в чём не принимая участия.
Так прошло минут десять. Чуваки пожали руку Юрию Ивановичу, сели в лодку и запустили мотор. Через минуту их здесь не было. Тесть что-то мне сказал, Соня рассмеялась, Марина пришла в футболке и джинсах, я что-то отвечал, кажется, шутил или поддразнивал жену. Не помню.
Садилось солнце. Быстро темнело. От реки шёл сырой холод.
- Давайте ужинать, - предложил тесть.
Я пошёл собирать дополнительные дрова к костру. Марина достала из рюкзака наши припасы и бутыль воды. Юрий Иванович сложил удочки. Соня ему помогала. Потом мы ели и за чаем над чем-то смеялись.
Мне казалось, что надо мной. Ночь мы провели в палатке. Перед сном тесть разбросал вокруг неё листья.
- А это зачем?
- Если кто-нибудь чужой подойдёт, то мы сразу услышим. Листва зашуршит. Проверенный охотничий способ.
Ночью я не спал. То слышал шорохи, то треск моторки, то ещё черте чего…
«А ты трус, Серёга, - думал я, уставившись в темноту. – То есть даже не трус, нет. Ты просто никчёмный тип. Ничего не умеющий, ничего не желающий, ни за что не отвечающий. Даже за безопасность своих женщин.  Дерьмо! Слабак! Типичная городская квашня!»
Утром я упросил тестя вернуться в город. Он почти не возражал. Видя, что я скис, Юрий Иванович вернул нас в Барнаул, собрал в обратную дорогу, расцеловался с дочкой и внучкой, надарил каких-то конфеток-фруктов и через день проводил в аэропорт.
В Москву мы летели четыре часа, догоняя время. Вылетели в полдень и ровно в полдень приземлились в Быково. 
- Извини, - сказал я Марине, когда мы были уже дома, в нашей однушке. – Чё-то я тебя с Сонькой надул. Надо было сидеть тогда на Оби и не рыпаться.
Жена улыбнулась одними глазами. Это значило, что я прощён.
Следующим летом, так же втроём, мы побывали у наших родственников в Минске. К сожалению, я мало что помню из той поездки. Всё-таки почти сорок лет прошло. Жили мы у Лены с мужем в трёхкомнатной квартире в центре Минска. Лена почти не изменилась, просто стала веселее и болтливее. Муж её целыми днями травил меня «Песнярами», которые были их национальной гордостью. Соня по вечерам смотрела по телеку передачу «Калыханка» - «Спокойной ночи, малыши» по-белорусски. Она веселилась, слушая белорусских лисичку, медвежонка и енотика, говорящих как бы на понятном, но смешно переделанном языке.
Когда-то мы так же веселились в Полоцке, глядя по вечерам программу «Время» на языке белорусов. «Дорогия сябры! Глазейте программу «Час»!» В армии это было хохмой что надо.      
Потом были три дня жизни в гостинице на берегу Минского моря. Хороший номер, солнце на пляже, интимная баня. Но мне было уже скучно без Москвы, друзей, театра. Говорят, что людей скучающих поддерживают два костыля: любопытство и ненависть. Здесь же их не было. Я наблюдал за дочкой и женой, скучал и как будто чего-то ждал.
Мы вернулись в Минск к «Песнярам» и «Калыханке». Что дальше, спрашивал я сам себя?
- Я хочу съездить в гости к маме, - и я понял, зачем мы вообще сюда приехали. Марина смотрела на меня спокойно, но всё-таки как на мужчину, который должен поддержать женщину. – Она совсем больна, но с ней можно общаться. В прошлом месяце её выпустили из больницы. Вот… Ты поедешь?
- Само собой. Когда?
- Давай завтра. Соньку оставим здесь, Лена за ней присмотрит. А мы быстренько съездим к маме – и всё…
И мы побывали у Марининой мамы. Я увидел совсем ещё нестарую, вполне обычную женщину, только чересчур разговорчивую и всё время извиняющуюся. Лицо у неё было невыразительное, почти без примет и крохотное. В однушке, где она жила, было как-то чересчур чисто и пусто. Как-то не по-настоящему.
Я понял, что это такая психушка на дому. Где живёт уже не человек, а его оболочка, его след. А человека нет, как и его разума.
Марина часа два беседовала с мамой. Я со-участвовал. Я впервые видел эту женщину, в Павловском Посаде её мне, очевидно, не показывали. И, каюсь, никаких чувств к ней не испытывал. Я только понимал, что Марине тяжело и что она страдает. Говорила она с мамой торопливо и сбивчиво. Всё время смеялась и переспрашивала. И то и дело смотрела на меня. Её обычно красивый чёткий подбородок словно поплыл и постарел. Под глазами вдруг появились синеватые тени. Голос стал холостым, без привычных мне ласкательных гласных и соблазнительных паузочек.
Марина как-то обесполела. Я сидел рядом с ней и думал о засохшем цветке. Короче, та небольшая встреча запомнилась мне безжизненностью, стерильностью, больничностью и придуманностью.
И ещё я увидел в лице жены эскиз того, какой она будет лет через сорок. Я не думал об этом, я просто это теперь знал. Я хотел её такой, какой она была сейчас, а той в будущем – нет, не хотел.
В московском поезде меня вдруг начало клинить и я сказал:
- Маша! По-моему, нам следует забрать твою маму к себе в Москву.
- Зачем?
- Ну а зачем ей жить в этом самом Минске неизвестно с кем?
- Там она живёт спокойно в своей квартире и под присмотром не кого-то, а родной сестры. А у нас что? Безумная театральная жизнь, дочка и однушка? Успокойся. Ей там лучше. И вообще, тебя это не касается…
Так бесславно закончились мои попытки освоить личную территорию жены. Я словно оберегал себя в те годы от лишних ответственностей. Или кто-то оберегал меня, зная, что мне с ними не справиться. Слишком я был сам с собой и мало человечен с другими людьми, даже с родственниками. 
Юрия Ивановича я с тех пор никогда не видел. Шурина Ярослава тоже - кстати, как в Посаде и в том же Барнауле. Имя своей первой тёщи позорно не знаю до сих пор. Даже не верится, что я был таким бездушным растяпой в молодости.
Но что есть, то есть. Восьмидесятые годы проверили меня на первичную человеческую крепкость и поставили в журнал «началки» четвёрочку с крохотным, но справедливым минусом.
4
Много лет не всегда значат много событий. В нашей семье всё шло скорее обыденно, чем ярко в смысле описательном и сюжетном. Для хорошего романа этого недостаточно. Вот и пишу роман банальный и камерный. Есть жизни для панорамы, а есть для блокнота. У писателя Андрея Битова хорошее название «Роман-пунктир». Мне подходит. Пунктир больше подразумевает, чем сообщает. Так что попробую существовать именно в таком жанре.
Первый значок. Окончив ТХТУ, Марина получила распределение в Театр драмы и комедии на Таганке. И сразу попала в среду безумную и малопонятную. С одной стороны театральные звёзды, с другой мелкий штатный сор. Она относилась ко второму. Но её прихватил цепкой лапищей первый.
Кто не работал в театре или в кино, меня, скорее всего, не поймёт. Я сравниваю ту ситуацию, точнее, её главный принцип, с умением пить, но не пьянеть. У меня такой ловкости не было. Поэтому, наверное, я всю жизнь проторчал в театре самодеятельном и не совал нос в профессиональный. Причин было две. Первая – я уже понимал, что актёр я средненький. Не московского театрального уровня. То есть жизнь моя там будет каторгой. Вторая – не мог устоять перед соблазнами. Званиями, бабками, женщинами.
Сладкоежка!
Вот и пил ровно столько, сколько давали мелкоте, самодеятельности, и выше головы не прыгал.
У жены такая чуйка не работала. Потому любимовская Таганка с ходу её как бы распяла. Прямой дурки, слава богу, не было. Но появились супер-причёска а ля девушка с претензией, джинсовая мини-юбка, почти не прикрывающая молодые ножки, шоколадные глаза типа «я на всё готова», подружка-гримёр из буйной постели когда-то живого, а ныне легенды Высоцкого, ну и всего того, что посторонние люди называют театральным развратом. Хотя это была всего лишь богемная атмосфера.
Я старался её не замечать. Но на столе у нас появилась белая брошюрка с домашними телефонами всех штатных сотрудников Таганки с нашим номером среди других тоже.
Марине стали звонить глубокой ночью. Жена уходила с аппаратом в кухню и там подолгу болтала.
Иногда я не выдерживал:
- Это кто звонил?
- Наташа, костюмер.
- А почему она говорила мужским голосом?
- Она?
- Да. Почему?
- А это она переодевала актёра за кулисами во время репетиции!
- Кого?
- Кажется, Лёню Филатова или Валеру Золотухина. Хочешь, я у неё уточню?
- Не стоит!
Один раз вечером позвонил Иван Бортник (ныне покойный).
- Я уезжаю на гастроли, - еле выговорил артист-алкаш. – Хочу проститься с Маринкой!
- Перебьёшься!
- Ёбть!.. А ты кто?
- Конь в пальто. Пошёл ты на…! И твои гастроли туда же!
Короче, то время было весёленьким. Моя любовь стала переходить в ненависть, ненависть в терпение, терпение в убогую отключку.
Но Марина всё-таки была умна. Или ей умно насоветовали её гримёры-костюмерши с Таганки. Во-первых, ночами у нас с женой в постели часто стало происходить такое, чего раньше не было. Если хотите знать, что именно, читайте Камасутру. Во-вторых, домашние звонки «Маринке» прекратились. В-третьих, она таскала меня на закрытые вечеринки, генеральные репетиции и всякие юбилейные сейшны на Таганку. Меня стали узнавать в служебных коридорах театра. Я обыденно здоровался со Славиной, Филатовым и Золотухиным, а они со мной. Наверное, глупость, но не попасться на этот крючок я не мог.
А однажды Марина спросила:
- Хочешь порепетировать с нашими актёрами?
- То есть?
- Стас Холмогоров как режиссёр делает дипломный спектакль про Сталина. С песнями Высоцкого, Окуджавы и какого-то болгарского поэта. Я сказала ему, что у меня муж актер, играет на гитаре и поёт. Он хочет тебя посмотреть. Согласен?
Кто бы на моём месте отказался?!
Короче, меня посмотрели и взяли в маленькую группу из пяти таганковских артистов и артисток, готовящую некий спектакль без названия. Мы репетировали то в репзале Таганки, то в Болгарском культурном центре на Белорусской. Я слегка прибалдел. Впервые работал с профи и сам был профи. Написал даже песенку на стихи Окуджавы про усатого и мерзкого вождя по просьбе Стаса.
Она всем понравилась и все пели её на сцене под мой аккомпанемент и соло.
Но спектакля никакого не вышло. Почему, не знаю. Просто прекратились репетиции и наша труппа распалась. Думаю, что как раз в это время Таганку сотрясали внутренние скандалы. Юрий Петрович Любимов тиранствовал, потом его театр развалился на две половины, потом кто-то умер, потом кого-то посадили, потом кто-то у кого-то что-то украл, потом министром культуры стал артист Николай Губенко - и тут наша лавочка закрылась.
Режиссёр-дипломник слинял с семьёй в Канаду, а я с гитарой - в свой театр-студию «Пять вечеров», где репетировались спектакли «Знаменитый оружейник» и «Скамейка».
Соня к тому времени подросла, а мы с Мариной вступили на новую годовую ступень нашего брака.
Может быть, я был не прав, подсказав Марине дорогу в театр. Но ничего другого кроме сцены я не знал. Топография и ВГИК не в счёт. Это были личное бомбоубежище и творческая нирвана. То есть они никого не касались. А Таганка… Вполне неплохо для девчонки из Павловского Посада. И звучит достойно, и будущее конструирует.
Но у медали две стороны.
Первый намёк на аверс и реверс прозвучал после того, как моя жена съездила туристкой в Грецию. Через театральный профсоюз Таганки группе штатных сотрудников устроили недельный кайф в Афинах. Марину туда включили.
Неделю мы с Сонькой хозяйствовали в доме без мамы. А потом произошло то, что случается почти в каждой второй юной семье. Взорвалась маленькая бомбочка, ранившая каждого в его-её Ахиллесову пятку.
Увидев Марину по приезде из Шереметьева, я её не узнал. У девушки было серое лицо, неживые глаза и застывшее тело.  Я знал по рассказам знакомых, что такое шок впервые нюхнувших Запада и после этого вернувшихся из загранки в Совок. Но увидев это в натуре, сам тюкнулся в шок.
Два дня я вился ужом у ног Марины. Нежничал, ублажал, развлекал, расхваливал, завидовал. Наконец, сочувствовал. Тяжело, мол, всю жизнь есть манку и вдруг попробовать шашлык.
Ха-ха три раза! Ума палата!
Сочувствие и трахнуло меня реверсом.
- Маш! Да что с тобой такое? Расскажи. Я всё пойму.
Жена посмотрела на меня откуда-то с Луны и вдруг чужим искусственным голосом сказала:
- Его звали Марк. Он американец, но живёт с родителями в Афинах. Ему двадцать семь. Он подошёл ко мне в магазине. Назвал Афродитой. Потом два дня катал меня на мотоцикле. В горы, к морю. Потом хотел отвезти знакомиться с его мамой и папой. Говорил, что я им понравлюсь. Предлагал выйти за него замуж!.. Ой-йо-йо-йой!..
И она стала совсем пластмассовой.
- Я не знала, что делать. Я сходила с ума.
Я молчал камнем. Но понемногу всё-таки очнулся.
- Ладно, - сказал я. – Ты же вернулась. Значит, можно жить дальше.
- Меня девчонки уговорили. Не будь дурой. На каждого Марка не напасёшься. А он – не такой. Он – обалденный.
Впервые я увидел, как говорят заученный отрепетированный текст не на сцене, а в жизни. Наверное это было похоже на питьё специально для тебя подготовленного отравленного напитка.
Ночью я как всегда лежал с открытыми глазами рядом с ней в постели и всех ненавидел: её, себя, тупого Марка, Таганку, Совок, всю Грецию с её Парфенонами, Олимпами и сраными мистериями и мифами.
Будь смельчаком, выбросился бы с балкона или повесился. Но опять струсил, как тогда в Барнауле с теми мудаками с моторкой.
И понял. Мне предстоит теперь всю жизнь мучиться. Как говорится, всё зло от женщин в этом мире. А дальше – или в петлю, или будь мужчиной.
Но я так ничего тогда и не решил. Отложил на потом. Условно, на ближайшее тысячелетие.
Хотя мы с Мариной как бы всё давно решили.
Вспоминаю. Начало 80-х. Сонька оставлена в Москве на попеченье моей мамы. У нас две недели летнего отпуска. Мы с Мариной в Сухуме, живём в комнате частного двухэтажного грузинского дома. Мы дикари, как принято в СССР. Сто рублей я потратил на железнодорожные билеты туда и обратно, сто рублей на всё про всё занял у ребят в театре.
Комнату нам устроил парень-проводник из поезда. На завтрак мы едим яичницу с копчёной колбасой и порезанными огромадными помидорами вроде «бычьего сердца». Пьём хозяйский чай, бабушка Майра нам разрешает. Обедаем на набережной в открытом кафе «Нарта». Заказываем по два горячих хачапури на развес и кувшин апельсинового сока. Вечером – so so! Или гоняем пустые чаи, или вдруг к столу нас приглашают хозяева дома, или Гия, хозяйский сын, устраивает в саду столик с зеленью, лавашом, соусом сациви и красным вином из подвала под сараем. Иногда приходит из соседнего дома Важа с гитарой. Мы все почти одногодки. Недоразумений никаких. Я пою, грузины млеют, жена сидит рядом со мной почти голышом и потому держит мужскую троицу за одно место.
Однажды мы все напиваемся в дым. Мы с женой весь следующий день отлёживаемся в комнате, Гия тенью бродит по дому и пьёт воду, Важу мама находит утром на нижней ступеньке лестницы в их саду. Но быть в Грузии и хотя бы раз не напиться, стыдно.
Через день мы валяемся с Мариной на городском пляже. Шелестит прибой, воздух ароматный и райский, Марина в полосатом купальничке - королева и секси. Вдруг она вспоминает:
- Сегодня в полдень ты должен встретиться с Катковым у «Абхазии». Уже без пяти! Бежим скорее!..
Ровно два месяца назад мы договорились с нашим другом Гешей о встрече в Сухуме у гостиницы «Абхазия». Идея была безумная, но Катков сказал, что как раз в эти дни он будет под Гагрой в студенческом лагере и в 12.00 приедет в Сухум к нам на встречу. И Геше надо было верить.
Мы рванули в город.
Он стоял в условленном месте и ждал. Если честно, мы этому не поверили! А он посмотрел на нас и как всегда без лишних эмоций и уточнений сказал:
- Привет! А тут неплохо. И народу немного, и милиция любезная и в чёрных очках. Я с одним договорился. Завтра такие куплю, если они со стёклами, а не пластик.
- Где?
- Здесь. В девять утра. Совсем недорого. Надеюсь, он не жулик.
Катков был неподражаем. Сначала мы купили десять пачек сухумского «Космоса» со знаменитым абхазским табаком в баре при гостинице по одному рублю за пачку (его просили об этом сокурсники, а у грузин всё стоило минимум один рубль), потом поехали на так называемый Медицинский пляж, где был чистый песок и классный шашлык, потом шлялись по набережной, болтали чёрте о чём, пили кофе в бамбуковых кафешках и откровенно балдели.
Ночевал Катков у нас в комнате в одеяле на полу. А утром сфотографировал нас с Мариной на деревянной домашней лестнице, увитой виноградной лозой, и смылся. Ему надо было быть безвылазно в лагере, и как он вообще к нам оттуда сбежал, известно только ему.
Я проводил Каткова до автобусной станции. За нами бежали смуглые мальчонки, смеялись и тыкали в нас пальцами.
- Чего это они? – спросил Геша.
- Тут гастролирует сочинский цирк. Наверное, пацаны приняли нас за клоунов. Вот и покатываются.
- Марсиане.
- Ты сегодня в девять утра хотел купить очки у милиционера. Проспал?
- Просто передумал. Ладно, пока. В Москве увидимся.
Он сел в автобус и укатил к себе под Гагры.   
А мы с Мариной ещё неделю догуливали отпуск в Сухуме с хачапури, апельсиновым соком и яичницей с колбасой и с помидором.
Но лето без заморочек в нашем возрасте было невозможно.
Сначала вечером мне чуть не набили физию на танцплощадке, когда пытались закадрить Маринку, а я врезал одному хмырю по морде. Потом мы старались прорваться на экскурсию в Иверские пещеры без путёвки за магический рубль. Мимо. Зашли к мартышкам в обезьянник, лицезрели пальмы и мраморные стелы на городском кладбище, похожем на ботанический сад с музейными раритетами. Хотели встретиться с моей троюродной тётей Клавой, но не застали её дома на улице Джошуа.
И в конце концов уехали в Москву, совершенно ошалевшие от моря, солнца, кавказского колорита и своего азарта.
На Курском вокзале я нашёл в кармане последний металлический рубль. То есть мы гульнули на славу. Дочка вопила от радости, Марина с ней целовалась как сумасшедшая. А я тайком выпросил у мамы чирик в долг, который так никогда и не вернул, зараза!
Ещё через три года мы сами царапнули реверс семейной медальки. Чего-то ахового не произошло. Просто ранняя близость к тому моменту уже чуть подкисла. Не помогли ни Крым, ни обоюдная страсть, ни привычка. Мы с Мариной улыбались друг другу, а за спинами у нас уже хоронились кривая да нелёгкая, как в песне у таганковского провидца.
Тем летом к Чёрному морю поехали мы втроём с нашей дочкой, прихватив с собой Димкину супругу Ольгу с сыном Алёшей. Я отвечал за две семьи головой и честью.
- Я на тебя надеюсь, - сказал мне Димка Козлов на перроне у отходящего поезда.
- Я тоже надеюсь, - улыбнулся я. – За детей отвечаю, а девушек буду изо всех сил… не беспокоить.
- Знаю тебя, шутника.
- Ну и не нервничай. Через две недели вернёмся целёхоньки!
Согласно путёвке в посёлке Николаевский на Крымском берегу между Севастополем и Евпаторией, нас должен был ждать двухкомнатный дачный домик. Но домика не было. Была обычная российская разводка. Турфирма пудрила нам мозги и гребла наши денежки.
Два часа я скандалил с дядькой и тёткой с суетливыми лицами и путаной речью. Марина, Сонька, Оличек и Лёша ждали в саду под абрикосовым деревом.
- Дома с отельными комнатами нет! – ныли турпроходимцы.
- Будет! – крыл я актёрским баритоном так, что звенели стёкла в окне и в дверцах шкафа. – Причём, будет без соседей и в пяти минутах от моря! Даю вам на это ещё полчаса. У меня женщины и дети от вашего маразма устали!
И дом таки нашёлся, правда, с одной комнатой и в двадцати, а не в пяти минутах ходьбы до пляжа. Но я победил!
Далее на второй день у Соньки обнаружились вши в густых волосах. Думаю, подхватила в поезде. Я довёл до истерики хозяина и хозяйку участка.
- Сделайте что-нибудь, мать вашу! – кричал я. – Пойду к прокурору и засужу вас нафиг!
Хозяин предлагал остричь Соньку налысо. Хозяйка оказалась сообразительнее.
- Керосин, мыло и морская вода! – сказала она. - Через два дня всё будет гарно! Давай сюда свою кралю!
Так и случилось. Керосин и черноморская вода ухайдакали вшей бесследно. Сонька расслабилась. Мы ожили. Теперь остались море, горячий песок, нега, томь и чего-то там волошинско-бунинское в настроении. То есть дети - нагишом, я - в плавках и мои девушки - в узких тряпичных полосках и в блестящей розово-коричневой коже. Крым опять стал настоящим Крымом.
Помню вечерний треск цикад и валящееся за море малиновое солнце. И воздух тёплый и свежий, словно только что родившийся и ещё не научившийся ходить и говорить.
Мы съездили на экскурсию в Севастополь и в Евпаторию. С этим турхонурики не подвели. Были панорама, дельфинарий с афалинами, мелкое море для детишек с медузами и ошалевшими мальками бычков. Правда, на прогулочном катере всех скрутил приступ морской болезни, так как была лёгкая качка пополам с жарой. Я носился с целлофановым пакетом, куда рвало и детей, и девушек. Сам я даже глазом не моргнул. Спасал всех и всем был заступником.
Ещё я по утрам занимал для всех очередь в столовку, бегал по магазинам за хлебом, соками и молоком, и в аптеки за анальгином.
То есть держал слово перед своим другом Димкой.
Осечку дал лишь в самый последний день. Упросил Оличека сходить с детьми на пляж, пока мы тут с Мариной наедине… а то одна комната на всех… а кровь играет… ну и вообще…  сама всё понимаешь!
И они ушли. Я кинулся к жене и потянул её на кровать. Как же моя Марина дышала жаром и пахла морем, солнцем, кожей, женским, крымским, желанным!
- Не надо! – вдруг тем самым пластмассовым голосом сказала она. – Убери руки!
- Ты что, Маш?!
- Ничего такого. Просто я не хочу. И ребята скоро вернутся!               
- Да мы быстро.
- Я не дворовая кошка. Отстань!
Ночь до поезда и полдня в поезде мы с Мариной не разговаривали. Оля не знала куда деваться. Наконец, я решился. Пригласил Марину в вагон-ресторан, заказал бутылку вина и извинился.
Всё наладилось. Но неприятный осадок, как в том анекдоте, остался.
Москва, слезам не верящая, вновь настояла на своём. Никто ничего про нас не узнал, а мы с Мариной сделали вид, что сами друг о друге ничего такого не знаем. 
Мы продолжали работать каждый в своём театре, растить Соню, подрастать, то есть умнеть, сами, по-своему быть счастливыми и каждый по-своему верящими в будущее.
Жизнь свела двух незнакомцев вместе, дала им время побыть андрогином, пустить родовые корни и стала ожидать всхода нового дерева. Какие у него будут листочки и семяшки, нас не предупредила. Да и зачем? Есть время разбрасывать камни и собирать их. Но мы с Мариной до Екклесиаста тогда ещё не доросли. Мы избрали путь сорокалетнего пешего пёра по пустыне.
Но сократили его почти втрое. Как это произошло, расскажу дальше.
5
В Москве хозяйничал ранний сентябрь. Хотелось декламировать Пушкина и Пастернака. Пришло время итогов и ранней печали, тишины на улицах и тихого света в окнах.
Позвонил отец и предложил сходить в баньку. Парок, чан с ледяной водой, сахарный арбуз, разговор по душам. Я согласился. Театральная работа хороша тем, что в ней всегда найдётся лаз для личного досуга. Круговерть дел путается в самой себе и отпускает человека на вольную волю.
Отец повёл меня в какие-то старые бани в Таганских переулках. Там был хороший пар, знакомый банщик и никакой толчеи. Мы не спеша парились, ухались в ледяной чан, ели арбуз и болтали.
- Как там у тебя дела с Мариной? – неожиданно спросил отец. – А то живёте шито-крыто. Зашёл бы в гости или позвонил.
- Извини. Времени не хватает. Работа, учёба, дочка, жена…
- Вот я и спрашиваю, как у тебя с женой?
Мой отец к моей Марине относился скептически. Девочка, провинциалка, малообразованная тютя. Он вообще женщин считал существами гораздо ниже мужчин. Не доверял им и не уважал. Мой ранний брак казался ему глупостью, в которой я однажды раскаюсь.
- Пап, я люблю Марину и живу с ней очень счастливо.
- Ну-ну.
- Что значит ну-ну? Объясни, пожалуйста.
Отец посмотрел на меня иронично и сказал:
- Она сама тебе потом всё объяснит. Кто ты есть для неё на самом деле.
- Ну и кто, по-твоему?
- Слабачок и бестолочь. Так она считает.
- С чего это вдруг?
- Потому что женщина. Надо было сразу поставить её на место. Ты глава рода и всё. А теперь готовься к тому, что она поставит на место тебя. Ладно, пошли в парилку. А то баню скоро закроют.
Та встреча заставила меня задуматься над моим пониманием жизни вообще. Главным словом стал глагол выживать. Задолго до сегодняшнего кошмара. С одной стороны мой театр-студия и ВГИК стали тускнеть, а с другой это ещё больше меня раззадорило. В целом мне нравилось новое понимание аверса и реверса. Я был в себе уверен. Пророчество отца попахивало дурацким анекдотом.
Я чувствовал, что Марина взрослеет. И я взрослел вместе с нею. Мы свыклись друг с другом. Наверное, это было единство.
Жена искренне сопереживала мне. Я так же честно отдавал себя ей.
Ну, почти…
Всё-таки больше меня занимали мои друзья, театральный шурум-бурум, надежды на моё сценарно-писательское будущее. Никуда было не деться от того, что я отодвинул Марину на вторые роли. Понимала ли она это?
Не знаю. Я сам этого не понимал. Я ещё не вник, насколько творчество эгоистично.
Дописав новый рассказ, я говорил Марине:
- Хочешь, прочитаю?
- Да, - отвечала она.
Сочинив свежую песенку, я спрашивал:
- Хочешь, спою?
- Конечно.
Если затевался новый спектакль, я тащил её на репетиции и приставал:
- Понимаешь, что это будет?
- Стараюсь.
Мне не приходило в голову, что она слышит песни в исполнении Золотухина, читает
в журналах повести Смехова, смотрит фильмы Губенко и спектакли Любимова. Всё
высокого качества, для меня недостижимого. И это не реализация её сумасшедшей мечты
или её самоотречения от житейских соблазнов, а лишь соблазн.
Результат непонимания слишком близок к неумению понять.
Наверное, я ровно так же не понимал, что наша любовь с Мариной перешла в ту стадию, когда мы, прежде по-юношески наивные и доверчивые, начали по-собачьи принюхиваться к соблазнам.
В нашем театре-студии на меня всегда поглядывали актрисы, девушки и женщины, причём, весьма недвусмысленно. С одной из них, молоденькой и красивой, я переспал во время репетиций островско-сэлинджеровского спектакля «Будни-праздники». Но это было задолго до встречи с Мариной. Позже я вёл себя аккуратно. Научился разделять глупости и азарт работы.
Режиссёр Ривкин умел увлечь театром и заставить забыть обо всём, кроме работы.
Конечно, меня иногда заносило. Но дальше шёпотков и прикосновений к талии в кулисах дело не шло.
Марина по-своему тоже озорничала, но это не выходило за рамки приличий.
Самое главное, что мы с ней вообще об этом не заговаривали. То есть просто доверяли друг другу.
Одна актриса была влюблена в меня по-настоящему. Я позволял ей за мной ухаживать как всякий театральный эгоист. Однажды Марина попросила меня посидеть у нас на репетиции. Репетировалась «Дама с собачкой». Мы именно с этой актрисой играли этюдным методом отдельные эпизоды. В них ничего интимного не было. Ну, лирические сцены. Ну, чеховские тексты про любовную связь замужней женщины и женатого мужчины. Ну, в присутствии моей жены. Не более того.
Но Марина была чуткой девушкой, поэтому вечером дома мне сказала:
- Вы хорошо играли. По-настоящему. Почти как в жизни.
В её карих глазах я заметил не то что бы зависть, а какую-то злую непристойность. Точно она была третьей в нашей воображаемой постели и тоже хотела быть женщиной.
Кажется, я что-то сказал. Пошутил, наверное. Марина ушла в ванную, залезла в душ. Потом вышла очень красивая, возбуждённая, у нас была ночная близость и в какую-то секунду в шёпоте жены я услышал слово мата.
Я никогда не узнал, было ли так на самом деле. Марина – воспитанная девушка. Скорее всего, это была моя догадка о том, что она всё поняла про отношение той артистки ко мне и расслышала голос-предупреждение сверху. 
Мне-то винить себя было не в чем. Но на всякий случай я Марину на наши репетиции больше никогда не приглашал.
В 1989 году летом я закончил ВГИК и получил диплом «литературного работника кино и телевидения». Соня пошла в школу. Марина продолжала работать в Театре на Таганке. Страна переживала приступ свободы. Стало можно многое из того, что раньше считалось антисоветчиной. Например, говорить и писать, как хочется.
Я показывал свои киносценарии на студиях. Лез в журналы с прозой. Показывал свои пьесы мэтрам, таким как Рощин и Радзинский. Мою повесть «Красная кирпичная стена» хотели напечатать в эмигрантском журнале «Посев». В СССР её не печатали. В ней был рассказ о 17-летнем школьнике, который презирает дураков, всем говорит правду и хиппистски курит и выпивает.
Ривкин остроумно заметил:
- Станешь знаменитым, тогда и это напечатают.
Я его не очень понял. И слава богу! Я продолжал бить ластами и верить в будущее.  Зарегистрировался в концертном частном агентстве «Артефакт» и стал выступать со своими песенками под гитару в ДК, Парке им. Горького, в Сокольниках да и везде, куда меня пускали. Мотался даже на самодеятельные гастроли в Удмуртию. С ними мне помог мой бывший сокурсник по ВГИК Сашк Ходыкин родом из Ижевска. Так же через одного знакомого попал в концертную бригаду к оперной певице Тамаре Дадашевой.
Я стал зарабатывать деньги творчеством. Моя энергетика совпала с энергетикой очнувшейся от спячки страны.
За два года до этого мы, самые молодые и наглые студийцы, перевели наш театр на хозрасчёт. В Москве было шесть хозрасчётных театров. «Камерная сцена», «На Красной Пресне», «На досках», «У Никитских ворот», «Театр на Юго-западе» и «Мир актёра». Мы стали седьмым хозрасчётным театром «Пять вечеров». Нашим первым спектаклем была «Старшая сестра», и Александр Моисеевич Володин разрешил нам взять название одной из его лучших пьес.   
Мы хотели самостоятельности среди московских театральных акул. Ривкин был против. Он говорил, что мы потеряем всё то, что наработали за 15 лет в нашем Дворце пионеров. А главное, лишимся оборудованной нами сцены и зрительного зала на 700 мест. Но нас было не остановить. Мы хотели быть профи, а не короткоштанной самодеятельностью.
Больше половины актёров из нашего хозрасчётного театра отвалили. Им было привычнее днём ходить на госслужбу, получать надёжную госзарплату, а вечерами играть в свой театр на своём поле. Где нет ни галерной работы, ни бедности, ни необходимости зарабатывать столько, сколько ты стоишь, ни риска, ни авантюры, ни конкуренции. Нас осталось восемь человек. За директорство взялся актёр Олег Берёзкин. Юридически помог хозяин «Артефакта» Миша Танеев. Зарабатывали мы, где могли. На концертах, на ярмарках, новогодних представлениях и на гастролях. Съездили в Туапсе, Чернигов, Киев и Екатеринбург (тогда ещё Свердловск). Это было трудно, но здорово! 
Семён Аркадьевич Ривкин продолжал быть нашим главным режиссёром. Он очень любил созданный им театр и не хотел видеть края пропасти, к которому нас подводила хлебнувшая свободы и вдруг опять защёлкавшая хищными челюстями страна.
Всё медленно переворачивалось, как бочка в море. Я чего-то ждал, а Марина ждала, что я наконец сформулирую, как называется это чего-то.
Но произошло как всегда самое неожиданное. Вдруг я устал от нашего театра. Репетиции, концерты и спектакли встали у меня костью в горле.
Я ездил на репетиции и спектакли в дальний окраинный район Москвы, где Берёзкину удалось арендовать помещение в ДК Нефтеперегонного завода для нашего театра, и тосковал. Меня раздражали нескончаемые этюды для подготовки спектаклей, ор дикой детворы в коридорах ДК, терпение жены и страдание влюблённой в меня актрисы.
Я не понимал, что со мною. Я бы спился, если бы умел пить. Говоря по-чеховски, меня заела среда.
Не выдержав, я спросил у Марины:
- Всё идёт к чёрту, ты понимаешь? Больше я так не могу. Что мне делать, Машенька?
Она за меня искренне переживала и скрывать своё нутро от меня не стала.
- Ты совсем плох, Серёжа, - у неё был голос, светящийся нежностью. - Мне ясно, что ты перерос свой театр. Ты приезжаешь ночами из этой Капотни и на тебе лица нет. Я живу теперь не с творческим человеком, а с каким-то нефтяником. Вернись к себе, пожалуйста, родной мой!
- Как?
- Иди в другой театр. Настоящий. В Москве их тьма тьмущая!
Она меня оживила. Действительно, сдаваться было рано.
И я пошёл к Ривкину с просьбой отпустить меня на все четыре стороны.
- Давай. Иди, - подумав, сказал Семён Аркадьевич. – Тебя возьмут в любой театр. Но ты нигде не будешь своим, как у нас. Ищи. Я не против.
И я стал показываться в те другие шесть хозрасчётных театров, не рискуя идти в театры знаменитые, профессиональные. У меня был диплом ВГИК и запись в трудовой книжке «артист драмы второй категории», то есть самой низшей. Лезть с таким багажом на Таганку или в Вахтангова было глупо. Потому я и искал рыбку в освоенной мною мутной водице.
В два театра меня приняли. Но один из них за лето развалился, а второй вычеркнул меня из своего штата, так как я не пошёл сразу к ним работать, а проваландался месяц у друга на подмосковной даче.
Марина терпела. Сонька пропадала на продлёнке в школе. Я без цели бродил по осенней Москве и сам не знал, что будет дальше.
И вдруг на металлической ограде в районе Красной Пресни увидел объяву со следующим текстом:
«Театру-студии такого-то названия срочно требуется артист в возрасте до 30 лет. Звоните по телефону такому-то!»
Судьба? Спасательный круг? Просто везуха?
Не знаю. Но тогда подумал, что это именно то, что я искал. Хотя кроме названия театра ничего о нём не слышал. Даже не видел ни одного их спектакля. То есть выбрав театр в мешке, вёл себя как щенок, а не опытный, мощный пёс.
Я позвонил по указанному телефону. Договорился о просмотре, показался и меня взяли в труппу. С хорошим окладом, надёжным местом репетиций в центре Москвы, с неплохими артистами и неглупым режиссёром.
Приехав к Марине на работу, я похвалился:
- Я в новом театре! Зачислен в штат. Скоро гастроли. Жизнь продолжается!
- Ты у меня молодец. Не сдался, и всё сделал правильно.
- Повезло.
- Везёт тем, кто сам везёт.   
И наша жизнь с Мариной потекла наилучшим образом. Только никто нас не предупредил, что лучшее не всегда приводит к желаемому. И что те давние слова моего отца в баньке окажутся пророческими. 
Моё близкое тридцатилетие заранее хмурилось и готовило мне западню.
6
«У него были две жизни: одна явная, которую видели и знали все, кому это нужно было, полная условной правды и условного обмана, похожая совершенно на жизнь его знакомых и друзей, и другая – протекавшая тайно».
Чехов, рассказ «Дама с собачкой».
Какое он имеет ко мне отношение? Со мною случилось именно то, что описывалось в рассказе. Я сыграл это в театре «Пять вечеров», а через несколько лет пережил на своей шкуре. Точнее, хлебнул до донца отравы под названием любовь.
Марина стала жертвой вместе со мной. Разница лишь в том, что она была невинна, а я сотворил кошмар собственными руками.
Итак, со своим новым театром я уехал на гастроли. И увидел в одном из спектаклей её. Невеликого росточка, с никакой причёской, неявной красоты, с очень большим ртом и огромными глазами. Такую русскую Эдит Пиаф. Честное слово. Только не поющую, а читающую монолог матери, которую сынишка-первоклассник зовёт утопиться в Днепре, так как они поражены лучевой болезнью.
Актриса с авансцены говорила страшный текст о смерти, как будто читала молитву перед казнью. Я, раздавленный, сидел в зале. И понимал, что эта фигурка, эти глаза, этот голос теперь навсегда со мною.
Потом в кулисах я подошёл к актрисе и сказал ей что-то похвальное.
По-моему, она не слышала или не понимала. Она была в другом мире. А мне хотелось схватить её в охапку и утащить туда, где никого кроме нас с нею не будет.
Через месяц театр вернулся в Москву.
Я уезжал на гастроли счастливым и здоровым, а вернулся выпотрошенным и насмерть больным. Дома были жена, дочка, спаниелька Санта, родители, друзья, а меня с ними уже не было. Начались две жизни, явная и тайная, так точно описанные моим любимым Чеховым.
Крепко расцеловались мы с Марией – актрисой моего нового театра - впервые через полгода в гримёрке после спектакля. Как бы случайно, но тем не менее бесстыдно. На одной театральной тусовке я спел под гитару свою песенку со словами:
                Не за доброе, милое слово,
                Не за вечную, скудную мзду,
                Пусть без сил, но я снова и снова
                Верным псом за тобою бреду…

И при этом смотрел в огромные глаза Марии не отрываясь. Когда все расходились по домам, она приостановилась возле меня и тихо сказала:
- Нам нужна неформальная встреча.
Я всё понял. В том числе и то, что моей семейной жизни кирдык.  Началось сумасшествие тайных интимных встреч, ежедневной муки в театре и бессовестного вранья дома. Не знаю, как жили чеховские влюблённые Гуров и Анна Сергеевна, а нас с Марией кружила дикая карусель, похожая то на водопад шампанского, то на нож мясорубки.
Причём, актриса когда надо включала и выключала подачу тока, а меня трясло, словно я держусь за оголённый провод. Долго так продолжаться не могло. Я стал неврастеником. С головой уже не дружил. Поэтому однажды днём признался Марине:
- Я люблю другую женщину. Прости меня, если можешь.
Марина упала в обморок. Я стоял над ней несколько секунд, потом сбегал на кухню за водой и брызнул ей в лицо. Марина села на полу, долго смотрела в стену, потом на меня, потом, не сказав ни слова, встала и ушла в ванную.
Я чего-то ждал. Люди сами ломают своё счастье и ждут, что взамен им принесут что-то невиданное и немыслимое. Умные скоро находят из ситуации выход, дураки продолжают чего-то ждать, занимаясь самооправданием.
Я оказался дураком. Следующий мой шаг был идиотическим продлением ожидания. Но я маскировал ожидание сам от себя. Сняв комнату в коммуналке в трёх автобусных остановках от нашего дома, я временно попрощался с женой и дочкой, сказав:
- Мне нужно какое-то время пожить одному. Чтобы все мы успокоились.
Сонька зарыдала: папа уходит! Марина молчала, понимая, что я лгу. Я хотел возить к себе в комнату Марию, да ещё выставляя адюльтер напоказ своей ложью. Это было слепое упоение самоунижением. Женское жены топтало мужское мужа. А я хорохорился, на самом деле продолжая сдавать свои и так разбитые позиции.
Через полгода я вернулся в родной дом на Ставропольскую улицу. Марина меня простила. Так мне показалось. То есть я продолжал перед ней капитулировать. Мало того, я обменял нашу однушку на трёхкомнатную квартиру в соседнем доме. Деньги на обмен в долг подкинули друзья. С ремонтом помог отец. Ребята и девчонки с ЛЛМЗ сделали из убитой хазы на первом этаже почти конфетку. Через месяц мы туда переехали. Я всеми командовал, как маршал Жуков, и даже себя вновь зауважал. Теперь у нас у каждого была отдельная комната. Мы с Мариной обитали в центральной, среднюю заняла Сонька с пианино, аквариумом, Сантой и попугаем, а самую маленькую мы держали типа для гостей.
Всё как бы устаканилось.
Но вторая жизнь не дремала.
Марию я видел каждый божий день в театре, на репетициях или играл с ней в спектаклях. И любовь превращалась в болезнь, как я не разыгрывал сам перед собой здоровье.
Однажды Мария подошла ко мне в кулисах и сказала еле слышно в темноте:
- Вчера меня соблазнил в автобусе один тип. Я не удержалась и поехала к нему. Очень хотелось быть с мужчиной. Понимаешь?
Я молчал, почти умирая. Она говорила неправду, это было ясно. Но эти глаза, этот рот, этот голос. Я опять падал в яму, из которой только-только выбрался.
- Он был неплох в постели, - шептала она змеёю. – Но с тобой ни за что не сравнится.
- Уйди! – сказал я мёртвым голосом. И она убежала, понимая, что я вновь в её власти.   
И опять кружение и мясорубка, шёпот в кулисах с оглядкой, чужие квартиры и постели, притворство в театре и дома, и враньё, враньё, враньё, враньё…
Два раза я был у неё ночью, когда муж и свекровь уезжали на дачу. Трёхлетняя дочь спала в маленькой комнате. Мы почти беззвучно любили друг друга в спальне. Потом я ловил такси и гнал через весь город в Люблино.
- Опять репетировали до утра? – спрашивала невыспавшаяся Марина.
- Главный сошёл с ума, - лгал я. – И я скоро сойду. А ты, пожалуйста, держись, если можешь.
Так прошло пять лет. Мне казалось, что впереди бесконечность.
Почему я так обманулся? Думал, что сложности выдумывают романисты, а на самом деле всё проще? Сапоги чёрные, потолок белый и не надо ничего выдумывать?
Нифига подобного. Каждый человеческий шаг усложняет жизнь человека, и поэтому нужно задумываться, куда ты идёшь.
Но я понял это слишком поздно. Просвистел мотивчик, не занявшись нотной грамотой.
Когда я работал в самодеятельном театре-студии, Марина, восхищаясь мной, устроила мне запись кассеты песен под гитару на киностудии имени Горького через свою таганковскую знакомую-костюмера. Со звукооператором Володей мы всю ночь писали мои песни в знаменитом зале записей оркестров для советского кино. Я – у микрофона с гитарой, он – за стеклом в студии под самым потолком. Всего ночь, термос чая, горка бутербродов и 300 рублей за работу Володе. Моя кровь кипела, глаза жены исцеловывали меня своим сияньем. Куда уж дальше, спрашивается?
Перейдя в новый театр, я получал хорошую зарплату. Как-то летом Сонька попросила отправить её в любимый пионерлагерь под Сочи. Тогда в стране бесновалась инфляция. Путёвка стала стоить две сотни тысяч рублей. Но дочке я отказать не мог. Получив отпускные в театре, я все их грохнул на путёвку в заветный черноморский лагерь. Сонька унеслась на поезде в Сочи. А Марина вдруг мне сказала:
- Мне надо хорошо отдохнуть за отпуск. Я еду с подружкой в Крым. Хочешь, поедем вместе?
- Конечно, хочу, - закивал я. – Но денег у меня больше нет. Все потратил на Соню. Надо как-то выживать, а не кайфовать.
То есть я надеялся, что Марина будет со мной, а не с подружкой. Но жена вдруг пояснила:
- Мало работаешь. Так что выкручивайся сам. Через месяц увидимся.
И уехала в Крым. А я нанялся к шурину продавцом с лотка на перроне Ярославского вокзала. Мария, кстати, тоже уехала с мужем и дочкой в отпуск. А я месяц торговал сигаретами, газировкой и «мелкой лавочкой» на вокзале, собачился с покупателями-пассажирами, с жульём-грузчиками, запускавшими лапы в развозимые ими ящики с товаром, и с начальником вокзала, бесплатно бравшим у меня сигареты и газировку с лотка в качестве мзды за торговое место.
То есть я двигался всё дальше и дальше, где было всё страньше и страньше.
Спустя год мне пришлось разгружать книги в Доме актера на Арбате. Знакомый попросил помочь ему с бизнесом и обещал подкинуть деньжат за работу. Я согласился.
Я перевозил книги в ящике на колёсах с четвёртого этажа на первый. Книги – это очень тяжёлый груз. Я был в старых протёртых джинсах и мокрой насквозь футболке. Перед собой толкал телегу с книгами. Видок тот ещё! Вошь бездомная!
И тут в коридоре передо мной – моя Марина! В хрустком платье, на высоких каблуках и с жемчужными серёжками. Заехала в Дом актёра по службе.
Помню тёмный коридор и белое лицо жены с глазами-молниями:
- Ты что, Сергей! С ума сошёл?
- Да ничего. Готовлюсь к роли носильщика в новом спектакле. Похож или нет?
Марина обошла меня как ядовитого гада и юркнула в подошедший лифт. Я продолжил работу. Вечером дома мы об этой встрече не говорили. Я сам приготовил себе ужин, а жена смотрела телевизор.
Мы продолжали жить семьёй. Но как будто на разных этажах дома. Только иногда встречаясь на лестнице, в ближайшей булочной или парикмахерской. 
Развязка меня огорошила. Однажды, возвращаясь из магазина с пакетами продуктов, я вынул из почтового ящика вместе с газетами письмо. Наш адрес, моя фамилия, штамп нарсуда.
- Что это? – спросил я у жены.
- Это тебе повестка.
- Зачем?
- Затем. Я подала на развод. 16 июня идём в суд разводиться.
- Я не понял!
- У нас несовершеннолетняя дочь. По закону развод только через суд. Не занимай 16 число, если можешь. Это вторник. У тебя в театре как раз выходной. Я всё продумала.
- Подожди, Машенька. Это что-то не то!
- Это как раз то, что мне нужно. Всё! Отстань! Твоя жизнь меня больше не интересует. Разведёмся – и каждый сможет жить, как хочет.
- Подожди. А Соня?
- Она в курсе. Теперь думай, как нам разменять квартиру. Или я её сама разменяю.
Суд был ужасен своей примитивностью. Молодая женщина-судья спрашивала, почему мы разводимся? Ведь у нас дочка. Не лучше ли примириться?
-  Он мало зарабатывает, - холодно отвечала жена. – И не хочет думать о семье. Такой муж мне не нужен.
Я пожимал плечами и мямлил: «Пусть делает, что желает». Нас развели. Жена уехала к подруге. Я пришёл домой и сказал Соне, что мы с мамой развелись.
- Я поняла, - сказала дочь. – Слава богу.
И закрылась в своей комнате. Через минуту я услышал щелчок мафона и песню «Агаты Кристи» «Поиграем в декаданс». Двенадцать лет нашей семейной жизни кончились под этот бравурный музончик.
Потом я лежал с депрессией в Клинике психического здоровья профессора Смулевича. Потом меня выгнали из театра. Под самый Новый год летал по приглашению Ривкина к нему в Бостон репетировать спектакль «Двое на качелях». Авантюра не удалась, за попытку спасибо. Через месяц я вернулся в Москву и, войдя в квартиру, услышал:
- Дурак! Кто же оттуда возвращается?
Я промолчал. Мне всё было до фени. Америка меня спасла. Никаких следов пережитой депрессии, ни грамма желания оправдываться, ни горя, ни злобы, ни угрызений совести.
А Марина добавила:
- Если через полгода не найдёшь размен, я позову друзей, и они тебя отсюда выкинут.
- Не советую, - равнодушно сказал я. – Хребет им переломаю. Замётано?
Марина решила ждать и терпеть. А Мария исчезла из моей жизни, словно никогда в ней не бывала.
Собственно, это всё. Весной я нашёл большую комнату в трёхкомнатной коммуналке у станции метро «Полежаевская». Из квартиры на Ставропольской выписался, за что получил 11 тысяч долларов от бывшей жены, продавшей квартиру покойной матери в Минске. На них я и купил комнату. Бывшие родственники таким образом свели баланс.
Я уехал на 2-ю Магистральную улицу, скандалил там с соседями, искал работу, встречался с женщинами, иногда звонил родителям, подрабатывал уроками, давал концертики под гитару, как сценарист участвовал в дешёвых случайных проектах и никак не мог решить, чем всерьёз заняться. 
О Марине в те годы я старался не вспоминать. С Сонькой встречался. Помогал ей финансово и с подработкой то в газете, где стал служить корреспондентом, то в детском лагере отдыха, где три лета подряд с 1999 по 2001 год работал «культурником».
Бывшую жену видел в 2002 или 2003 году, когда передавал ненужный мне комп Соньке. Он заканчивала институт и писала диплом. Комп ей был нужен до зарезу. Мы ездили на Марининой «дэу» втроём за компьютером ко мне на «Полежаевскую». Бывшая жена стала похожа на успокоенную, состоявшуюся самку. Вроде бы она вышла замуж за какого-то армянина из какого-то раскрученного московского издательства. Точно не знаю. Мне это было неинтересно.
Очевидно, тогда в 1994 году что-то во мне навсегда оборвалось. Сработала какая-то аутоиммунная защита. Сейчас я пишу о том времени спокойно и как бы по совету Наполеона не позволяю захлёстывающему чувству подняться выше горла.
Писать вообще надо за чистым столом и с чистыми мозгами.
Кому-то, наверное, всё-таки интересны подробности. Их много, но, по сути, это чёрточки пошловатого пунктира. Во всяком случае на битовский роман они не тянут. Добавлю вот что. Когда-то отец предрекал мне итог ранней женитьбы в виде наказания от выпущенной из мужских рук Марины. Слабачок и бестолочь, помните?
Но дело вышло иначе. Я любил трёх женщин, Марину, дочку Соню и Марию. Но любил столь неумело, что оказался перед каждой из них виноват. Я сгубил любовь не слабостью своей, а доверчивостью и неумением понять очевидные вещи. Хотелось быть жертвой и не хватило ума осознать, что в любви первым гибнет любящий. Иногда двое. Но это уже Шекспир. Классика. Толстая обложка и увесистый том.
А мне достался примитивный водевиль, который казался мне чуть ли не «Божественной комедией» Данте.

Часть вторая
1
Первый семейный брак заканчивается, как ни крути, вторым браком. Он подводит черту старым ошибкам и открывает счёт новым. Интересного в этом ничего нет. Просто вытряхнув старый багаж, обзаводишься свежачком. Заодно узнаёшь, что все женщины похожи друг на друга, а мужчины - на всех остальных мужчин. Это не гендер и секс, не Фрейд и Юнг, не Печорин и Онегин. Тут умение времени отрезвлять, умудрять и влюблять в себя с новой силой.
Семь лет я провёл в одиночестве. Апгрейд длился с 1994 по 2002 год. Крепкая выдержка. Инициатива нарушить её принадлежала 34-летней москвичке, которую я извёл целомудрием. «Долго ещё будем братковаться?» - с нажимом однажды спросила она. И следом были постель, ЗАГС, ресторан, двухкомнатная квартирка в Лефортове, счастливые слёзы тёщи, грохот трамвая за окном, щенок таксы Боня и удочерение малышки из детдома.
Не учитывая точку отправления, можно ошибиться с маршрутом и приехать в никуда, в свой Неверленд.
Отмахав брачные 12 лет с Мариной, следующие 12 брачных лет я прожил со второй женой по имени Оля. Но писать об этом не буду. Когда пишешь, возвращаешься туда, где побывал. Но ещё раз оказаться там не хочу. Годы не вычеркнешь, да. Однако человек может примирить их с собой сегодняшним. Я решил то двенадцатилетие с Олей не беспокоить, вежливо ему поклониться и пойти дальше. Оно для меня умерло.
De mortuis aut bene aut nihil .
После второго развода я три года жил в квартире родителей. Мама как бы возвращала мне что-то своё, не доложенное в детстве, папа принципиально не выходил из своей комнаты. Дело в том, что меня задел MS, и я был уже в инвалидном кресле и никуда не годен. Отца это ошарашило.
Я жил в одной комнате с тридцатилетним племянником, не отходил от компьютера, не бывал на улице и всерьёз подумывал о смерти. Именно тогда я написал повесть «Без будущего». Собственно, это было признание в бессилии. Друзья приезжали ко мне поздравить с очередным Днём рождения, а я надеялся, что на этот раз он будет последним и прислушивался к замиранию внутри себя желания жить и к короткому замыканию сопротивления инстинкта.
Мне выпало трёхлетнее копание в воспоминаниях. Можно воспринимать это как саморазрушение. Путь в Неверленд. Но одна хорошая знакомая, женщина редкой чуткости и ума, сказала:
- Тебе дан талант. Ты можешь описывать всё, что видишь и переживаешь. Вот и пиши.
Что говорит женщина, то говорит Бог. Мужчине надлежит прислушаться и набраться терпения, только и всего. Я поверил женскому слуху и сердцу, и прочистил свой слух, укрепил сердце и сел к киборду. Во-первых, дописал роман, брошенный в прошлом году, принялся за очерки советской истории Москвы для газеты «Октябрьское Поле», где работал благодаря поддержке той самой чуткой и умной женщины корреспондентом на удалёнке, вновь взялся за рассказы и даже за новый роман «Реквием по герою» - авантюрный лермонтовский копипаст. Захотелось куснуть наше время по-печорински. Незлобно, но ядовито.
Роман удался. Я разослал его по журналам. Все московские и питерские «толстяки» молчали. Но через три дня пришёл мейл из башкирского «Бельские просторы». Редакция предлагала заключить авторский договор и немедленно мой «Реквием» печатать. Естественно, я согласился. Удача! Но ещё через день пришло письмо с извинениями «о срыве планов по не зависящим от редакции причинам». И предложение печатать в журнале одну главу в качестве анонса. А когда-нибудь потом…
Я согласился на одну главу и получил гонорар в тысячу рублей. Дальше дело не пошло, скорее всего, из-за того, что увлёкшийся моим романом завотделом прозы получил по кумполу от главреда, а тот ещё от кого повыше.
Правда, через месяц «Бельские просторы» всё-таки опубликовали мой роман в электронной версии журнала. Что ж, молодцы. Они хотя бы не ударили в грязь лицом перед собой, передо мной и своими читателями.
Пришёл год 2016. РФ завоевала Крым, Пелевин издал новый роман, а я раздумывал, что писать дальше.
Что-то щекотно шевелилось внутри. Но я ещё не знал и даже не подозревал, что это такое на самом деле.
Шёл третий год одиночества, подкидывающий угли в топку моей души.

                ОБНИМАЯСЬ

                Нас двое маленьких на маленькой Земле.
                Едва заметных, но нагих и очень тёплых.
                Меня к тебе прижала ночь, тебя ко мне.
                Следит, не потерять бы в закоулках тёмных.
                Луна и небосвод таращатся на нас.
                Ей и ему сейчас так холодно друг с другом.
                Не греют ни сансары их, ни кали-юги.
                Всё колоссальное не будет в самый раз.

                А я соразмеряю каждый миллиметр
                Твоих касаний крошечных с моим дыханьем.
                И исчезают в пустоте, которой нет,
                Микробы заморозков вместе с холодами.
                Мне горячо от твоих пяток, бёдер, рук,
                Упрятанных в моё молчание ладоней.
                И как подмышкой разгорается огонь их,
                И в самом центре прячет нас зажжённый круг.

               
                Остывшей синью электронный циферблат
                Нас осыпает, громоздя на гору время.
                Хеопса пирамидой вырастет кровать,
                И лапой Сфинкс нас вытащит на обозренье.
                От перетуги треснет хрупкий шар Земной,
                Ядро, вода и магмы вытекут наружу.
                Как мусор выметет космическая стужа
                Подушек тёплых смирность, одеял покой.

                До мёртвой звонкости натянется струна
                Интимной тайности колками заголенья.
                И Хабблом мощным высветятся без стыда
                Тел наших спрятанных ночные откровенья.
                Давай хранить с тобой молчанья талисман,
                Задёрнув шторы, заперев надёжно спальню.
                Любимая моя! Ты будешь самой тайной
                Из самых засекреченных и скрытных тайн.

Стихи эти родятся только через семь лет. Они ещё не стихи, а лишь ночные тревоги и дневные разочарования. Бестелесные фантомы. Любой зародыш не больше, чем выдумка. Зачатие невозможно без той, которая даст ему жизнь. Кто она? Где её найти? Тайна остаётся тайной до той поры, пока сама не перешагнёт твоего порога.
Я ждал, не понимая, что уже готовлюсь к той самой встрече.
Загадывать здесь ничего нельзя. Видимо, меня предупредили моей собственной охотой создавать и создавать прозаические тексты. Некоторые я рассылал в журналы, многие публиковал на сайте Проза.ру. Журналы чаще выражали недовольство, чем высылали гонорары. Редакторам то не нравились сюжеты, то имена и фамилии героев и героинь, то мои запросы и просьбы-упрёки сдерживать свои обещания. Перебранки наши были вялыми. Гением я не выглядел, стать объектом бурного читательского интереса не обещал, потому и не привлекал серьёзногоз внимание редакций к своей персоне.    
В общем, то была мелкая суета под стать угасавшим журналов.
С сайтом проблем не возникало. Там всё шло бесплатно в обе стороны. Автору можно было безвозмездно публиковаться на раскрученной электронной платформе и взамен не требовать никаких гонораров. Это был почти коммунизм в отдельной коммунальной квартире пишущих сумасшедших. Публикации измерялись мегабайтами. Авторов и читателей были сотни тысяч.
Бумаги ноль, платы ноль, разочарований ноль, зато надежд туманные и высшие монбланы.
Профессиональные писатели называли сайт Прозы.ру болотом. Наверное, это было справедливо. Но мне, одинокому и больному, было не до этих подножек. Я писал, меня читали, то есть я и сотни тысяч графоманов и их сторонников растрачивали свою энергию хоть с каким-то смыслом.
Смысл, безобидный и авантюрный, мог породить чудо.
Однажды мне пришло предложение от редакции сайта отобрать среди других авторов кандидатов для очередного конкурса. Бонусом за эту работу были десять страниц публикуемых в альманахе моих текстов по выбору. Мне это понравилось. Неделю я читал произведения на сайте и выбрал 25 прозаиков для конкурса. Список отправил в редакцию. Меня поблагодарили и, как обещали, взяли предложенные мной тексты для альманаха. Осенью написали, что альманах вышел и я могу получить его в редакции.
Я набрал указанный телефонный номер:
- Алло! Здравствуйте! Вам звонит такой-то…. С кем я разговариваю?
- Служба работы с авторами.
- Мне нужен мой экземпляр альманаха. Когда я могу его получить?
- Когда хотите. Приезжайте по адресу на Большую Дмитровку. Книга вас ожидает.
Я помолчал. Служба терпеливо ждала. Голос у неё был вежливый и искренний. И охотно дружелюбный. То есть как будто давно знакомый и ждавший именно меня.
- Дело в том, что мне трудно самому приехать, - пояснил я.
- Я понимаю, - поддержал меня голос. - Я читала вашу повесть «Без будущего». Пусть подъедут ваши знакомые. Проблем не будет.
Я слушал этот голос, забыв, зачем позвонил. Служба ждала, словно понимала мою нерешительность. Наконец я опомнился:
- Извините, но мои знакомые приехать к вам не смогут. Дело в том, что они заняты.
- Я поняла, - ответил голос. – Я с вами свяжусь через наш сайт, если можно?
- Зачем, извините?
- Есть варианты.
Любопытно! Моя повесть? Есть варианты? Какая тут связь?
Я напряг мозги. Кое-что вспомнил. Месяц тому назад, после публикации повести «Без будущего. На обороте больничного листа» на Прозе.ру, была «рецензия» на неё читательницы Елены. В ответ я прочитал её воспоминания о студенчестве в Сорбонне. Писательский дар у Елены был очевидный.  Я откликнулся и даже увлёкся. Потом мы с ней переписывались в так называемой «личке». Любезности, похвалы, благодарности. Дело шло скоро, по-московски. Я стал обмениваться с неизвестной мне Еленой крохотными откровенностями, чисто литературными.
Не тут ли зарыто зерно?
Покопавшись в своей переписке на сайте, я его вырыл. Мы с Еленой шли навстречу друг другу независимо от наших желаний. Нас вела таинственная сила неизбежности. Желание подчиниться ей должно было столкнуть нас лицом к лицу. Противиться ему мы не хотели. Мы искали друг друга. Мы ждали друг друга. Остальное было, как говорится, делом техники.
«Есть варианты», - сказал женский голос. Ни на что не намекая, но имея в виду известную ему очевидность. И следом женщина сама очень аккуратно приоткрыла дверь.
Мы продолжали переписываться в мейлах. Её звали не Елена, а Ирина. Впрочем, неважно. Важно, что я осмелел и вынырнул наружу, а Ирина была этому непритворно рада. Я писал ей о своей тихой жизни в родительской квартире за письменным столом, о том, что благодаря новой знакомой вдруг очнулся от спячки и ожил, а она отвечала скромным и надёжным женским «понимаю» и «правильно».
В конце концов всё решилось. Ирина готова была сама привезти альманах из редакции ко мне домой, и я её пригласил в гости, когда ей будет удобно.
Вот электронно-письменный факт.
Ирина:
«Спасибо за приглашение, Сергей! Надеюсь, у вас не принято к встрече гостей полдня тратить на наведение немыслимой чистоты и порядка.  Мне бы не хотелось, чтобы мой приезд вызвал какие-то дополнительные хлопоты. Может, попробуем назначить приезд на пятницу? Я позвоню завтра днём на мобильный, где-нибудь часа в 2-3, хорошо?»

И мой ответ:
«Ирина, здравствуйте! Я не волен настаивать на вашем визите только по одной причине. Так как вы читали мою повесть «Без будущего», объяснять её не надо. Я - инвалид, сидящий за столом у компа практически без перемещений. Если вас это не смутит - отлично. Я буду рад нашему очному знакомству».
Время как будто ускорилось и исчезало, не успев начаться. Три моих предыдущих года превратились в один рассвет, в один закат и в одну незаметную ночь. 
Через день в назначенное время прозвучал звонок в дверь. Мама открыла. Раздался шум в прихожей, шуршание снимаемого пальто, лёгкий стук туфель, вежливый разговор, мягкие шлаги по коридору в направлении моей комнаты.
Я сидел за своим письменным столом в напряжении. Кого я сейчас увижу? У меня странно оцепенели пальцы и ноги словно исчезли. Лицо, кажется, стало не моим и всё остальное тоже как будто превратилось в деревяшку.
Я не на шутку волновался. Почти по-мальчишески. Застыв и оглохнув.
- Здравствуйте, Сергей! – услышал я неожиданно. – К вам можно?
Я повернул голову…
2
…На пороге комнаты стояла женщина сорока с небольшим лет, среднего роста, с короткими светлыми волосами, с улыбкой на обычном лице и лёгкой тревогой в стройной и обычной фигуре. На гостье было строгое тёмное платье, украшенное по лифу мелким рассыпчатым светлым горошком, и две светлые дуги тонких бровей над взволнованными карими глазами.
Она стояла, ожидая разрешения.
А я внимательно рассматривал женщину и потому, кажется, был бестактен.
В голое у меня проносилось горячими сквозняком: «Ну вот… Совсем ничего такого… Бывает хуже… Или лучше… Чёрт!.. Как темно в комнате!.. Сразу ничего и не разберёшь толком!»
- Здравствуйте, Сергей, - повторила женщина. - Я и есть Ира. Можно к вам войти?
- Конечно! – я тряхнул головой, словно проснулся. – Заходите. Меня зовут Сергей.
- Я помню.
- А вы, значит, Ира?
- Да, Ира.
- Отлично.
- Хорошо.
Ира вошла и присела на краешек дивана слева от стола. А я рассматривал её лицо. По-моему, оно начинало мне нравиться, впрочем, как и всё остальное тоже.
Всё в нашей встрече было вместе неожиданно и обыкновенно. Никто не выскакивал перед нами из-под земли, как убийца, и не поражал нас, как молния и финский нож. Позже я нашёл этому объяснение. Годы ожидания сделали нас спокойными. Убийцы и ножи – реквизит романический. Мы же с Ирой встречались как дипломаты в момент решающих переговоров о грядущем миропорядке. Минимальный повод – изданные на Прозе.ру книги. Цель – найти область взаимного. Мы искали человеческой простоты среди ёлок-палок густых, давно запущенных и надоевших буреломов.
Первые слова, первые взгляды, первые шаги навстречу друг другу, на свет и воздух из чащи.
Моя сестра принесла нам чашки с чаем и несколько бутербродов. Мы с удовольствием чаёвничали, улыбались друг другу и продолжали знакомство.
Минуту заняла передача мне обещанных книжек. Зашуршал белый пакет, на стол легли две брошюры. Я смотрел не на них, а на женские руки. Они были красивы и доверчивы.
- Вот альманах и сборник конкурсных работ наших авторов, - сказала Ира. – Посмотрите, там есть и ваши рассказы.
- Спасибо, посмотрю.
- Вам неинтересно?
- Интересно. Но мне бы хотелось сейчас поговорить с вами. Мне это интереснее.
 И мы вновь говорили и говорили, а две свежие книжки послушно лежали на столе и нас слушали.
Чёрт побери! Робинзон нашёл-таки на своём острове Пятницу! Тем более, что была действительно пятница.
Вдали высились горы, звенели и стрекотали джунгли, гудел океан. По потолку плыли пенные облака, узоры на обоях напоминали рогатых неизвестных животных.
Я искал повод быть похожим на вождя племени, но не находил. 
Через час женщина уехала. Мы условились переписываться в мейлах и общаться в скайпе. Когда Ира уходила, я смотрел на её уверенную и незнакомую мне спину, и не сомневался, что незнакомству нашему топтаться между нами совсем недолго.
Современные компьютерные варианты общения невежливо тыкали и тыкали этим горбатеньким неудобством нам в спины.
За три следующих месяца мы с Ирой шагали навстречу всё скорее и скорее, охотнее и охотнее. Юго-восточное Люблино и северо-восточный Алексеевский были тогда почти в двух шагах друг от друга. Ира оказалась опытной автомобилисткой и московские расстояния щёлкала точно золотые скорлупки над жемчужными ядрышками. Мне это было ново и очень нравилось.
- Сергей, я смогу ещё к вам приехать?
- Конечно.
- Тогда спишемся?
Если бы я мог, то встал с кресла и хотя бы пожал Ире руку на прощанье, красивую и доверчивую. Мне уже хотелось быть мужчиной рядом с женщиной. Впрочем, уверен, что и ей хотелось того же. Иначе к чему вопрос?
- Спишемся! И увидимся!
Робинзону не грозило теперь так легко потерять свою обаятельную Пятницу.         
«Бывают странные сближенья». Поэт прав! Работая в газете, я был в шаге от любовного помешательства. Но чуткая, умная женщина вовремя остановила мой порыв к неминуемому странному сближению. «Я замужем, - предупредила она. – Ценю свою семью и предана мужу. У меня восточные корни, и московские вольности не для меня».
С тех пор прошло два десятка лет. Мы крепко дружим с женщиной по имени Света, миновав чеховскую триаду знакомые-любовники-друзья.
С Ирой мы шагнули в другую, в нашу с ней историю. Сначала были многочисленные встречи, разговоры, осторожные откровения. Мы легко перешли на ты. Кажется, каждый из нас был бережливее другого. Быт был надёжным буфером. Ира привозила моей маме гостинцы, конфеты, фрукты, банки с закатанными огурчиками, кабачками и живые садовые цветы, кокетливые, осторожные флоксы.
- Это урожай с нашей дачи. Папа построил домик на десяти сотках, в двух часах езды по Ярославке.
- Сергиев Посад?
- Ещё дальше. Но место ухоженное. В двухэтажном доме чисто, колодец, вода, электричество. Соседи внимательные. Я там огородничаю. Люблю запах земли и свежей зелени. Я вообще земная и лесная.
- Как папа и мама?
- В общем, да. Но они уже умерли. И оставили наследство мне и моим детям. Не бросать же его так просто. Всё-таки дом, земля, память…   
Между встречами мы с ней ежедневно мейлились и скайповались. Приехав с работы, она бралась за ноутбук и много чего мне о себе рассказывала. Я перемещался из люблинской квартиры в её мир. Там было то, что счищало скорлупу с моего сердца, протирало мне глаза и разогревало кровь.
Скоро я узнал о моей новой знакомой следующее. Родившись в подмосковной Балашихе, окончив десятилетку с золотом, Ира поступила в МЭИ и в 1994 году получила диплом инженера-криофизика. Несколько лет работала в Институте теоретической и экспериментальной физики.
Дальше процитирую. Повторить сам не в силах. Я гуманитарий, а тут такое!
«Проектирование и обслуживание исследовательских установок, получение патентов на инженерно-технические решения. Диплом за выступление на международной студенческой конференции «Ядерное будущее: безопасность, экономика и управление в XXI веке» с докладом «Применение Электроядерного генератора для получения ультрахолодных нейтронов» в Санкт-Петербурге».
Ещё два языка, машина, дача, трёхкомнатная хаза почти в центре столицы и стройная спина под тёмным платьем в мелкий горошек.   
Держись, лопоухий вгиковец!
Я смотрел то на экран монитора, то на живое лицо навещавшей меня Иры, то удивлялся, то пугался, то, простите за лексику, обалдевал.
Выйдя в девятнадцать лет замуж, она переехала к любимому в Москву, родила троих детей и, почувствовав близкую кончину института ИТЭФ, ушла в немецкую компанию Miele в клиентскую службу. Там были надёжная зарплата и перспектива. Но бесы всегда сторожат женщину. Ира влюбилась в коллегу.
- Это был амок, - она качала головой, как человек, переживший автокатастрофу. – Я ходила с антеннкой в теле. Ловила импульс. Это было почти безумие.
Муж Валера приревновал и ушёл, оставив Иру в квартире на Алексеевской с кошкой, котом, ретривером, двумя дочками и сынишкой. Судьба предложила молодой женщине или выжить, или сломаться.
Ира, как Мюнхгаузен в захаровско-горинском фильме, выбрала первое.
Почему? Характер!   
Рассказывая о себе, она улыбалась и лишь в глазах хранила след не то боли, не то строгую бахрому высокой женской марки.
Уезжая, говорила:
- В следующий раз привезу тыкву. Вымахала килограммов на десять. Красавица. Ты ешь кашу из тыквы?
- Само собой. Никогда не ел, но уже хочу. Только как ты её потащишь?
- На машине.
- Справишься?
Ира в ответ почти шутила:
- У меня нет выбора.
В её карих глазах подрагивал тот самый след, но всё более и более тёплый.
На третьей или четвёртой встрече мы поцеловались. Немного неловко, но чувственно.
Естественно, я застеснялся и прикрылся своим писательским наблюдением:
- Ты целуешься как восьмиклассница. Губы подставляешь с оглядкой.
- Отвыкла.
- Если честно, я тоже.
- Вижу. Поцелуй ещё раз. Я скоро привыкну. 
Жизнь моя в башне из люблинской кости менялась. Словно среди привычных катеров и судёнышек у пристани вдруг появился невиданный круизный лайнер, обещавший мне кругосветку и чёрте какие океанские виды, заморские земли, комфорт, беззаботность и удовольствие. А у меня в руке уже был билет в элитную каюту на верхней палубе, и я начинал верить, что всё это не подделка, а самая что ни на есть правда.
Скажу так. То, что мне казалось содержанием моей жизни, превращалось в частность и отдалялось. Сущностью становилась Ира. Я любил своё прошлое, но теперь влюблялся в своё сегодняшнее, неумолимое и настоящее. 
Друзья меня не покидали. В общем, я не скучал. Писал роман, принимал в гости старшую дочь Софью с мужем и сыном, моим внуком, младшую Полю, закадычных Димку и Гешу, Свету и многих других: одноклассников, друзей по театру и студенческой веселухе.
В декабре ко мне на День рождения приехала Ира. На первом месте в моей жизни была уже она, ну и другие близкие и знакомые кролика.
Круизный лайнер стоял у причала и давал сигнал к отплытию. Винт гудел и пенил воду. Сжимая билет, я стоял у трапа.
Был не испуг, а ожидание последней секунды, когда на часах - канун полуночи, бокалы на столе, шампанское скинуло проволочку с головки и вот-вот в потолок с пумом и шипом полетит пробка.
Но я всё ещё попросту менжевался. Скорее всего, я был смешон. Пятидесятипятилетний хорь не вылезал из домашней норки. Женщина, моложе его на десять лет и уже избравшая свою судьбу, не торопила засранца, давала ему продрать глазки, принюхаться, вспушить хвост и забить лапками.
Я кокетничал и напрашивался на комплименты:
- Ирочка! Всё-таки не понимаю, как тебя угораздило связаться со мной, с инвалидом?
- У меня не было выбора. Когда летом ты позвонил в редакцию Прозы, мне понравился твой голос. Ведь тогда с тобой говорила как раз я. Насчёт конкурса и альманаха. И я тебя запомнила.
- Так сразу?
- Да. Потом зашла на страницу дочери Лены, где ты прочитал её записи о Сорбонне, и с тобой списалась. Ты сначала принял меня за Лену. Мы так и общались некоторое время. Потом я прочитала твою повесть «Без будущего», другие рассказы, и решила во всём тебе признаться.
- Почему?
- Влюбилась по-настоящему. Напросилась в гости – и вот! Увидела тебя живьём и поняла, что я счастлива.
- Амок?
- Нет, это совсем другое. То, что я долго ждала. Не забывай, я всё-таки женщина…
- Всё же зачем я тебе такой? – я не унимался. В норке зрело чудо.
Ира, по-детски улыбаясь и по-взрослому настаивая, повторила:
- У меня не было другого выбора.
Позже я узнаю, что сочетание этой мирной радостной уступчивости и вовремя и по делу проявленной неколебимости («Хватит! Не серди меня!») – это Ирино я, строгое, нефальшивое и мужественное.
- Я была искренней комсомолкой, - всерьёз вспоминала она порою, чуть стесняясь. – Я верила, что честность, труд и верность своему выбору – это правильно. Потому я такая стойкая. Иногда даже чересчур. Самой смешно.
Конечно, я видел только след её прошлого. Но за ним светилось то, что зовётся женской чистотой и естественностью, обаянием, харизмой, личностью.
Мне уже хотелось скрытно подражать Ире, всерьёз к ней прислушиваться и быть наконец мужчиной:
- Давай поцелуемся!
Она протягивала руки и чуть откидывала голову, подставляя мне лицо и губы.    
И мы опять целовались. И не останавливались. И если бы были в люблинской квартире одни, то чёрте чем бы всё это кончилось!
Я рассказал эту историю двоюродной сестре Галине. Она доктор наук, историк, сама много пишет и много о чём догадывается.
- Ты – молодец! – сказала Галя. – Сам выписал себе чудо. Это редкость. Но у талантливых людей такое случается.
Я ей поверил. Значит, случается, и от этого не отвертишься, не спрячешься ни в башне, ни в тесной норке. Люди ничего не знают о своём будущем, но их уже к нему подготовили.
Близился 2017 год. Сверкал широким простором, гудел мощным пароходом и манил туда, куда мне теперь больше всего хотелось.
3
           Мужчина и женщина не властны над своей природой. Они могут быть растеряны, напуганы, обижены, но всегда будут в лапах этой святой бестии. Мы с Ирой тоже почувствовали её приближение. Меня и Иру почти ничего не сдерживало. Мы осмелели. Нам не мешали ни мои родные, ни голоса в квартире, ни раскрытая в комнату дверь.
Был солнечный январский день. От солнца в комнате становилось тесно. Разговор не клеился. Ира то хмурилась, то молчала, то чего-то ждала.
- Что с тобой?
Она ответила именно то, что говорят женщины от имени природы, уже готовые к тайному и желанному:
- Я не знаю.
- Тебе плохо?
- Нет.
- Я же вижу!
Секунда тишины перед горной лавиной. Бледный висок, голый глаз, губы с узким капканом-трещинкой.
- Я устала спать одна.
Всего одна фраза, и мужчина оказывается под лавиной женского камнепада, невысказанных обещаний, полуслов, полужестов, полувзглядов, запахов, почв, природ. Я забыл, что калечен. В ноги, поясницу, под лопатки и в грудь полез мужчина. Мой, смелый, грубоватый. Он хотел свою женщину.
Она в ответ - его.
Всё было решено.
Мучиться можно и счастьем. Для нас с Ирой оно стало каскадом ежедневных созвонов, переговоров почти ни о чём, переписки без смысла и цели. Цепочки и воронки вордовских букв душили и засасывали нас, голодные и бездонные.
Через короткое время я стал называть Иру Ивой. То есть демонстрировал тем самым, что буду только с ней и её новое имя – моя личная, никого не касающаяся и неприкосновенная, мужская добыча.
 Она поняла. Ей были по душе такая интимность и негрубая близость.
Ира писала мне:
 «А я тоже придумала для тебя своё имя. Можно, попробую? Ёжик... У тебя вчера была такая небритость, еле удержалась, чтобы не дотронуться, мягкая ли?.. Ты спросил, не случилось ли у меня чего? По сравнению с нашим знакомством, всё остальное – фигня».
Я ей отвечал:
«Ивочка, привет. В театре-студии друзья называли меня Ёжиком. Потому что я был не сдержан на острое словцо и резкие поступки. Вдруг всё вернулось. Теперь мы должны быть рядом. Вместе с нашими именами и тайнами».
Мы не скрывали жажду близости. Чуть стеснялись её, но стыдность уже передоверили мобильнику, компу, коду многоточий, смайликов, пауз, дефисов.
Содержание нашей переписки становилось всё более интимным. Иногда это напоминало ночной разговор остывающих после купания в лаве чувств любовников. Слова ничего по существу не значили. Важно было их сцепление, вспышка, ожёг, догорание и долго хранившееся тепло. Любовь – всегда чуть детство. Беззаботность, лёгкость, безответственность. В мейлах кружили «Серёжик», «Ирочка», «умненький», «смелая», «желанный», «озорница», «сумасшедший», «колдовская» и прочее, прочее, прочее. Я откладывал в сторону свой роман. Она строчила джульеттинские многостраничности на работе. Мы заболевали всё опаснее, безнадёжнее и неизлечимее. 
Ива багаж семейного 18-летия сменила в 2007 году 8-летним одиночеством. Я в 1994 году 12-летие супружества обменял на 7-летие холостой жизни. Мы хорошо знали цену потерь и ценность редкого, почти выдуманного, розового коллекционного алмаза встречи.
А он уже поблёскивал на люблинско-алексеевской чёрной бархотке.
Москва окуналась в весну. В доме и на улице ничто не походило друг на друга. Было очевидно вне наук и учебников, что Земной шар вращается. Ночью он шелестел, а утром показывал, куда залетел и чем не скупо богат.
В апреле в нашей с Ивой жизни началась такая круговерть, что мы с одной стороны растерялись, а с другой впали в счастливый экстаз ездоков по американским горкам.
Ива сказала:
- Давай будем жить вместе?
Мне это понравилось и я, не задумываясь, согласился:
- Давай. Мне здесь уже осточертело!
Это была правда, похожая на кусок свинца в лёгких и удавку из толстой верёвки на ногах и руках.
На самом деле я молодечествовал. Женщина тонким ногтем надрезала мой скафандр. Лопнув, он сполз на пол. Я ничего не понимал и был уже голым в невесомости.
Труднее всего избавиться от лжи, которую сам считаешь правдой. Делу мешает растущее чувство покоя, сытости, равнодушного сибаритства. Мне было удобно лежать камнем. Окаменелость мнилась мне столпничеством. Атрофия мной овладела как-то естественно и привычно, как давно не навещавший любимый родственник. То есть я узнавал его и признавал, не собираясь ни возражать ему, ни совестить его, ни тем более оскорблять или, вспыхнув, гнать вон.
Женщина же, заручившись моим согласием на переезд, взвалила на свои плечи гору под названием созидание. Это была ажурная и кропотливая работа. Ива умела из частичек конструировать целое. Сил для этого ей было не занимать. Умений хватало. Дом, работа, выращенные три ребёнка доказывали: Ива может многое. Женщина этого хотела и ей всё это было нужно. Я же этого до конца не понимал и принимал за нечто сезонное, преходящее.
  В общем, я был глуп. То есть мне ещё предстояло умнеть, крепнуть и много чему у женщины учиться.
Конкретно Иву ждал в мае двухнедельный отпуск. Тогда должен был совершиться мой переезд. К нему она всё подготовила. В частной службе подобрала мне женщину-сиделку, которая подменит её в будни, навела комфорт в квартире, продумала моё рабочее место, позаботилась об интимном двуспальном гнезде и – как бы в одном потоке – решила чёртову проблему моей пересадки с дивана на стул и обратно.
Один из её знакомых, художник Олег, тоже жертва MS, посоветовал ей приобрести американскую доску «бизи транс» для пересаживания инвалидов. Ива нашла её в интернет-магазине за 218 долларов. Метровая дугообразная пластиковая доска стала нашим спасением. Ива, несмотря на мой 100-килограммовый вес, справлялась с транзитом неходячего инвалида с одного места на другое. 
Для моего купания в квартире она заказала двухметровый квадратный поддон, стул на колёсиках, дачный компакт-душ и условилась с санитаркой Зоей из горбольницы №11 о помощи нам раз в неделю в наши банные дни.
Естественно, я ничего об этом не знал. Труд влюблённой в меня женщины мне ничего не стоил. Пеликан сидел на берегу и держал раскрытый клюв наготове. Май далеко, новая семья пока за дальними горами, спешить некуда, да и незачем.
Quod licet Iovi, non licet bovi .
В контексте данной ситуации это значило, что юпитеры и быки рано или поздно столкнутся лбами. Гладко было на бумаге, да забыли про овраги. У меня зубастый характер. Иногда весьма нелёгкий. Я считал, что мои первые жёны меня предали. Значит, это могло повториться. Я мечтал о счастье рядом с Ивой, но внутри порой шевелился червячок сомнения. Посему я гнал машину вперёд, держа на всякий случай боковую дверцу приоткрытой. Если что, выпрыгну! Только меня и видели!
То есть я был на всё согласен, но… Но червячок внутри не дремал.
Тем самым я наносил обиду женщине, считая себя несправедливо обиженным другими женщинами.
Рано или поздно пороховой бочонок должен был рвануть. 
            Было часов девять вечера. Мы с Ивой вели беседу в скайпе. Всё было обычно, всё

было решено, требовалась только решающая отмашка на старте. 

- На следующей неделе можно переезжать ко мне, - предложила мне женщина. – Будем вместе по-настоящему.  – Ива чуть помедлила, словно сбилась дыханием. – Мы нужны друг другу. Согласен?
И я вдруг растерялся. Стал нащупывать почву под ногами. Сердце замерло, ёкнуло в конвульсии и скользким голышом вывалилось мне на язык.
- Так сразу? – голоса своего я не узнал.
- Ну да, - Ива феей смотрела на меня с экрана монитора. – Зачем тянуть? Сам увидишь, как у меня здорово. Пятый этаж, без лифта, но это ерунда. Захочешь, будем вместе гулять. Рядом Сокольники, тишина, почти Булонский лес. Поедем.
- Когда?
- На майские праздники. Если честно, я тебя уже заждалась. Хватит сомневаться. Давай действовать. Слово за тобой, Серёжа!
И тут я совершил подлость.   
- Нет, - сказал я сквозь зубы. - Я боюсь. Это будет моей тюрьмой, откуда я никогда не выберусь.
Экран погас. Чёрный прямоугольник, чёрная тишина, чёрная пустота.
Я оцепенел. Сравнивать собственную смерть мне пока было не с чем…
Вдруг монитор включился, и я опять увидел Иву. Вряд ли она только что плакала. Не тот характер. Но лицо у неё было словно минуту назад оттаявшая льдинка. То есть живое, но совсем не то, к какому я привык за последние халявные, шалостные полгода.
- Серёжа, чудак! – господи, какой она была редчайшей женщиной! – Чего ты боишься? По-моему, всё самое страшное у тебя позади. Нам будет хорошо вместе. Разве нет?
Надо было чем-то прикрыть свою трусость. Я заговорил про свою маму, про её боязнь за меня, про то, что ей непонятна Ива, что мама нам не поверит и не решится выпустить меня из своих рук.
- Ясно, - сказала Ива. – Тогда поговори по-мужски с мамой. Постарайся убедить её в том, что ты прав насчёт переезда ко мне. Если хочешь, я тебе помогу. Но лучше, если ты сделаешь это сам. Хорошо? Молодец. Когда будешь готов, созвонимся.
Она могла бы разорвать тонкую плёнку контакта навсегда. Повод к этому я создал сам. Допускаю, что моё обиженное самолюбие – липовая, фальшивая штука. В сущности, бесчеловечная. Дешёвый вой плаксивого недопёска. И в который раз - эта моя показушная невинность. Ты, ты, ты во всём виновата! Как у тебя духу хватило?! А я ни при чём! Я же хотел, как лучше. Вот ты сама всё и погубила.
Секунды лопались как мыльные пузырьки. Мы были на самом краю последней пропасти.
- Ну, ничего, - Ива улыбнулась. – Моё предложение остаётся в силе. Хочешь – будем вместе. Только не тяни, пожалуйста, с решением.
Я услышал стук сердца в ушах.
- Дай мне один день.
- Хорошо.
- Я позвоню тебе обязательно. Как только всё улажу.
- Конечно. Я спокойна. И ты будь молодцом. Скажи своей маме, что она во всём права и мы будем её всегда слушаться!    
Ночью я спал крепко и назавтра нашёл в себе силы, чтобы заставить маму полюбить меня не в беде и в сострадании, а в новом качестве везунчика, несломленного мужика и счастливчика.
Я сказал родной маме: «Я люблю Иру. Она должна быть моей. Не переступай мне дорогу. Ты спасла меня, теперь дай начать новую жизнь по моему выбору».
Мама, так и не согласившись со мной, строгая, неуступчивая, упрямая, сама приняла за меня решение. Как своё личное. Сорокалетний педагогический стаж действовал безотказно.
- Поезжай куда хочешь, - мама была строга. – Думаю, это правильно.
Я тут же позвонил Иве:
- Я свободен.
- Завтра я у тебя. Заказывай перевозку. И скажи мне что-нибудь хорошее… Ещё раз… По-настоящему?..  Я тебя тоже люблю.
В выходной 3 мая мы с Ивой собрали мои вещи, книги, бельё, компьютер и уехали на Алексеевскую. Прощаясь, я расцеловался с мамой и с сестрой. Отец почему-то из своей комнаты не вышел. В последнее время он вообще стал странен. Жил в квартире незаметно, замкнуто, наособь. То ли был сердит на всех, то ли сам хотел кого-нибудь рассердить. А возможно, так переживал свою мужскую неяркую старость. Больше я с ним никогда не виделся. Даже не созванивался. Через год он умер. Я, сын, встретил это событие холодно. Прошлого больше не было, настоящее не состоялось, а о будущем ни я, ни отец думать толком не умели. 
Шурин и племянник спустили меня на коляске во двор, санитары посадили в перевозку, Ива села за руль своей «хёндай», и мы покатили. Я три года не был на улице. Кругом мелькал свет, дышал воздух, что-то стучало, тонко выло, кренилось, качалось, неслось и тащило за собой.
Это был Солярис. Пугающий, но такой опьяняющий и магический.
Меня подняли на пятый этаж. В каменном коридоре было холодно и гулко. Ива открыла ключом квартиру и сказала:
- Приехали, слава богу. Я боялась, что не угонюсь за вами следом.
Внутри мы быстро друг к другу привыкли. Ива экскурсоводила. Тут ванна, тут кухня, тут балкон. В дальней комнате гардероб, в смежной пианино старшей дочери. Это была обычная московская трёхкомнатная квартира. С одной стороны вместительная, а с другой тесноватая и как бы недоделанная. Странный, случайный уют по-московски.
То и дело к нам в большую комнату выходили чёрные кот и кошка и золотистый ретривер. Они беззвучно оценивали нас и решали, куда нас пристроить.
- Кажется, я им не очень нравлюсь, - заметил я.
- Ничего, привыкнут, - кивнула Ива. – Они понятливые и добрые. И главное, послушные. Так что ты быстро освоишься.
- А где твои дети?
- Лена у своего будущего мужа, а Нюся и Женя у папы. Так что эта квартира за нами, я её хозяйка.
Потом вспыхнул закат, он золотил стены и зеркалил окно тёплыми бликами. Хотелось молчать и совсем ни о чём не думать.      
Ночью в постели мы обнимались и целовались. Были мужем и женой. Мне запомнились мои руки, её ноги, рот, податливые плечи, прохладная спина и ко всему готовая грудь, да вообще всё, к чему я три года не прикасался. Ива льнула ко мне, беспокоила мои пальцы, искала губы, лоб, щёки, подбородок, коротко вздыхала и почти неслышно вскрикивала.
Нам было хорошо. Нам было достаточно друг друга. Мы были наконец там, куда двигались в течение многих-многих заряженных высоковольтным ожиданием лет. Теперь мы вспоминали то, что называется любовью.
Ничего лучше этого мы не хотели. Судьба решила вновь сделать нас счастливыми.
4
В новом доме время полетело вперёд во всю прыть. Жизнь менялась на ходу. Мне казалось, что меня подцепили к сверхскоростному средству. Оно неслось, громыхая буднями и свистя выходными. Каждый день приносил или горки, от которых у меня захватывало дух, или аварию.
Спустя неделю Ива собиралась выйти из отпуска. Вдруг её вызвали в дирекцию Прозы.ру и объявили, что она уволена «из-за несоответствия». Я ничего не понял. Ива тоже. Но она не позволила своему начальству помыкать собой как подневольной сошкой. Несколько раз встречалась с ним, требовала соблюдения прав и условий трудового договора.
- Заставлю их выполнить свои обязательства, - повторяла Ива. – Использую для этого все возможности. Плохо они меня знают.
Ну конечно, её уволили. Но совершенно официально и с двухмесячным выходным окладом. Ива была расстроена, но не утратила достоинства. Я в очередной раз поразился стойкости моей возлюбленной. Меня приучили вовремя становиться на колени. Ива умело держала стойку. Я ей завидовал. Благодаря её примеру всё чаще и чаще вспоминал, что я мужчина, человек и, несмотря на инвалидность, кое-чего стою. Надо не раскисать и уметь показать зубы.
               
                Когда себя не пожалели,
                Планету незачем жалеть.

Если переиначить эту мудрость под себя, можно выйти из роли жертвы и стать бойцом.
В лице Ивы судьба предложила мне главное. Я ощутил, что не останусь без поддержки. Одиночество испарялось как влажный след от горячей чашки. Женщины, ставшей моей неофициальной, но истинной, предназначенной свыше мне женой, хватало на тысячи вещей. Она вела хозяйство, не выпускала из рук сферу моего медицинского контроля, подбадривала меня как писателя, поддерживала, если я давал слабину в одолении бытовых тривиальностей.
- Нужно выписать тебе банковскую карту.
- Зачем?
- Получать пенсию. Что-нибудь покупать или переводить деньги куда посчитаешь нужным. Иметь свои накопления. Закроешь гендоверенность на свою сестру и будешь сам распоряжаться своими деньгами. Это нормально. Можем в субботу вместе съездить в районный Сбербанк и всё оформить. Заодно прогуляешься. Погода отличная!
Я не мог с этим не согласиться. Глядя на Иву и слушая её уравновешенный голос, я становился всё требовательнее к себе. Оказывается, препятствием к жизни был во многом я сам. Сидел в обнимку с собой, почти как сиамский близнец. Ива отучала знакомого мне Сергея неуместно претендовать на своего любимого мужа. Ей нужен был живой человек, нормальный мужчина для живой, нормально оценивающей себя женщины.
Но здесь было второе дно. То есть добиваясь мужчины, женщине нужно было сохранить себя. Обстоятельства были против этого.  Но Ива принимала обстоятельства как погоду. Временные неудобства, только и всего. То есть человек может посетовать на дождь, но у него под рукой всё нужное, чтобы не промокнуть. 
Через пару недель Ива подобрала удалённую работу в клиентской службе небольшой рекламной компании. Параллельно продала гараж и сдала внаём родительскую двушку в Балашихе.
То есть мы имели надёжный, хоть и временный доход и плюс к нему мою пенсию.
- Жалко, Ивушка, что ничем не могу похвастать кроме этой господачки, - сетовал я. – Мог бы, наверное, к своему возрасту заработать капитал посолиднее.
- Мог бы, - Ива оставалась невозмутимой. – В какой-нибудь другой стране и с другой профессией. А ты стал писателем – вот и давай пиши свой роман. А денег как-нибудь заработаем. Рано или поздно найду серьёзную работу.
- А я получу Нобелевку. Да?
- Не меньше. И учти, у меня хорошая память! Будешь у меня писать, как у тёщи Нагибина: полторы тысячи знаков на машинке в день. И не отлынивай!
В августе я лёг в Центр паллиативной помощи на улице Двинцев, где раньше был Центр рассеянного склероза и где я подлечивался два раза за последние десять лет. Врачи ЦПП продолжали поддерживать рассеянников, приезжавших в Центр со всей страны. Но «оптимизация» московской медицины расправилась и с неврологией аутоимунных заболеваний. Из ЦПП исчезли почти все лекарства и врачи-специалисты. Отдельное здание поликлиники для рассеянников на заднем дворе горбольницы стояло отныне с забитыми досками окнами и с заколоченными дверями. Наступила эпоха гоголевского смотрителя богоугодных заведений: «Больные если не помрут, то сами вылечатся». Ива пошла практически на подвиг. Легла со мной в одну палату и больше месяца не отдавала меня на растерзание больнице, ставшей хосписом. Меня застудили в душе, и две недели я провалялся с температурой 39. Собственно, врачи вытаскивали на белый свет смертника, а не унимали вспышку MS.
Ива выхаживала меня, следила за всеми положенными уколами и лекарствами, сама же при этом успевала выполнять свои рабочие обязанности, сидя днём в палате за ноутбуком и каждый вечер уезжая домой на 2-й Рижский покормить кошек и прибраться в квартире.
На своём ноутбуке я продолжал писать рассказы. Сдаваться было подленько. Мы с Ивой назвали тот месяц нашим свадебным путешествием. Я делился с женой обеденным больничным пайком, она возила меня на коляске гулять во двор, бегала в магазин за мороженым и играла со мной вечерами в штосс.
Я спал на больничной койке, а Ива на низенькой раскладушке почти на полу. Вид у неё при этом был такой, что ничего лучшего придумать для себя она и не могла.
- Надо выбраться отсюда живыми, - иногда говорил я еле слышным голосом.
- Выберемся, - подбадривала меня Ива. – У нас нет другого выхода.
В начале осени мы вернулись домой. Не совсем моя квартира стала частью моей жизни. Частью меня. Настольный свет горел для меня, телек работал для меня, в ванной шумела моя вода, в кухне готовился мой обед и звякала моя посула, гудел по комнатам пылесос «Miele» ради наведения для меня чистоты.
Ночами я лежал в постели рядом с женой, целовал её и ласкал, думая о том, что это лишь самое начало, что мы с ней ещё окажемся там, где родится то, на что мы надеемся, чего ждём и чего в конце концов заслуживаем.
Меня тянуло к кино. Шрам ВГИКа не заживал.
- Давай попробуем делать короткие видеоклипы, - загорелся я. -Ты будешь снимать на смартфон планы, какие я придумаю, а я монтировать их и озвучивать.
- Чем именно?
- Хорошими стихами.  Первая идея уже есть. Смотри, какие бешеные ливни. Попробуем сделать короткометражку о городском дожде. Сними на улице побольше дождливых кадров с ветром, лужами, зонтами, машинами, летящими по дороге, и мокрыми прохожими. В общем, всё, что увидишь!
- А стихи какие?
- Здесь стихов не будет. Ливень, дождевые капли на оконном стекле, а в финале горячий чай в чашке и прогноз погоды по радио.
- Я пока не понимаю.
- Я тоже. Когда сделаем, поймём. Магия кино, монтаж аттракционов. Слышала?
- Ещё нет.
- Ну и хорошо. Давай побезумствуем! Лучший способ не скучать – заняться тем, чего никогда не делал. Кайф гарантирую!
И почти полгода мы с Ивой занимались нашим домашним кино. В конце концов выложили в фейсбук пять короткометражек со стихами Пастернака, Цветаевой, Бродского и Ахмадулиной. Снимали дожди, осенние листья, панорамы из окна электрички, исчезающего мелового человечка на двери квартиры, снеговика с лопатой в сугробе и россыпь новогодних огней в окне чьей-то квартиры.
Многим знакомым наши киноэскизы понравились. А нам с Ивой понравилось придумывать вместе маленькую, красивую, поэтичную жизнь.
Время летело, и его скорость нас радовала. Мы читали вечерами «Волшебную гору» Томаса Манна и «Сандро из Чегема» Фазиля Искандера, смотрели по телеку Уимблдон и Олимпийские игры, где наши хоккеисты в финале разделали немцев, собирали за нашим столом компании друзей и родичей, получали почтой журналы с моими рассказами и повестями, дарили друг другу подарки на праздники и однажды разослали открытки на 8-е марта многим знакомым барышням. Этот ретро-сюрприз их позабавил. Они звонили нам и говорили, что это был неожиданный подарок с доброй улыбкой из почти забытого прошлого.
Я научался думать о тех, кто рядом, а Ива согревала мои мысли женской чувственной и умной подсказкой. 
Было, конечно, и кое-что малоприятное. Некоторое время меня мучали мышечные спазмы по ночам. Я утратил сон и измотался. Это было следствием обострения MS и неудачного лечения в ЦПП.
Я смотрел на Иву несчастными больными глазами и повторял почти плача:
- Долго я так не выдержу. Это невыносимо! Должно же быть какое-то лекарство!
- Наверняка, оно есть! – убеждала меня Ива. – Просто надо его искать там, где скажут знающие врачи. Значит, я его найду. Иначе и быть не может.
Ива добилась приёма у окружного невролога Анвара Магомедовича Исмаилова. Выслушав её, он сказал:
- Купите препарат для ботулинотерапии. Он дорогой, но должен помочь. Найдёте его, и я приеду к вам и сам сделаю вашему мужу уколы. 
Через неделю Ива купила этот препарат за несколько десятков тысяч рублей. Анвар Магомедович действительно приехал и впаял мне уколы.
Прошла неделя, но облегчения не последовало. Ива позвонила неврологу:
- Не помогло. Нужно что-то другое. Давайте найдём, что именно.
Исмаилов оказался настоящим врачом. 
- Помогает 95% пациентов, - сказал он. - Ваш муж, получается, из других 5%. Я выпишу ему рецепт на прегабалин, это отечественный дженерик американского препарата «лирика». Будете бесплатно получать в районной поликлинике. Вот всё, что я могу сделать. Если возникнут проблемы, звоните. Я отвечу обязательно! 
Осмотрев меня, районная терапевт выписала рецепт на основе рецепта окружного невролога. Ива привозила таблетки из аптеки раз в месяц. Я пил прегабалин и чувствовал, что спазмы и боли проходят. Мучительная бессонница была забыта.
Ива нашла работу. Теперь она была начальником клиентской службы в датской компании Nilfisk, поставляющей и обслуживающей клининговое оборудование по всей России. Она уезжала на службу, а я оставался дома с кошками, ретривером, которого нам вернули дети Ивы, и с сиделкой. Последние регулярно менялись. Были москвички, россиянки, украинки, киргизки. Мы с Ивой принимали это как должное. «У нас не было выбора…» Зато была возможность как бы неторопливо идти извилистым морским берегом жизни и за каждым новым поворотом открывать друг другу новые частные человеческие детали, прежде бывшие частными человеческими тайнами.
Я рассказывал Иве, что сразу после школы в 16 лет поступал во ВГИК и почти был туда принят, как увлёкся писательством и театром, стал чудаком и неприкаянным болтуном с точки зрения своих родителей и многих друзей. Службы в армии я избежал, получив техническое образование и звание лейтенанта запаса в Московском топографическом политехникуме. В 19 лет ушёл из дома, жил где придётся, учился и работал только там, где мне не мешало наше государство. Наверное, бедствовал, но молодость придавала той жизни особый вкус и цвет.  В 21 год женился, у меня родилась дочь Соня и мне удалось-таки поступить во ВГИК на сценарное отделение. Бабушка Аня, мама моей мамы, настояла, чтобы меня вернули домой, вернее, прописали в её московской однушке, а её саму поселили вместо меня у себя. Не знаю почему, но мой отец на это согласился. То есть фактически признал моё право жить так, как я сам считаю единственно возможным.
- С тех пор я так и живу. Что моё, того добился сам, где промазал, ни к кому претензий не имею. Если бы не встретил тебя, возможно, загнулся. Но, очевидно, Бог решил, что пока ещё рано и пока ещё есть, чем мне заняться.
- Ты же говорил, что не веришь в Бога.
- Ну да. Но это какая-то другая вера, что ли. Я и сам не знаю, как она называется.
Ива смотрела на меня очень внимательно.
- Просто ты ещё не верил по-настоящему. Но однажды случится что-то такое, что ты поверишь. Так бывает со всеми.
У меня всё чаще возникало чувство, что моя Ива намного сложнее и непредсказуемее, чем мне кажется. И дело было не в Балашихе и не в как бы заведомой простецкости. В её прошлом накопилось то, что мне ещё предстояло до-узнать, до-чувствовать, до-внести в моё сознание и сердце.
Её папа Анатолий Иванович и мама Лариса Кузьминична встретились в конце 1960-х годов в Саратове, где он служил по призыву, а она работала технологом на обувной фабрике, приехав туда по распределению со своей родины, из белорусского города Шклов. Любовь, свадьба и будущий ребёнок привели молодых обратно в Балашиху. Там же в 1970-м году родилась Ива. Её отец с матерью тем временем закончили институты и работали он на БЛМЗ (Балашихинском литейно-механическом заводе) заместителем начальника, а потом начальником механо-сборочного цеха (кстати, мой отец в то же время работал инженером на ЛЛМЗ, то есть на Люблинском литейно-механическом заводе; такая забавная параллель!), а она - в НИИИ, связанном с оборонкой. То есть у наших родителей были самые обычные советские биографии. У Ивы тоже всё шло достаточно обычно, пока она, став студенткой МЭИ, не влюбилась в Валеру, который учился в том же институте, но на другом отделении и на более старшем курсе.  Последовало скорое замужество, рождение ребёнка-девочки в 19 лет, переезд в Москву – то есть уход из родительской семьи как у меня, но по более оправданной причине. Далее второй ребёнок, потом третий, поездки на байдарках по Уралу, на горных лыжах на Кавказе, европейские туры в Чехию и Испанию (вместе с детьми, приключениями и впечатлениями). Жизнь в бывшем СССР поскрипывала и менялась. Валера забросил инженерию и вместе с другом основал фирму по производству стройматериалов. Ива осталась с дочками и сыном как бы на периферии собственной семьи. Валера пропадал на фирме и с друзьями. Деньги, бизнес, проблемы, наезды, угрозы, криминал. Лихие 90-е, будь они прокляты! Анатолий Иванович, не перенеся второго инфаркта, умирает. Лариса Кузьминична долгие годы живёт одна и в конце концов тоже уходит из жизни, четыре года отдав борьбе с раковой опухолью.
Идёт 2012 год. Ива пять лет в разводе с когда-то любимым Валерой. Беспросвет, бессмыслица, одиночество. Что это? Итог? Скорее, разочарование и неожиданная, неотвязная боль. Сложение оказалось вычитанием.
Но не до абсолютного ноля. Жизнь оказалась запасливой барышней и теперь выложила перед Ивой кое-какие долго хранимые сбережения.
Частенько ночами, когда мне не спится, мне хочется об этом думать.
Жена спит. В квартире тихо. Иногда слышны прыжки кошек со стульев на пол, вздохи ретривера Бэллы, нудный шум дальней стройки за окном.  Ночные мысли цепляются одна за другую мягкими лапками-крючками.
За прошедший год я привык к ровному, выдержанному характеру Ивы. Сам я не уравновешен и частенько не по-мужски возбудим. Раздуваю мелочи до нелепых размеров и спустя час сам удивляюсь своей наивности и глупости. Ива - моя противоположность. Прежде, чем переживать, успевает продумать причины и последствия неудачи. И это не сопровождается морщиной на лбу или потухшим глазом. Ива продуманно действует и чаще всего попадает в нужную точку.
Скажем, завис комп, нет связи с интернетом или засбоил ворд. Я в сердцах хлопаю ладонью по столу и громко кричу:
- Чёрт! Опять проблема!
- Не проблема, а задача, - говорит Ива. – Её надо решить и всё.
Она подсаживается к компу, и через пять-десять минут его оживляет. Естественно, я хвалю свою жену, но сам так и не могу понять, как ей удаётся не подчиняться обстоятельствам, а подчинять их себе.
Ещё коронная фраза: «У меня нет другого выбора, - с поясняющим добавлением. – Нет вариантов».  И в результате – принятие решения с минимумом психологических затрат. Любые неудачи Иву скорее забавляют, чем огорчают. Она может легко переключиться с того, чего не может сразу одолеть, на другое дело. Но потом вернуться к отложенному и подбираться к цели с другой стороны столько, сколько потребуется.
Скорее всего, Ива те первые чёрные беды – заболевание и смерть родителей, развод, уход детей из её дома в дом к папе и профессиональный карьерный крах - расценила не как гибельный тупик, а тропинку к новым возможностям и к программе из неосвоенных вариантов. Она больше аналитик, чем азартный ловец случайностей. Поэтому, наверное, любит песни Михаила Щербакова, в которых метафоры и образы продуманно разумны и расставлены почти с математическим изяществом. И ещё она редко плачет и очень редко болеет. Видимо, считает это короткими и легко преодолимыми сбоями в какой-то своей, только ей предназначенной программе, похожей на затяжной прыжок парашютиста.
Засыпая, я вижу круг из фигурок с раскинутыми руками и согнутыми в коленях ногами, висящих над сине-зелёным полотном Земли. Падают они или взлетают, понять невозможно. Они парят, потому что у них нет других вариантов и другого выбора. 
А я бы никогда на такой прыжок в неизвестность не решился.
5
С какого-то момента наша с Ивой жизнь перестала походить на цепочку случайностей. Атомоход под названием «Motus est vita» - движение есть жизнь - отошёл от причала и двинулся к определённой точке на карте, используя всю мощь двигателя и работу винтов.
Мы двигались и, уже не скрываясь, повторяли: быстрее, быстрее, быстрее!.. 
Помню, как в летний выходной сидел в квартире у раскрытой балконной двери и, щурясь на солнце, словно пассажир с верхней палубы на блики морской зыби, сказал:
- Хорошо. Но мало.
- Хочешь на улицу? – отозвалась жена.
- Песок – плохая замена овсу. Помнишь, я говорил, что квартира станет моей тюрьмой? Так вот: хочу на волю!      
Неотвратимо и невозвратно уходит время, говорил шекспировский Горацио. Но время – это мы сами. Ведь его не бывает вне нас. Оно, то есть мы, безвозвратно исчезает, но оставляет следы. Каждое наше действие, чувство, желание не бесследно. Мало того, его следы заметны другим людям, особенно близким. Так вот, уходя неотвратимо и невозвратно, мы продолжаем тем не менее тянуть цепочку следов, сами путаясь в них, как зайцы, ступая туда, где были.
Четвёртый год я то и дело попадал на свой след пленника. То забывая, что это за отпечатки, то вновь узнавал эти замкнутые круговые петли во дворике среди глухих стен.
Я жил, но как бы тайно чего-то ожидая. Наверное, так живут пожизненно приговорённые. Помня о себе других, свободных, но насильно о них забывая. Иначе не выдержать, не стерпеть, не прожить.
Атомоход шёл, а мне становилось всё теснее и теснее в его каютах, рубках, на его палубах, ограниченных замкнутыми размерами и бортами.
Оказалось, что Ива переживала нечто похожее.
Однажды она сказала:
- Знаешь, по-моему, надо уезжать из Москвы. Здесь стало очень тесно, шумно и нехорошо. Кругом бесконечные стройки, небоскрёбы, толпы каких-то чужаков. Но самое обидное для меня, что в Москве убивают живую природу. В нашем дворе, у Бахрушинского приюта и храма Живоначальной Троицы, где я гуляю с Бэллкой, погибают липы. Их сажали дети в приюте сто лет назад! Я видела, что в стволах высверлены глубокие дыры и в них залита какая-то отрава. На Поперечном просеке в Сокольниках всё время меняют бордюры и для этого подрубают корни лиственниц, растущих вдоль дороги. Вокруг домов в нашем дворе - голые газоны без палой листвы, которую выметают и сжигают с каким-то варварским ажиотажем. Деревья остаются без питания и вместе с ними голодают живущие рядом воробьи. Заметил, что в городе их почти не осталось? Эти собянинские бессмыслица и уродство не по мне. Больше не могу видеть провинциальный дурной вкус, пошлость и гибель того, что я в этом городе больше всего любила.
-  Я с тобой согласен, - мне тоже родной город становился всё менее и менее приятен. – Но что мы можем с этим сделать?
- С этим – ничего. Можно только уехать.
Я предчувствовал уже созревшее в её голове решение и молчал.
- Например, купить дом за городом с хорошим участком и со всем готовым хозяйством: водоснабжением, электричеством, газом и так далее, - она наблюдала за мной. – Согласен? Дом километрах в 15-20 от Москвы, небольшой и удобный.
- И конечно же с гаражом для твоей машины и с банькой?
- Совсем необязательно. Но обязательно с огородом и с подвалом под домом, куда я буду ставить банки с маринадами.
- Ты фантазёрка. Два горожанина в сельском доме с огородом и подвалом? Как говорится, дас ист фантастиш. То есть это нереально.
- Очень даже реально. У меня многолетний опыт дачи. Если всё хорошо продумать, можно со всем справиться и спокойно там жить. Ты как?
- Не знаю.
- Я пока тоже. Но очень хочу. Давай задумаемся.
Я уже знал: когда Ива предлагает задуматься, надо ждать со дня на день объявления обдуманной ею мысли.
Так и произошло через неделю. Кажется, мы пили вечерний чай с испечённой Ивой шарлоткой. Чай был крепок, пирог тёпел и вкусен. Разговор шёл ни о чём, но вдруг вырулил на неожиданную тему.
- Я думаю так, - сказала Ива. – В городе жить мы оба больше не хотим. Ты недоволен тем, что сидишь безвылазно в квартире. Я мечтаю о жизни на природе, в своём доме без соседей за стеной, с участком вокруг дома, тишиной и свежим воздухом. То есть мы заодно. Думаю, ты понимаешь, о чём я.
Если кто-нибудь предложит вам добраться пешком до Северного полюса или спрыгнуть с верхотуры Эльбруса, вы растеряетесь. Но на всякий случай спросите: «Зачем?»
Вот и я переспросил:
- О чём ты?
- Нам обоим будет удобно в своём доме, собаке и кошкам тем более. Я займусь огородом, посажу розы, ты будешь выезжать во двор, перестанешь чувствовать себя обделённым. Пусть с сегодняшнего дня это станет нашей мечтой. Тебе нравится?
- Ну да.
- Значит, решено. Будем искать подходящий дом вместе.
- Где?
- Пока в интернете. А там как дело пойдёт. Появятся варианты – тогда и будем выбирать.
Оказалось, что Северный полюс и Эльбрус почти рядом. Год-другой – и они у нас в кармане!
Естественно, я тут же начал сомневаться. Это в моём характере. Наметив условно цель, перебирать при этом все обходные и окольные пути, чтобы довести себя до крайней степени сомнения.
Ну а Ива тем вечером дала мне выговориться. Она убирала посуду и молча слушала мои пространственные вокруг да около. Мы не спорили. Потому что спорить было не о чем. Я вдруг понял это позже в постели, когда погас свет и территорию квартиры заняла ночь. Именно так Ива уже заняла выгодную высоту для атаки. Зачем я долго говорил о своих сомнениях? Зачем она их выслушивала?
Только затем, чтобы я наконец понял, как нам нужен тот великолепный загородный дом с подвалом, огородом и розами и как мы оба натурально хотим в него переехать!   
Идея загородной жизни мне понравилась. Но больше как идея, а не как то, что можно пощупать на самом деле. Вероятно, невключённость в реальность, вызванная моим заболеванием, подложила-таки мне свинью. Мне казалось, что я приглашён участвовать в интересном спектакле. Временно, пока не закончится представление. Я словно был живым выражением пошлости «обещать - ещё не значит жениться». И мне это нравилось! Сейчас, вспоминая те события шестилетней давности, я постоянно путаюсь в их достоверности и хронологии.
Хотя она была проста. Однажды Ива мне напомнила, что о доме впервые мы заговорили ещё в люблинской квартире спустя несколько месяцев после знакомства. Через интернет она нашла тогда небольшой дом в посёлке Кратово под Москвой, на юго-востоке. Съездив и осмотрев дом, Ива сказала, что в нём есть одно за и одно против. Цена дома небольшая и в нём имеется заветный подвал для хранения банок с маринованными помидорами и огурцами. Это хорошо. Но дом разделён на две половины, и в другой половине живут люди. То есть купив дом, мы стали бы его владельцами напополам с соседями. 
Это нас и остановило.
- Не пойдёт, - сказала моя жена. – Давай забудем про Кратово. Хотя того домика жалко. И подвальчик, и участок хорошие.
В общем, мы находку в Кратово забыли. 
Но маятник хронологии начал раскачиваться. Его ритмичное движение запустило движение процесса поиска того, что нам нужно. Ива, понятное дело, стояла во главе нашей концессии. Её хватало и на поиски домов, выставленных на продажу в интернете, и на работу в Nilfisk по будням, и на поездки с осмотром домов по выходным. Мне выпадало осматривать найденные ею дома по фоткам в интернете, там же изучать их описание и предлагаемые цены, и потом говорить своё «последнее слово».
Чаще всего я покупался на расхваливаемый продавцом товар, как дикарь на цветные стекляшки, и восклицал: «Надо брать!»
Ива ехала с осмотром, выслушивала монологи владельцев о выгодах покупки, проверяла, вникала, изучала, копалась в деталях, продумывала и, вернувшись домой на 1-й Рижский переулок, говорила: «К сожалению, это не то».
- Что не то? – как правило, я начинал нервничать.
- Слишком далеко от Москвы, - Ива была спокойна. – И продавец всё время волнуется, как будто врёт. Я ему не верю. Короче, будем искать что-нибудь другое.   
И всё-таки я понял, что дело с домом – вполне серьёзное.
– Я заранее всё продумала, - Ива, собственно, вела со мной беспроигрышную партию. Она вистовала, пока я пасовал. - Во-первых, я уже продала, хоть и недорого, квартиру в Балашихе и положила деньги в банк. Во-вторых, веду переговоры с Валерой, чтобы он вернул мне мою долю за недвижимость, нажитую нами за время совместной жизни. Наберём миллионов шесть, остальное возьмём кредитом. В-третьих, теперь конкретно ищу дом с участком на Савёловском направлении, чтобы оттуда было удобнее ездить на работу. Ну и в-четвёртых, рассчитываю на твою помощь. Мне как женщине одной с этим делом не справиться.
Тут я опомнился. Но как всегда потащил наружу всё то, чего сам стыдился и, значит, оправдывал свои слабости чужими нехорошими поступками по отношению ко мне, белому и пушистому. То есть рассказал Иве об исчезнувших в кошельке родичей деньгах, вырученных мной за продажу комнаты в коммуналке, об оставленной даром после первого развода квартире своей дочери, о неполученных гонорарах за сценарии, о вечном невезении и неумении считать деньги, о том, сколько раз…
- Большой Бу! – прервала меня жена (последние полгода она называла меня таким забавным именем-кличкой). – Ты – мой любимый мужчина. Ты всё в своей жизни сделал правильно. Просто такие были обстоятельства. Если ошибался, то кто из нас не ошибается? Давай теперь вместе не ошибаться.  Ладно?
- Конечно!
- Ну хорошо. Вот тебе задание. Пока я на работе, ищи дома на Ярославском и Савёловском направлениях, вечером будем их обсуждать и вместе выбирать подходящие. Ориентируйся на стоимость не выше 10 миллионов. Ну и на свой вкус и нашу везучесть.
Дальше началось более чем годовое путешествие по загадочному миру подмосковной недвижимости. Я перечитывал десятки объявлений о продаже самых разных домов, а Ива объезжала многочисленные станции («Трудовая», «Морозки», «Заветы Ильича», «Тарасовка» и другие) и осматривала десятки мало-мальски подходящих домовладений.      
 Наконец я услышал:
- Бу, я нашла! 25-й километр по Дмитровскому шоссе, 50 минут электричкой с Савёловского вокзала, станция «Катуар», от неё пять минут на машине. Участок 30 соток, сосны, берёзы, тишина. Соседи за высоким деревянным забором. Дом одноэтажный, как раз для нас с тобой. Всё в доме подключено, газ, вода, электричество, интернет и телек подключим сами. Есть огород, сарай, банька и даже небольшой хоздомик. Цена приемлемая. Берём? Как тебе моё решение?
- Я бы подумал, - ну надо же было мужчине хоть что-то промямлить в ответ на женское «моё решение»!
- Подумай, конечно, - Ива не отступит, я это понимал. – Вот тебе фотки дома из интернета. Посмотри. Если что-то не понравится, говори сразу. Хозяин ждёт моего решения!
Куда было деваться? Это называется, мы сделаем вам предложение, от которого вы не сможете отказаться. Да я, собственно, и не собирался отказываться. Песок – плохая замена овсу, как и обратный вариант.
На фотках выбранный дом был похож на немолодого, но крепкого барина, присевшего отдохнуть среди зелёных кущ в хорошую погоду под чистым небом.
- Дворянское гнездо, - сказал я сразу. – Мне оно уже как-то снилось. А где банька?
- Справа, её не видно за кустами. Тут дерён, гиннала, калина, чубушник, лапчатка, малина.  Очень всё красиво.
- Шик!
-  Я хочу этот дом. А ты, Бу?
- Если честно, Ивушка, я давно уже хочу именно то, чего хочешь ты. Значит, он будет твой, то есть наш, этот дом. А как это место называется?
- Деревня Саморядово Дмитровского района Московской области. Что-то ещё?
- Иди ко мне!..
Я выпрямился на своём кресле и протянул к Иве руки. Мы обнялись и расцеловались. Наш поцелуй, как сказано у Чехова, был долгий, длительный…
Наш атомоход тихо пыхтел у причала, переводя дух и ожидая дальнейших распоряжений и команд.
Ива опять встала к штурвалу и заблистала капитанской парадно-трудовой доблестью. Я стоял в капитанской рубке рядом с ней в роли извечного помощника на вахте. Атомоход резал пространство носом и буруны ежедневных пен и отработанных дел оставлял за кормой.
В результате дом с участком в положенное для сделки время был куплен и документально оформлен на имя Ивы, были закуплены необходимые стройматериалы, наняты два белоруса-рабочих, за три месяца достроившие и улучшившие 140 квадратных метров дома так, как это намечала моя Ива. Она ездила в Саморядово раз-два в неделю и курировала маршрут атомохода.
Я сопереживал и даже один раз матом приказал рабочему по мобильному телефону заткнуться, не халтурить и работать так, как распорядится моя жена.
- Не то приеду сам и устрою из вас хрен на блюде! – голос у меня сочный и внушительный. Мне и без ног можно иногда сыграть роль терминатора. До белорусов это дошло и они послушно продолжили работы. Но всё равно кое-что не довели до конца и смылись в свою Лукашению раньше срока с нашим миллионом за материалы и работу по договору и с нашей стремянкой для малярных работ.
Но Дворянскому гнезду это не повредило. Оно встряхнулось, оправилось и ожидало своих новых хозяев.
- Переезжаем 12 августа, - скомандовала мой капитан.
«Все наверх!» - успел подумать я, стараясь не уступать кэпу в выдержке, уверенности и решительности. 
Дальше в квартире начался быстрый сбор в коробки и ящики вывозимых в деревню вещей. Описать это подробно невозможно, как весенний ледоход на реке или извержение проснувшегося вулкана.
Мне казалось, что вывезти всё вместе не удастся. Но тем не менее горы мебели и вещей уместились в кузов «Газели», в салон санитарной машины вместе со мной, в Ивин «хёндай» вместе с парой кошек и собакой, и в кроссовер моего шурина Альберта и племянника Кирилла, которые приехали нам помочь.
Около полудня наш табор двинулся из Москвы в северном направлении к деревне Саморядово. Было солнце и вёдро. То есть природа в тот день была за нас. Я сидел в перевозке в своём кресле среди горшков с рослыми гибискусами, столетниками, спатифиллумом, пальмами и «тёщиным языком» и почти ни о чём не беспокоился. То и дело мы приостанавливались в небольших заторах. Но в целом ехали весьма бодро. Я с интересом смотрел в окно. Естественно, ничего не узнавал, как вдруг прозревший слепой, но был в общем тренде свершаемого большого события.      
Я не думал о том, что увижу в конце путешествия. Мысли мои как-то развалились с самого начала поездки и летали где-то вокруг меня, горшков с цветами и солнечного пейзажа в окне.
Так прошли полтора часа. И вот машина глубоко качнулась, очевидно, въехав в деревенский двор, чуть сдала влево и назад, затихла и – запахла внутри загородным теплом и травою.
Мы были на месте.
Боковая дверь санитарного фургона открылась. Я весь подобрался.
- Приехали! – сказал мне парень-санитар. – Сейчас опустим вас на землю. Дадим только другим машинам въехать во двор, и вынем вас наружу.
   Через пять минут я был на земле. Передо мной был поросший негустой травой двор, высокая серебристая ива в дальнем углу двора и тот самый одноэтажный дом-барин с ладным деревянным крыльцом и не очень большими окнами пока неизвестных мне внутренних помещений. Было очень тепло и солнечно, но не жарко. Я в целом был растерян. Передо мной лежал чужой материк, который отныне был моим. С этим надо было свыкнуться и, наверное, научится общаться.
- Ну как ты, Бу?! – передо мной стояла Ива. Обычно сдержанное её лицо было почти по-детски восторженно и сияло. – Хочешь объехать вокруг дома и увидеть его целиком?
Я пока ещё ничего не хотел, кроме аккуратного неспешного освоения роли то ли хозяина поместья, то ли дорогого городского гостя. Но Ива была на берегу долгожданного, настоящего, заслуженного счастья. И удерживать её от самого последнего шага в омут восторгов было жестоко.
- Поехали, посмотрим, - я разулыбался. – Только вези кресло осторожнее, чтобы я не вывалился. Вперёд и с песней!
Она отвезла меня на задний двор. Тут было тенисто от сосен, елей и берёз. Над забором торчала коричневая железная крыша соседского дома. Передо мной были густые заросли кустарника, за которыми пряталась широкая терраса и                невысокая лестница к ней. Я никак не мог натурально обрадоваться. Почему, не знаю. Странно, но я чувствовал себя чужаком, присоседившимся не к своему юбилею.
Ива стояла рядом и ждала выражения моей радости. Я же молчал в какой-то несуразной оторопи.
- Тебе нравится, Бу? Чего ты молчишь?
Я понял, что сейчас лучше всего говорить правду.
- Никак не могу привыкнуть, понимаешь, Ивушка? Прости мне моё обалдение, пожалуйста. Дай переварить. Мне хорошо, но слишком много счастья сейчас на мою шею.  Могу задохнуться с непривычки.
- Ладно, - всё-таки женщина куда умнее мужчины. – Посиди пока, присмотрись, освойся. А я пойду, скажу ребятам, куда заносить вещи.
Она вновь поцеловала меня и убежала к рабочим. А я сидел в своём кресле и, слушая шум разгрузки и установки мебели в доме, искал в себе умение стать обладателем того, чего не в полной мере заслуживал.
Короче, я склонен к достоевщинке. Хотя именно сейчас это было ох как некстати! 
В конце концов Ива вернула меня к главному крыльцу и сказала:
- Ну что, поднимемся в дом?
Шурин с племянником успели уехать. Мы были вдвоём. И тут меня осенило!
- Ивушка, по этому крутому пандусу ты меня вверх не затащишь. Зови ребят, пока они ещё здесь. Пусть меня поднимают. Надеюсь, что они справятся.
В общем, тогда я решил одну из самых главных задач нашего переезда. Парни вцепились в ручки моего кресла и напрягли бицепсы. Ива страховала, чтобы я не соскользнул с сиденья.
- Поднимайте кресло по лестнице спинкой вперёд! – скомандовал я. – Не то переломаете мне ноги о ступеньки!
Худо-бедно, но парни осилили подъём меня на верхнюю площадку крыльца и завезли в дом.
Внутри было тихо и прохладно. За окнами солнечно кипел разогревшийся августовский день.
Передо мной лежал длинный коридор с полом из свежего ламината и желтели под вечерним солнцем стены из соснового бруса.
- Ну что? Теперь всё? – парни терпеливо ждали.
- Теперь всё! – сказал я. – Спасибо! Можете ехать!
Они получили оплату, сели в свою «Газель» и укатили.
Мы с Ивой молча смотрели друг на друга. Суета закончилась. Где-то далеко в деревне лаяла собака. Москвы больше не было. Кажется, начиналась новая жизнь, незнакомая и пока ещё не совсем понятная.
Ива ожила первая.
- Самое время перекусить, - решила она. – Я проголодалась.
- И сходить в туалет, - добавил я. - Это самый лучший способ привыкнуть к новой территории. Помню это ещё из детской пионерской жизни в самый первый день заезда в лагерь.
6
Сегодня 28 ноября 2023 года. Идёт пятый год нашей жизни в подмосковной деревне Саморядово.
В 7 утра Ива уехала в столицу на работу. Я сел к письменному столу и принялся за шестую главу романа. За окном идёт густой снег. В кабинете сумрачно. Вчера вечером закоротило люстру и сейчас горят только две настольные лампы. То есть всё обычно и нормально. Свой дом – это маленькая империя своих тревог и своих радостей. А мы с Ивой – маленькие императоры на своей маленькой и любимой галере.
Используя киноязык, начну с рекапа (повтора) эпизода из прошлой главы.
Оставшись одни, мы с Ивой ощутили, что голодны. Первый обед в день нашего въезда в новый дом был забавен. Разбирать коробки с вещами, привезёнными с Алексеевской, никому не хотелось. Пользовались посудой, оставленной выехавшими хозяевами. То есть двумя тарелками, одной кружкой, одной ложкой, вилкой и ножом.
Как говорится, лиха беда начало. Первый шаг труден, да, но в нашем случае его облегчала надежда на успешное будущее. Мы смеялись, обмениваясь ложкой и кружкой и передавая друг другу куски хлеба, словно новоявленные Адам и Ева в пустом и чистом райском саду. Я вспоминал короткую армейскую службу, когда каждому за столом полагались своя миска и ложка с кружкой, а вилок и ножей, запрещённых уставом, вообще не было. А Ива говорила о своих походных приключениях в юности и молодости.
- А вообще посуда у нас есть? – мне было весело. – Или мы так и будем каждый день меняться ложкой?
- Посуду мы привезли, - Ива тоже смеялась. – Надо только вспомнить, в какой она коробке. 
- Значит, хорошо, что мы здесь.
- Да. Когда я ездила электричкой мимо Лобни, я видела, какой это жуткий район. А оказалось всё иначе.
- «Я увезу тебя в Лобню, я облеку тебя в пурпур и кручёный виссон, а ты будешь обонять что-нибудь — лилии, допустим, будешь обонять. Поедем!»
Мы смеялись. Ершистый юмор Вени Ерофеева был как нельзя кстати.
- Ну что? Будешь осматривать наш дом?
Естественно, мне было интересно, что вышло из того, что Ива планировала с улучшением дома. Мы объехали все помещения. Работа была проделана огромная. Я помнил, что мы с женой когда-то рисовали на клочках бумаги, что надо здесь перестроить. Планы планами, но в натуре всё выглядело колоссально. Во-первых, была переделана вся ванная комната так, чтобы в ней был удобный душ для меня и отдельное место для немецкой стиральной машины. В кухне и гостиной рабочие убрали стены в коридор, отчего помещения увеличились. Также разобрали старые печи, из двух смежных комнат путём удаления стены между ними создали большую спальню, перестелили полы во всём доме и – вишенка на торте – вырыли подвал для хранения тех самых маринадов и консервирований.
- И всё это сделано за три месяца?
- Помнишь, сколько я сюда моталась?  Пока были рабочие и деньги, всё надо было перестроить по нашему плану и въезжать уже в готовый дом, а не куда попало.
Кроме того, Иве удалось найти сиделку из местных. Её привёл прочитавший объявление на станции житель Некрасовского, представившийся нам Севой.
- Клава до сентября работает сиделкой в Москве, - объяснил он. - Ну и живёт там целыми неделями. Так пусть лучше будет здесь. Работает у вас, а вечерами и в выходные отдыхает со мной дома. Нормально же!
-   Твоя жена, Сева?
- Пока нет. Но мы с ней обязательно распишемся, Владимирыч! Она женщина что надо. Сам увидишь. 
И мы с Ивой её увидели. Невысокая женщина шестидесяти лет, крепкая, задорная и, главное, ответственная. За пять лет, что Клава у нас работает, сбоев не было никаких. Чистота в доме, готовка еды, уход за мной – она всё успевает.
Нормально же, как и обещал Сева!
- Почему нам так везёт, родная? Помнишь, сколько маялись с сиделками в Москве? А тут просто счастье какое-то!
Ива со мной не спорила.
- Точно, счастье, - голос у неё был спокойный и как бы беззаботный. – Пусть нам и дальше так везёт. В конце концов, почему бы нам не быть счастливыми?
И жена смотрела на меня как на того, кто и был триггером удач. Хотя эту роль я давно уступил ей. Она знает, что должна быть счастливой. Ну а я просто рядом с ней, хотя тоже хочу научиться знать такую вещь не только о себе, но и о нас обоих.
Но я сбился сейчас на частности. А ведь было главное. Был наш дом. Я не сразу понял, что этот дом стал самым главным событием того года и следом за ним – всей моей жизни. В свои 58 лет я стал со-обладателем и со-хозяином дома! По-настоящему я понял всю глубину этого события только сейчас, когда пишу эти строки, через несколько лет, как бы отдалившись от него и благодаря этому теперь к нему всем сердцем приблизившись.
Всегда есть солнце и всегда есть тени. Вопрос лишь в том, что из этих «всегда» ты сам считаешь главнее.
Можно считать важной любую штуку в жизни нашего саморядовского дома. За пять лет чего только здесь не было. А можно жить, ничего не выделяя, быть чеховским печенегом. Но я понимаю, что жизнь хороша не только тем, что она идёт, но и тем, что она действительно неповторима. И всё, что случается, лишь свидетельство её уникальности, а не однообразности и чудовищной скуки.
Первые радости были неотделимы от испытаний. В первую зиму в нашем доме от морозов обледенела труба, выводящая отработанный горячий воздух из кухни, и как следствие отключился котёл, нагревающий воду. Батареи быстро остыли. Дом внутри замерзал. Время было около полуночи и в какой-то момент нам стало страшно.
Но по телефонному вызову приехали ребята из аварийной газовой службы, очистили трубу ото льда, запустили котёл и отопление в доме восстановили. Мы с Ивой лишь перебросились несколькими фразами о надвигавшейся на нас беде и о классных ремонтниках, которые смогли нас от неё уберечь.
И потом чего только не случалось. Отключалось сотни раз в деревне электричество, мёрзла вода и отказывал насос в колодце, откуда снабжается вся домашняя водосистема, по деревне ходили неизвестно откуда взявшиеся лесные кабаны, падали с сосен на участке огромные колючие ветви, ливень затоплял домашний подвал, ломался дверной замок в бане и она стояла запертой, исчезала на чердаке кошка и долго мяукала там, скребясь по потолку когтями.
Ива в одиночку со всем справлялась. От меня конкретной помощи не было, лишь соучастие и совместные умные советы в Филях. Понятно, что я переживал свою неполноценность, но Ива совсем не обращала на это внимания. Со временем я убедился в том, что мне повезло жить рядом с женщиной, которая, пожалуй, ничего не боится.
- Как ты со всем справляешься? – порой восклицал я.
- Не знаю, - отвечала Ива. – По-другому невозможно.
- Но от меня-то помощи ноль. Знаешь, мне стыдно.
- Тогда найди в интернете нужные фильтры для воды и фирму по септикам. У нас «Гейзер» и система переливных ёмкостей. Пора менять и чистить. Займись этим, Бу! Вот и будет тебе общее дело.
Как говорится, стоит только захотеть, и нужное дело найдётся даже для однорукого и слепого. Ива старалась, чтобы я не был ни тем, ни другим, и делала всё так, что я очень редко вспоминал о своей инвалидности.
Весной того года я задумался о подарке к её дню рождения.
- Подари мне кустовые розы. Я высажу их вокруг дома. Мне посоветовали один московский розарий. Найди их сайт в интернете, купи зимостойкие розы мне в подарок.
Вот уже три года с юго-восточной стороны дома у нас растут шесть розовых кустов: Аделаида, Бенджамен, Джой Рикко, Балерина, Кардинал Ришелье и Фритц Ноблесс. Летом они распускаются и цветут алым, розовым и фиолетовым цветом, а зимой спят под снегом.
Их видно из окна спальни. Выезжая из дома, я их обязательно навещаю. Особенно Бенджамена. Он самый яркий и архитектурно изысканный.
Красота всегда рядышком с не очень милыми вещами. Больше полугода жене приходилось подниматься утром в 4 часа, чтобы успевать в офис на занятия английским языком до начала работы. Ива уставала предельно. Но руководство Nilfisk отплатило ей тем, что зимой направило её в головной офис компании в Копенгаген с годовым отчётом об итогах деятельности клиентской службы в Москве. Получились три дня и две ночи делового пребывания в Европе.
Вернувшись и отоспавшись, Ива говорила:
- Так волновалась, что почти ничего не помню. Я выступала и говорила на каком-то странном языке, но меня все поняли и даже одобрительно мне аплодировали.
- Я тоже переживал за твоё выступление и особенно за себя. Всё-таки три дня без жены – уже трудновато. 
- Опять хандришь?
- Это хуже хандры. Это зависть.
Ива хотела меня успокоить, перевести стрелки, но сказала как раз то, от чего я, закоренелый эгоцентрик, вспыхнул:
- Ну вот, я думала, что любимый муж обрадуется приезду любимой жены, поцелует её, скажет ей что-нибудь хорошее и радостное, а он опять бурчит, опять недоволен и опять нервничает!
Всё-таки любовь и понимание – яйца из разных корзин.
- Господи, да я рад! Неужели не видишь?
- Пока нет. Что с тобой опять, Бу?
- Я же сказал, что завидую.
- Неправда. По-моему, ты просто хочешь поссориться.
- Давно пора. За четыре года мы с тобой ни разу не повздорили, не погрызлись, не испортили друг другу настроение. Это ненормально.
Ива посмотрела мне в глаза так, как только она умеет, терпеливо, но уже с готовым пороховым зарядом, и стряхнула со стола невидимую пыль рукой, словно расчистила место для гранатомёта.
- Хочешь поссориться? Давай попробуем, - предложила жена и прибавила. – Это даже интересно. Насколько нас хватит?
Всё-таки женщины есть женщины. То ядовитое яблочко у них всегда наготове.
В общем, я завёлся.
- Насколько хватит, я не знаю! -  я подделался под её ироничный тон. – Но за эти три дня накопил столько, что должен выговориться.
- Хорошо. Давай.
И я выговорился. Я сравнивал осмысленную жизнь жены с моим тупым времяпрепровождением, её динамику с моей подмороженностью, своё неподвижное сидение в доме за столом с её постоянным движением, свою ограниченность в контактах с возможностью жены видеть и общаться с десятками людей, её независимость со своей привязанностью к однообразному и угрюмому распорядку, вызванному моей болезнью.
- Я как челюскинец, затёртый во льдах! – горло мне схватывало от жалости к самому себе. – Ты всё время называешь меня писателем. А мне не о чем писать в своей инвалидной клетке. Понимаешь? В этом и заключается причина моей хандры пополам с завистью к здоровым людям.
Ива приподняла предупреждающе ладонь и сказала:
- Вот об этом и пиши.
- Что писать?!
- Роман. Повесть ты уже написал. Пришло время романа. Напишешь – соберём деньги и издадим книжку. Ты писатель или нет?
Я понял, что она права. Ива умела любить живое (цветы, травы, деревья, зверушек, бабочек, паучков) и быть готовой к преодолению всего, что часто возникает на пути жизни. И я принял решение этому у неё учиться. Для начала я отбросил прочь свои дурные привычки жаловаться и поддаваться безделью и сомнительности, ничего не начав делать. Дело пошло на лад. В феврале 2020 годя я сел за роман и в 2021 году напечатал его в питерском издательстве «Геликон плюс». Друзья и знакомые книгу купили и отозвались о ней положительно. В книжке «Роман-неформат» я подробно рассказал о своей литературной и сценарной деятельности.
- То есть ты всю жизнь халтурил! – сказал мой друг Дима Козлов, по-своему поняв жизнь пишущего человека без определённого места службы и надёжного заработка.
- Жаль, что ты оборвал роман на полуслове, - заметил бывший одноклассник Андрей Орлов. – А что было дальше? Напиши. Интересно же читать!
Ива права. Никогда нельзя сдаваться, а нужно продолжать своё дело, потому что большинству любопытно, как из «халтуры» рождаются романы и что в них происходит, когда автор отложил ручку в сторону.
То есть Ива вернула меня к себе, когда я решил перечеркнуть свою жизнь из-за временной, пусть и болезненной, неудачи, чего сама она никогда себе не позволяла.
Вот так. Жизнь продолжалась!..
Я заглянул в дневник. Да, жизнь не кончалась, она продолжалась, но очень страдала. Весной 2020 года мир поразила пандемия вируса под названием covid-19. Болезнь ползла по Земному шару непобедимым кошмаром. Доползла она и до нас. Я запомнил то время, как время масок на лицах, отмены концертов и спектаклей, заболеваний и смертей среди знакомых, сворачивания многими фирмами своей деятельности. Ива ездила в офис Nilfisk раз в неделю, остальное время работая из нашего саморядовского дома на компьютере. Я писал роман и наблюдал разрастание сюжета катастрофы. Нас с Ивой пандемия не задела. Но я чувствовал, как ко мне на челюскинскую льдину лезет всё больше и больше пострадавшего народу.
И она кренится!
Мы молились об одном – чтобы не оказаться в чёрной ледяной воде и, простите, сдохнуть.
При этом мой давний театральный друг Гена Волков, ставший строителем частных домов, по моей просьбе летом сделал отмостку вокруг нашего дома, куда сливалась вода с крыши, и подвал благодаря этому оставался практически сухим.
То есть люди каждый по-своему превозмогали проклятую пандемию.
- Гена – мастер, каких сейчас почти не осталось, - восхищалась Ива. – Делает всё с качеством, за которое лично отвечает и никогда ни в чём не обманывает. Прежде продумывает и уже потом работает. Я всегда буду обращаться к Гене за помощью.
Я внутренне гордился, что у меня есть такие полезные связи из прошлого.
Через год Гена отремонтировал въездные ворота на наш участок и выстроил длинный и пологий пандус, чтобы Ива могла вывозить меня на кресле во двор. Бурлаченко стал выходить в открытый космос! Теперь я видел жизнь не из окон и с террасы, а общался с ней вживую.
Какой был кайф, когда я сидел в своём кресле на живой земле, а рядом Ива подметала дорожки или разбирала парник, поливала огород и кусты роз и клала мне в рот собранные прямо сейчас ягоды ежевики и смородины.
Жизнь продолжалась.
Вновь читаю дневник. Только-только был побеждён covid и Ива вернулась к нормальной работе, как в феврале 2022 года армия РФ вторглась на территорию Украины и занялась «денационализацией и демилитаризацией» соседней страны и уничтожением «террористического киевского режима». Полилась человеческая кровь и как бы из ниоткуда возникло царство человеческой ненависти и смерти. Называлось всё это «специальной военной операцией». Кто-то говорил, что так надо. Кто-то говорил, что нет. Мы в Саморядове считали, что началась ещё одна катастрофа.
Увидев 23 февраля в сети вчерашнее ночное заседание Совбеза, Ива сказала:
- Началось. Сейчас накроется вся логистика с Европой. Срочно покупаю машину, или их скоро не будет.
Чуйка у моей жены уникальная. Буквально за неделю на деньги, вырученные от продажи дачи плюс к ним суммы за старый «хёндай», реализованный через трейд-ин, она купила «Пежо партнёр» с автоматом, возможно, один из последних в Москве. Я был поражён этой успешной коммерческой операцией.
Но было и продолжение драмы. К марту, подчиняясь санкциям, из страны стали уходить зарубежные компании. Ушёл и датский Nilfisk. Ива осталась без работы. Правда, европейцы, соблюдая свою честь, выдали московским сотрудникам компании финансовый «парашют» в размере удвоенной зарплаты вперёд на полгода. Но стоял вопрос: а что дальше?
Жить нам предстояло на мою пенсию и нерегулярные финансовые прибыли. Из телевизионного и сетевого пространства нам на головы валился ежедневный информационный булыжник грязно-тёмного цвета. 
- Это хаос, в основе которого - бесконечное враньё, - рубил я, внутренне содрогаясь от ужаса, словно видел возвращение covid с его масками, запретами и смертями.
- Да, - Ива была по-женски стойкой. – Мы вернулись в прошлое. Но надо жить. Выбирать нам не из чего.
И мы поняли, что теперь цена нашей близости возросла вместе с ценой организованной нами три года назад жизни. И нашей любви, и нашего дома, и нашей загородной родины, которая чем больше была под ударом, тем становилась ближе к сердцу.
От хаоса спасает истина. В чём она? В опыте настоящих, многое познавших людей, нашедших в себе силы, не побоявшись массированного гнева посредственности и возможной гибели, говорить о человеческом. Поэтому мы с женой перечитывали хорошие книги, прикасаясь к истине. Мы вспомнили романы «Белая гвардия» Булгакова и «Доктор Живаго» Пастернака. В этом чтении было и спасение, и надежда на реинкарнацию живого. Не того, из прошлого, а того, которое всё-таки огоньком теплилось впереди.
«Умоли Господа, чтобы послал чудо!» - обращалась Елена Турбина из булгаковского романа к Богородице. Мы с Ивой всё понимали и тоже молились, уповая на чудо.
Здесь – прочерк. Как воспоминание о становлении чудесного.
Вечер 13-го августа прошлого года. Мы ужинаем на террасе и вдруг слышим кошачий писк за забором. Ива уходит на участок к соседу Косте и возвращается оттуда с крошечным месячным котёнком. Мы называем зверюшку Печорин или Пиф и оставляем у себя. У нас нет больше прежних кота, кошки и ретривера. Они умерли от старости. Но Ива не может существовать без тёплой жизни рядом. В ноябре другой сосед устраивает у нас бездомную дворняжку Таю. А осенью 2023 года из грузинского собачьего приюта нам привозят кобелька по кличке Джесси. Стало веселее!
А 13 ноября Ива в результате активного поиска нашла приличную работу с хорошим окладом и надёжным социальным пакетом. Российская компания ДИАЭМ зачислила мою жену в штат. Мы вздохнули свободно. Финансовая дыра в нашем семейном бюджете была ликвидирована.
Вернулась к нам после вынужденного годичного отпуска моя сиделка Клава. Я вновь ем приготовленный ею борщ и картофельное пюре с манкарикой, а жена то и дело сердится вечерами на устроенные сиделкой за рабочий день маленькие беспорядки. 
Мы с Ивой отстояли нашу жизнь. Дом зажил по-новому, не забывая о сложившихся в нём с 2019 года традициях. Молодым зверькам жить с нами понравилось. Они мельтешат вокруг нас, то требуя дополнительной еды, то дружески шпыняя Печорина-Пифа, то хватая друг дружку за уши.
Тайка и Джесси громко лают, Пиф жалобно попискивает, а мы говорим друг другу:
-  По-моему, всё хорошо, Бу.
- Мне с тобой всегда хорошо, Ива.
- Уверен?
- На все сто.
- А можешь написать об этом роман?
- Наверное, могу. Только для кого?
- Для меня!
- Хорошо. Для тебя – обязательно.
Что ж, буду думать о новом романе. А пока выуживаю из архива стишок. Он, конечно же, о ней. Ну и обо мне, научившемся любить и её, и нашу жизнь вместе по-настоящему!               
                ОБНИМАЯСЬ
                Нас двое маленьких на маленькой Земле.
                Едва заметных, но нагих и очень тёплых.
                Меня к тебе прижала ночь, тебя ко мне.
                Следит, не потерять бы в закоулках тёмных.
                Луна и небосвод таращатся на нас.
                Ей и ему сейчас так холодно друг с другом.
                Не греют ни сансары их, ни кали-юги.
                Всё колоссальное не будет в самый раз.

                А я соразмеряю каждый миллиметр
                Твоих касаний крошечных с моим дыханьем.
                И исчезают в пустоте, которой нет,
                Микробы заморозков вместе с холодами.
                Мне горячо от твоих пяток, бёдер, рук
                И спрятанных в моё молчание ладоней.
                Ох, как подмышкой разгорается огонь их,
                И в самом центре прячет нас зажжённый круг!

                Остывшей синью электронный циферблат
                Нас заливает, громоздя на гору время.
                Хеопса пирамидой вырастет кровать,
                И лапой Сфинкс нас вытащит на обозренье.
                От перетуги треснет хрупкий шар Земной,
                Ядро, вода и магмы вытекут наружу.
                Как мусор выметет космическая стужа
                Подушек мягких смирность, одеял покой.

                До мёртвой звонкости натянется струна
                Интимной тайности колками заголенья.
                И Хабблом мощным высветятся без стыда
                Тел наших спрятанных ночные откровенья.
                Давай хранить с тобой молчанья талисман,
                Задёрнув шторы, заперев надёжно спальню.
                Любимая моя! Ты будешь самой тайной
                Из самых засекреченных и скрытных тайн!

 Друзья
1
Первая дружба случилась у меня в первом классе средней школы №393. Нас было трое: Генка Бухбиндер, Андрюша Дороженков и я. Толстячок, бодрячок и сынок мамы-учительницы.
Та наивная дружба продолжалась пять лет до пятого класса и рассыпалась бесследно, когда я перешёл в школу №338. Там я сдружился с высокорослым белобрысым молчуном Игорем Вислоушкиным. Сблизила нас взаимная отстранённость от школьной жизни. Мне были неинтересны мальчишки и девчонки из класса, а Игоря вообще интересовало что-то, чего лично я так никогда и не узнал. Он легко увлекался тем, что интересовало меня, и так же легко терял к этому интерес, ничего со мной не обсуждая. В общем, нам обоим была приятна дружба без обязательств.
Может быть, так дружат два разведчика двух стран, служащие в одной армии. Позже в старших классах я узнал о лермонтовской дружбе, когда один друг всегда раб другого. Видимо, мы с Вислоушкиным знали это ещё до Лермонтова и поэтому изначально дружили наособь.
До настоящей дружбы я дозрел только к 13 годам. В 1974 году я подружился с Димкой Пальмбахом и Гешей Катковым, когда попал в спартаковскую легкоатлетическую школу в Сокольниках. Именно тогда сошла на нет моя люблинская окраинная генетика. Геша жил в Сокольниках, Димка на проспекте Мира, то есть был останкинским хватом. А я наконец угодил в Москву! Люблино внутри меня приказало долго жить.
С Пальмбахом мы тренировались в группе тренера Шапошника и как-то сразу выделили друг друга из остальных ребят. Не умом, не спортивными достижениями, а скорее ироничным мальчишеским прищуром.
Пальмбах был сухощавым и жилистым подростком, внимательным, осторожным, но резким физически и, главное, с острым и ясным умом. Из частых разговоров во время тренировок я понял, что он серьёзно интересуется математикой и в отличие от меня, гуманитария, склонен к логическим и аналитическим дисциплинам. Тем не менее я чувствовал, что с этим парнем можно поболтать и о литературе. Конкретики здесь не было. Но мы как бы говорили на одном языке. Хотя тогда нам обоим было только по 13 лет, в нас была какая-то взрослость или скорее особость, которой я не находил ни у своих люблинских одноклассников, ни у пацанов в группе Шапошника. Объяснить это я сейчас ничем не могу, тем более не мог объяснить тогда.
Скорее всего, в Димке я находил некоего двойника, на чём и начинает строиться всякая дружба.
Тренировка казалась мне полноценнее, если рядом тренировался этот умный и ироничный паренёк. В принципе, не очень связанные с умственной работой занятия три раза в неделю были однообразны. Но когда паузы между тренерскими заданиями оживлялись нашей с Димкой болтовнёй, они словно обретали дополнительный смысл.
Понятно, что пацаны в этом возрасте уже соперники. Но мы как будто были вдвоём в сговоре против остальных наших ребят. Мы ни слова об этом не говорили. Пальмбах вообще в лидеры на беговой дорожке не стремился. А я был заражён отцовской грёзой о чемпионстве. Что сближало таких разных по самолюбию и темпераменту мальчишек, не ясно.
Может быть, сближало то, что, честно тренируясь, напрягаясь и потея, мы с Димкой всерьёз к этому не относились. Мы как бы делали всё для кого-то, а не для себя. То есть в целом нам было весело имитировать некое серьёзное дело, хотя каждый из нас настоящим занятием считал совсем другое.
Помню, получив как-то задание от Шапошника, мы кружили по манежу и не отрываясь болтали о своих школьных сочинениях. Стали поддевать друг друга, умничать и смеяться в голос. Тут нас остановил тренер и сердито сказал:
- Я дал вам задание выполнять «лесенку» (это такой вид бега с увеличением и уменьшением дистанции), а они балагурят. Ну, поделитесь, умники, что тут у вас смешного?
Пальмбах стушевался, а я залепил:
- Мы обсуждаем Швейка Гашека (я тогда уже прочитал эту толстенную книгу из отцовского шкафа). Вот и вспоминаем кое-что смешное.
- В раздевалке потом насмеётесь, - тренер повысил голос (он умел быть строгим). – А теперь давайте десять раз «лесенку». Потом семь минут перерыва и всё снова ещё раз.
Мы честно отработали задание и больше не болтали.
Через два дня в очередной семиминутной паузе во время тренировки Димка сказал, что познакомился в раздевалке с прикольным парнем.
- Он местный, сокольнический, но говорит, что на самом деле еврей из Одессы. Хочешь, тебя тоже с ним познакомлю?
И я кивнул, поддавшись на Димкин ироничный азарт. Было в этом азарте что-то отпугивающее и потому заманчивое. Мной правил какой-то весёлый пофигизм. Думаю, что просто к тому времени я уже нюхнул московского пороху и незаметно для себя подражал останкинскому москвичу Пальмбаху.
- Давай, - мне был интересен Димкин выбор.
- Пошли. С Катковым не соскучишься.
Мы перебрались в небольшой сектор, скрытый за виражом манежа и уставленный штангами и гантелями для силовой подготовки. Там я и увидел парня, который делал вид, что возится с небольшим блином от штанги, но, по-моему, просто тянул время тренировки, болтая о чём-то с юношей старше его лет на пять, в жёлтом адидасовском костюме и с признаками лёгкой звезданутости на лице.
Были такие звезданутые в спартаковской школе, как правило в адидасовских костюмах и в пумовских кроссовках.
Мы подошли к ребятам. Катков тут же повернулся к нам с Димкой и о своём собеседнике напрочь забыл. Пальмбах представил меня Каткову, тот очень вежливо сказал мне «привет!», широко улыбнулся - и они тут же принялись болтать так, как будто расстались несколько минут назад, не закончив разговора. А я стал участником этой прерванной беседы, в которой так и не произнёс ни слова.
Зато у меня было время приглядеться к новому знакомому. 
Геша был высокоросл, широкоплеч и говорлив. Язык у него был подвешен на славу. Смысл произносимого парню был неважен. Мне даже показалось, что ему как певчей птице просто в кайф заливаться трелями и руладами. Димка быстро подстроился к Геше в унисон. Я молчал. Шумел легкоатлетический манеж, звенела штанга у того юноши в адидасе, кипела спортивная жизнь, но мы втроём из неё выпали полностью.
Геша пел, Димка ему подпевал, а я вроде как на халяву слушал чужое пение.
Не помню теперь, о чём они болтали, но отлично помню, как Катков вдруг сказал: «Всё, пока!» - резко развернулся и ушёл, очевидно, тут же забыв о нас, как и о том жёлтом молодом человеке со штангой.
- Ну, как тебе Катков? – спросил Димка.
- Я здесь и не здесь, я везде и нигде, - произнёс я строчки из недавно услышанного или прочитанного где-то стишка. – Призрак замка Моррисвилль. Кто он вообще?
- Говорит, что специализируется на ядре и диске. Позавчера разболтались с ним ни с того ни с сего в раздевалке. По-моему, классный парень.
- Ничего, вроде. Смешной, во всяком случае.
Позже я узнал, что Димка балдеет от «Трёх мушкетёров» Дюма и всё время их цитирует. Может, поэтому у него в подсознании сидело представление о таком весёлом дружеском триумвирате и он незаметно для себя реализовал его в виде нашей дружбы.             
Первое время Геша мелькал во время наших тренировок то в манеже, то на стадионе. Самого его тренирующимся я никогда не видел. Зато он любил рассказывать всякие истории. То о том, как недавно болтал о жизни с олимпийской чемпионкой Фаиной Мельник, то о том, как выиграл первенство Москвы в толкании ядра («Нас в Москве всего двое, поэтому мы регулярно занимаем то первое, то второе место», - так Геша комментировал свои достижения). Позже я и Димка стали приезжать к нему в гости. Геша был радушен, беззаботен и постоянно весел. Жил он в трёх троллейбусных остановках от манежа. Дом его, обычная панельная двенадцатиэтажка, стоял на перекрёстке Русаковской улицы и Короленко-стрит, как Катков называл свою улицу в старомосковском квартале.
Его бабушка Юля угощала нас огромными тонкими блинами с вареньем из чёрной смородины. Сама она была небольшого роста, говорлива и подвижна. Ещё в той квартире на первом этаже жили Гешина мама, отчим и дедушка. Но я их почти не помню, потому что редко видел.
- А где твой отец? – спросил я однажды.
- В Америке, - Катков ответил так просто, словно отец вышел в булочную.
- И давно?
- Лет сто.
Я хотел что-то уточнить, но осёкся, видя, что Катков как бы у меня перед носом захлопнул дверцу. Он вообще был скрытен. При всей своей общительности, о себе не говорил ничего. Так, какие-то мальчишеские пустячки или небылицы. Поначалу я ему верил, но довольно быстро просёк, что всё услышанное нужно делить на десять или лучше на сто.
Ещё я узнал, что Катков на самом деле Георгий, а Геша он только для своих.
Так у меня в памяти от той детской дружбы и остались Геша со скрытым именем Георгий, блины с вареньем, квартира в панельке, где Каткову гипсокартонной стеной была отделена четырёхметровая комнатушка с частью окна из большой комнаты, Короленко-стрит и какие-то американские шмотки, то и дело вынимаемые из тумбочки в маленькой комнатушке.
Вообще я по-пацански серьёзно относился к своему легкоатлетическому увлечению. Шапошник то и дело заявлял меня на соревнования у нас на «Спартаке», на первенство Москвы, на кроссы в Лужниках и Черкизово и на эстафеты по Садовому кольцу в майские праздники. Я ничего не выигрывал, но кайфовал от сопричастности к городской спортивной жизни.
Кстати, ни Димка, ни Геша ни разу вместе со мной в соревнованиях не участвовали. Ну, Геша из-за иной специализации, а Димка как бы из-за малого к ним интереса.
- Димка, а почему ты вчера не бежал стометровку на нашем спартаковском первенстве? – удивлялся я.
- Не берут, - пожимал плачами Димка.
Вот и всё. Ну а Каткова я никогда не спрашивал. Я видел, что ему эти пацанские попрыгунчики вообще до фени.
Как-то под очередной Новый год я сманил Пальмбаха и ещё одного парня из нашей шапошниковской группы Мишу Зайцева поехать праздновать в гости к моим двоюродным сёстрам Гале и Марине в Академгородок под Москвой. Геше я этого почему-то не предложил. Он бы наверняка поехал. Но между ним и мной всё время была какая-то бумажная стеночка отчуждения. Я это чувствовал. Мы дружили втроём, но тогда я осознал, что среди трёх друзей один всегда третий лишний. Пальмбах и Катков были как бы из другого теста, они были вдвоём, им было интересно друг с другом, но они почему-то допустили к себе и меня. Мы были почти наравне, но в этом крошечном «почти» была ямка, которую мы негласно имели в виду, но часто всё-таки перешагивали.
Итак, в Академгородок на Новый год съездили тогда я, Пальмбах и Зайцев, причём Димка попросил меня познакомиться с его родителями и отпросить его под моё честное слово и под гарантии порядка и безопасности.
Я съездил к нему на Большую Марьинскую улицу у станции метро «Щербаковская» (теперь «Алексеевская») и упросил Геннадия Валерьяновича и Александру Сергеевну отпустить их сына со мной на Новый год. Помню смесь странной тревоги и удивлённости в однокомнатной квартирке на восьмом этаже такой же как у Каткова панельной двенадцатиэтажки.
Именно после визитов на Короленко-стрит и на «Щербаковскую» я, сам обитатель люблинской советской пятиэтажки в комнате на пару с младшей сестрёнкой, почувствовал какой-то подвох в моём детском наивном счастье.
Та дружба тянулась всё наше спартаковское детство. Мы по-мальчишески легко разбегались и вновь сходились. Летом 1975 года я съездил с тренером Шапошником и некоторыми ребятами из группы в спортлагерь на Пироговское водохранилище. Там я здорово сдружился с девчонками из параллельной спринтерской группы и спринтером Лёхой Рузиным из группы тренера Лисина. Лёха научил меня играть на семиструнной гитаре. Димки и Геши в том лагере не было. Зато они неожиданно поехали в такой же лагерь летом 1976 года. Вот там мы жили в одном деревянном домике и много чудили втроём. Заводилой всегда был Геша.
Мы, конечно, тренировались, но в свободное время озоровали напропалую. Слова «тусить» в советском молодёжном лексиконе тогда ещё не было. Было озорство и юношеские вседозволенность и свободомыслие. Спортивные лагеря вообще располагали к пацанской независимости.
Я вдруг влюбился в кареглазую девочку-бегунью Таню и всё время клеился к ней на танцах в клубе. Геша и Димка влезли однажды на крышу водокачки, дверца на площадке захлопнулась, и они чудом оттуда выбрались. Ещё мы втроём судили баскетбольный матч у девчонок, я удалил за пять фолов одну наглую и базарную девицу и удостоился клички «кабан мохнорылый» (у меня, пятнадцатилетнего, тогда появилась на лице первая растительность). Димка влюбился в одну девочку, которую мы назвали Гюльчатай в честь героини «Белого солнца пустыни». Геша не влюблялся, а на досуге рисовал портрет Джона Леннона с диска «Дабл фэнтези» и объяснял нам, что он именно «хитует», а не примитивно «хиппует», а Леннон - современный гений. По ночам в комнате я под аккомпанемент семиструнки исполнял песни из вышедшего той зимой на экраны фильма «Ирония судьба, или С лёгким паром».    
Димке было 14 лет, мне 15, Геше 16. Мы буйно подрастали и уже задумывались о будущем. Один думал о работе физика-инженера, другой мечтал писать романы, а третий…
- Чем будешь заниматься, когда вырастешь? – спросил я однажды Гешу, потому что он в отличие от нас с Димкой по обыкновению держал мечты взаперти.
- Мейк мани.
- То есть?
Мы стояли втроём на балконе спартаковского манежа. Димка молчал, а я пытался разговорить Гешу. Но он отделался короткой фразой на английском языке и тут же добавил:
- Всё, пока!
И как всегда быстро ушёл, потеряв к беседе всякий интерес.
Пальмбах улыбнулся, а я понял, что так никогда и не узнаю, кто такой Катков на самом деле и что такое моя с ним дружба. Я ощутил вдруг парадокс. Мне нравилось быть рядом с Катковым, но быть похожим на него не хотелось. Мы дружили, но так и оставались друг для друга чужаками.
Весной 1977 года я приехал на последнюю тренировку, поблагодарил Шапошника, отдал ему врученные мне когда-то чешские шиповки «ботас» и простился с ним навсегда. Хорошим спринтером за три года я не стал. Не было дара. Мальчишество, пацанские выдумки и писи сиротки Хаси. Надо было готовиться к выпускным экзаменам в средней школе и писать литературную работу на творческий конкурс во ВГИК, куда я хотел поступить. Я решил учиться на киносценариста.
С Димкой и Гешей я не попрощался. Просто они сошли с моей орбиты. Я даже с ними не созвонился ни разу. Эгоизм? Скорее всего. Или просто кода закончившегося детства.
Теперь наша дружба должна была обновиться, повзрослеть и, наверное, стать ещё более крепкой. То есть надёжной, мужской.
2
Сейчас, полвека спустя, те времена конца 1970-х многим кажутся столь далёкими, что вспоминать о них с их точки зрения не стоит. Но мне они интересны. Я и мои друзья тогда были молоды и верили в себя так, как могут верить только не испорченные ничем люди. Как сказала одна известная актриса, в юности всё было интересным и увлекательным, а потом многое стало неприятным. Так же и нам, восемнадцатилетним, казалось, что хорошее никогда не станет плохим, белое чёрным, сладкое горьким, круглое квадратным, и так будет лет тысячу и не меньше, то есть пока мы будем молодыми.
Тогда я, Димка и Геша были готовы ко всему, особенно к счастью.
С ходу после десятилетки я во ВГИК в мастерскую Евгения Габриловича не попал и пошёл работать токарем на отцовский завод. Димка кончил школу на год позже меня и также оказался на заводе фрезеровщиком, поскольку у него был в запасе год до армии. Геша сразу поступил в Московский топографический политехникум (МТПТ) и вновь оказался впереди нас. Он двигался по образовательной дистанции быстро, а мы с Димкой временно буксовали.
В моей личной жизни это был не первый сбой. Я растерялся, когда от Геши узнал, что у Димки во время его учёбы в десятом классе от инфаркта умер отец, Геннадий Валерьянович. Узнать-то я узнал, но к Димке не поехал и даже ему не позвонил. То есть повёл себя не как друг, а как слепая и глухая сволочь!
Через год я всё же приехал с повинной головой в ту квартиру на Большой Марьинской улице. Помню, как стоял у двери, ждал звука открываемого замка и не знал, что говорить пострадавшему другу.
Пальмбах же встретил меня самым обычным образом. Он открыл дверь и, увидев меня, радостно воскликнул:
- Привет! Заходи!
И ни слова о смерти отца, о нашем годичном взаимном молчании, вообще ни о чём неприятном.
Просто встретились два друга, которые, совершив круг, вернулись на знакомую орбиту, только в обновлённых скафандрах. Пару часов этими скафандрами мы друг перед другом и похвалялись.
Я рассказал, что с подсказки Каткова поступил в МТПТ, чтобы избежать призыва в армию. В техникуме, где я учился на топографа, а Геша на геодезиста, была военная кафедра, что и привлекало туда юношей. Кроме этого, я записался в театральную студию, начав безумную жизнь в искусстве. Я стал артистом и азартным попаданцем в писательство. ВГИК остался главной моей мечтой, и я с ней не расставался.
Димка же готовился к поступлению грядущим летом в МАИ.
В какой-то момент мы заговорили о Каткове.
- Он приезжал ко мне прошлой зимой и помог прийти в себя после смерти моего отца, - сказал Пальмбах.
Меня пожирал стыд, и я перевёл разговор на другое.
- А меня он выручил советом идти в МТПТ, - похвастал я. - Теперь через три года я буду офицером запаса и избегу казармы.          
- А как же твой ВГИК?
- Поступлю туда года через три-четыре.
- Давай! Я помню написанный тобой рассказ о той Тане из спортлагеря. Первая фраза: «Они познакомились на танцах», - отличная. Почти Хемингуэй. Что сейчас пишешь?
- Есть повесть «Красная кирпичная стена». Могу дать почитать.
- Давай. Буду свидетелем рождения живого писателя.
Мне показалось умным отвлечь друга от моей персоны и я спросил:
- А что там с Гешей? Собирается мейк мани?
- У него, по-моему, всё нормально. Учится в вашем МТПТ, кадрит девчат и строит планы на будущее.
- Ты с ним виделся?
- На прошлой неделе. Мотались с ним по Москве, искали тот знаменитый московский публичный дом на Большой Бронной. Нашли его с той же каменной вывеской «Приветъ» с ятем. В общем, погуляли классно!
И я опять почувствовал ту бумажную стеночку между собой и Пальмбахом с Катковым. Пятно люблинской окраины на моём теле всё-таки не исчезало. 
Но молодость слишком клёвое транспортное средство, чтобы не летать на нём и не посылать на известные три буквы какие-то дурацкие бумажные стенки.
Был потом лихой эпизод поездки втроём в Ленинград. Тогда Геша в аэровокзале обнаружил вдруг, что забыл дома студбилет, и носился за ним на такси, пока мы с Димкой тряслись у стойки регистрации, боясь, что Катков опоздает. Но рейс задержали из-за неожиданного ноябрьского наводнения на Неве, запихнули два рейса в один самолёт, и поздно ночью мы всё-таки оказались в заваленном снегом Ленинграде. Потом на такси мы кое-как добрались до нужного нам Товарищеского проспекта, где жила Катковская тётушка Циля, потом спали втроём на одном диване и хохотали всю ночь от нервной разрядки. Через день мы встретили у Аничкова моста мою двоюродную сестру Галю с подругой, пригласили их к себе в гости, сами же обидели девушек и вдрызг из-за этого разругались. В знак протеста всю ночь я сидел на кухне и читал карамзинскую «Историю государства Российского». На другой день мы помирились, за час обежали весь Эрмитаж, потому что у нас было забито место в баре «Корвет». Потом зачем-то купили хоккейную клюшку и с ней вернулись в Москву. Финалом был хоккейный матч с этой клюшкой в квартире на Большой Марьинской улице, где шайба забивалась в ворота из письменного стола, и с голодухи елся борщ из бумажного пакета, сваренный по Гешиному рецепту и осмеянный нами с Пальмбахом.
Перед расставанием мы, конечно, договорились ещё и ещё раз встречаться.
Кстати, в Ленинграде я впервые закурил, подражая Геше и желая стать чумовым парнем в глазах юных ленинградских глазастых красоток.
Чуть позже был эпизод, когда я поругался с отцом и ушёл из дома, а Пальмбах с Катковым по просьбе моей мамы ночью искали меня по всем московским вокзалам, а я преспокойно ночевал у того самого Игоря Вислоушкина и бессовестно изображал перед бывшим одноклассником страдальца.
Был эпизод, когда мы с Димкой 8 марта возили наших девушек Марину Федяеву и Олю Жодзижскую  - сначала на ВДНХ кататься на русских тройках, а после этого неудачного «замеса» (как называли такие приключения у нас в МТПТ) всё-таки попали с будущими невестами в коктейль-бар «Роза ветров» на Таганке. 
Был эпизод, когда мы втроём ездили встречать Димкину маму по её просьбе во Внуково, а она прилетела в Домодедово и мы её чуть не потеряли.
Был эпизод, когда я вдруг принялся ухаживать за своей первой любовью, бывшей одноклассницей Риткой Ещенко, но ни разу не решился её обнять и поцеловать, из-за чего стал ей неинтересен.
Была у меня странная амурная история на учебном полигоне МТПТ у станции «Тарусская» с девушкой по имени Света Цветкова, с которой я, простите, не переспал и потому был ею отвергнут.
А однажды я чуть было не бросил обрыдший мне топо-техникум и не пошёл в армию по призыву, но милая мама, слава богу, отговорила меня от этого безумного поступка. Двух лет в армии я бы не пережил и точно нарвался бы там на что-нибудь хреновое и гадкое со стороны дембелей и старослужащих.
Армию я не любил с детства и всегда сторонился людей в погонах и кирзовых сапогах. И на военной кафедре в техникуме никогда не лез в первые ряды и в отличники топографической боевой подготовки.
В феврале 1982 года я женился самым первым из нашей когда-то сокольнической спартаковской троицы на той самой Марине Федяевой, привезённой мною в Люблино из Павловского Посада. Скоро она родила мне девочку Соню. Тут была ещё одна забавная история с моим, Димкиным и Гешиным участием.
Поздно вечером 1 апреля я вернулся из театра-студии, и какая-то незнакомая барышня сообщила мне по телефону, что моя Марина родила девочку!
Я тут же кинулся звонить Димке.
- Сегодня День дурака, - заметил он. – Тебя разыграли, Серёжа.
- Не может быть! – проорал я взбешённо. - Маринку сегодня утром отвезли в роддом, понимаешь?
- Сам увидишь, что я прав. Советую тебе лечь спокойно спать. Время за полночь.
Но через пять минут он опомнился и перезвонил:
- Бери такси и срочно приезжай ко мне. Надо рождение дочки отметить. У меня как раз смородиновая настойка.
От Димки я позвонил Геше и пригласил его отпраздновать с нами рождение моей дочки.
- Сейчас приеду, - обрадовался он. – Всё не выпивайте.
Но приехал он только через два часа, так как подумал, что я звоню из Люблино, и только увидев чёрные окна моей пустой квартиры и постояв у запертой двери, понял, что мы с Димкой на Большой Марьинской и рванул на такси сюда.
Когда он приехал, то сказал мне, открывшему дверь:
- Дай пять рублей, расплатиться с шефом. Мою электробритву он брать отказался, - и, верный себе, весело добавил. - Выпить осталось?
Такой у нас был шикарный День (вернее, ночь) дурака.
Самое приятное заключалось в продолжении нашей детской, ставшей теперь молодёжной, дружбы.
Скоро поженились Димка с Олей, причём Катков от имени Пальмбаха делал ей предложение по его просьбе. У них родился сын Алексей. Позже женился Геша и у него с Наташей Кочаровской появился сын Артём. Димка, кончив МАИ, не мог распределиться туда, куда хотел, из-за своей фамилии Пальмбах, и стал Дмитрием Козловым по маме, а Оля стала Борискиной по своей материнской линии.
Никуда не денешься от реальности. Личное тогда пованивало рядышком с подгнившим государственным мясцом. Я нюхнул этой дряни, поступив таки на сценарный факультет ВГИК. Совкино умирало в тяжёлых и вонючих корчах. Я видел это, находясь, образно говоря, в отделении реанимации со спецвыходом в морг. Да и в театре-студии то и дело приходилось сталкиваться с этим предсмертным казённым протезированием. К тому же я начал концертировать со своими песнями под гитару и успел наслушаться дурацких мелких угроз в свой адрес, хотя ничего антисоветского не пел и предварительно залитовал все тексты.
Хохм здесь тоже предостаточно. Режиссёр нашего театра-студии Семён Аркадьевич Ривкин знакомит меня с неким Александром Марковичем, который везёт меня на радио к известной авторше КСП Аде Якушевой показать ей мои песни. Послушав их, она говорит:
- Вот этот ваш куплет, например:

                И сколько ни прошу судьбу помочь мне,
                Я жизнью за проезд плачу.
                Но где сойти, я знаю это точно.
                Остановите поезд там, где я хочу.
 
- напоминает по смыслу строку из песни:
               
                Остановите Землю, я сойду.

- Получается, краденое. Ясен перец? Ну а в целом, всё у вас слабовато!
И нежной женской ногой - мне под зад!
На обратном пути мой «шерп» спрашивает:
- Сергей! А почему ты ко мне обращаешься всё время Александр Маркович?
-  По имени-отчеству.
- Так это же моя фамилия, чудило! Тебе что, Семён не сказал?
Вот так у меня то и дело всё выходило шиворот– навыворот. 
У Геши была своя поганенькая историйка. Он закончил МТПТ и по распределению три положенных года работал маркшейдером на стройках столичного метро. Хвалился перед нами суперработой и суперзарплатой. То есть он уже молодым специалистом мейк мани, как и планировал. Потом он поступил на геофак МГУ. И вот там 2-й отдел припомнил ему, что он еврей и что его отец, презренный певец-эмигрант, живёт в США. Катков вылетел из прославленного советского учебного заведения с треском.
Но Геша, по обыкновению, не жаловался. Во всяком случае, до меня никаких печальных вестей от него не доходило. Возможно, что-то знал Козлов, но и с ним я редко общался.  У каждого из нас появилась своя папанинская льдина, на которой мы тихо-мирно торчали, занимаясь своими семьями и работой.
И всё-таки мы с Козловым общались охотнее без нашего третьего друга. Думаю, мою бумажную стенку Димка тоже чувствовал, но старался её не задевать.
Летом несколько раз подряд я с женой и дочкой отдыхал на даче в Виноградове у Димки, Оли и их сынишки. Это ещё больше сдружило нас с Козловым. Катков в этом не участвовал. Поэтому я периодически забывал о нём и лишь изредка, почти случайно, вспоминал. 
Жизнь каждому из нас советовала жить по-своему.
Мне – всё в том же Люблине в своём театре-студии и за письменным столом над
рассказами, Димке – в Орехово-Борисове и в дебрях науки (он защитил кандидатскую диссертацию!), Геше – в новой квартире в Медведкове и, кажется, в каком-то бизнесе.
В общем, была тишь да гладь и стабильная божья благодать под шорохи нарождавшейся в нашей угрюмой стране демократии. 
А я то и дело вспоминал некрасовское:
               
                Народ освобождён, но счастлив ли народ?..

Ведь Козлов, Катков и Бурлаченко тоже были представителями народа, и не последними. Вот только счастье им опять обещалось где-то за горизонтом.
Когда?
3
Центробежная сила разбрасывает всё по краям. Конец 1980-х и начало 1990-х годов были для меня центробежными. От целого откалывались куски и распылялись где-то вдалеке безвозвратно.
В этой круговерти мелькали и мои друзья.
Я ушёл из театра-студии «Пять вечеров», прослужив в нём более десяти лет, в никуда, на улицу. Но всё-таки подыскивал для себя другой театр, потому что не умел делать ничего другого, кроме игры на сцене.
Меня готов был взять в театр-студию «На Старом Арбате» пожилой режиссёр Владимир Владимирович Книппер – племянник знаменитой жены Антона Павловича Чехова, артистки МХТ Ольги Леонардовны Книппер-Чеховой – но дело не выгорело, так как студия вылетела в трубу. Тогда на самодеятельном театральном поприще было много катастроф.
Но В.В. Книппер меня почему-то запомнил и через пару лет я оказался вновь в его поле зрения.
А до этого после очередного показа меня взяли в театр-студию «На досках» под руководством Сергея Кургиняна. Хорошего там, кроме высокой заработной платы и стабильного социального статуса, ничего не было. Но для так называемых лихих 90-х и это было неплохо.
Наша троица продолжала дружить. Мы то и дело встречались, чтобы поболтать и узнать, как дела. Конкретно ничего интересного для рассказа на этих страницах в тех наших встречах не было. Скажем, Геша с Наташей в 90-м году приходили на спектакль «Борис Годунов» Пушкина, в котором я играл Шуйского, и мне это было приятно, только и всего. Димка с утра до ночи работал и писал научные статьи. Я этим не интересовался, так как осваивался в кургиняновском театре.
Мне казалось, что я живу чуть ли не на пределе. Репетиции, спектакли, концерты, гастроли – я был занят по горло и ничего вокруг толком не видел. 
Димку Козлова и Гешу Каткова безжалостная центрифуга тоже покрутила достаточно. Помните вывеску «Коктейль-бар» за пивным ларьком в кинофильме «Покровские ворота»? Так вот. В этот бар на Рождественском бульваре частенько заглядывали мы, студенты МТПТ, так как учились совсем рядом, на 3-м Колобовском переулке между Трубной площадью, знаменитой Петровкой, 38 и Большим Каретным. Думаю, песню «Где мои семнадцать лет?» Высоцкого мои сверстники хорошо помнят.
Москва – город небольшой. Всё здесь, можно сказать, под носом и под рукою. Именно в этом баре, а именно в двухзальном кафе под вывеской бара на Рождестве, Геша устраивал «отвальную» в начале 90-х перед отъездом с женой и сынишкой в город Сиэтл, штат Вашингтон, к своему отцу-эмигранту. Кроме меня с Мариной там были Димка с Олей и ещё сотня гостей холёного типа, видимо, бизнесмены и их подруги.
Особо выделялись крепкоскулые молодые парни в спортивных штанах – думаю, охранники или вообще киллеры. 
Каткова несла центрифуга делового азарта. Помню, к нашему столу с прощальным словом подошла Кочаровская. Того требовал «отвальный» ритуал. Глаза у неё были ошалевшие от ужаса и одновременно пьяные от счастья. Катков весь вечер пил отдельно с какими-то «нужными» людьми. Козлов с Борискиной затерялись в дымной толпе в залах кафе. Я чувствовал себя самозванцем на чужой свадьбе. Меня зашкалило. Я вдруг разругался с женой и куда-то уехал.
Это было дико и гнусно в той ситуации. Но я хотел противостоять центрифуге и потому дёшево хамил тем, кто был поближе и незащищённее.
Естественно, что ночью мы с женой встретились дома. Соня давно спала. Спаниэлька Санта дрыхла на полу под креслом. Марина тихо спросила:
- Устал? Чай будешь?
- Нет, спасибо. Пойдём в кухню. Хочу курить.
Мы сидели у небольшого стола между холодильником и газовой плитой и молчали. Мне было фигово. Я пытался найти в глазах жены то ли сочувствие, то ли понимание, то ли женскую нежность. Но в глазах Марины не было ничего, кроме терпения и обиды за очередную выходку неврастеника-мужа.
Мне надо было извиниться или вообще сидеть с закрытым ртом, но я принялся глупо костерить вечеринку в баре. Марина этого не любила. Она, кстати, давно уже считала, что я много чего в современной жизни не просекаю и теряю настоящий мужской столичный облик. 
- Ты смешон, - наконец не выдержала жена. – И сбежал с вечеринки из зависти. Катков первым из вас едет в Штаты, а вы с Козловым опять в Совке на бобах. Вместо того, чтобы попрощаться с другом, ты опять вылез на первый план со своим эго. С Таганки тебя бы выгнали за профнепригодность.    
Что возразить, я не знал. Я был неправ, она неправа тоже, вообще в тот день всё на свете стало каким-то кривым и кособоким. Мне было плохо оттого, что меня не понимают самые близкие люди и я тоже никого не понимаю.
Чтобы всё-таки как глава семьи реализовываться, я занялся обменом нашей однушки на Ставропольской улице на квартиру в соседнем доме, в кирпичной пятиэтажке 1957 года постройки. Там был первый этаж, газовая колонка и соседи-алики. Я показал всё это Марине, и она вдруг согласилась. Наверное, она мечтала, что хоть так мы с ней и с дочкой вернёмся к семейному счастью.
Я позвонил в Сиэтл Каткову.
-  Понимаешь, Геша, - сказал я, – у меня идея обменять мою однушку в Люблине с доплатой на трёхкомнатную. Вариант я нашёл. Дело за пустяком. Помоги, если можешь.
- Из Сиэтла?
- Ты всё можешь.
- Ну?
- Мне нужны деньги.
Друг помолчал недолго и совсем обычно по-московски спросил:
- Сколько?
- Три тысячи баксов.
- И когда вернёшь?
- Если честно – не знаю. Когда-нибудь.
Катков помолчал ещё немного.
- Я всё понял, - родил он секунд через пять. – Давай так. Пересылать такую сумму дорого, страшные налоги. Наташа Кочаровская через месяц полетит в Москву. Она привезёт тебе налом. И какие-то подарки вашим детям. Всё, пока. Привет Козликам!
Я сидел в трусах на диване. Марина жалась рядом под одеялом. Это была уже не челюскинская льдина, а необитаемый остров, на котором нашлись золотые пиастры Флинта.
- Ну что? – жена ожидала чуда, а чудо лежало на моих голых коленках.
- Таможня даёт добро, - я хлопнул по коленкам, упал на спину и засмеялся. Такого исхода я и сам не ожидал. – Гешины деньги будут у нас через месяц. Великая страна поможет вечным нищим. Теперь главное – не упустить эту квартиру!
Марина кивнула.
- Слушай, - я ликовал и хотел болтать дальше. – А я сказал Геше спасибо?
- Ну да. Даже назвал его волшебным лампом Алладина. И ещё обещал выпить за него полный гранёный стакан водки. Ты что, не помнишь? 
Конечно, я всё помнил. И свою наглость, и бескорыстную помощь старого друга. И ни слова упрёка или насмешки с его стороны. И почти неверие обоюдное в то, что смогу долг вернуть.
С моей стороны это было мужское самоунижение. Но в тот момент собственная дерзость ослепила меня, и я решил, что нашу дружбу можно легко превратить в поводок для слепого.
Уверен, что Катков об этом не думал. Он просто исполнял просьбу своего друга Серёжи Бурлаченко, мог это сделать и ничем лишним не заморачивался.
Через месяц Кочаровская привезла мне из Сиэтла деньги и два школьных заплечных ранца для наших с Козловым детей-школьников яркой уолтдиснеевской расцветки. Таких ранцев даже в Москве ещё не было. Америка продолжала загнивать самым феерическим образом. Мы вместе с Козликами сходили с женой Каткова на прогулку в Царицынский парк, где она сделала наши снимки цветным моментальным «Поляроидом». Качество фоток поражало! Монохромная сероватая московская жизнь представала ярким карнавалом. Ещё Наташа подарила нам фотки Каткова из Сиэтла. Он стоял, по-американски улыбаясь, на улице под каким-то американским деревом и ещё сидел на террасе своего дома.
И дом, и сам Геша были американцами. Мне почему-то показалось, что здесь в Москве я своего друга больше не увижу.   
Дальше в течение двух месяцев мы с помощью моего отца, нанявшего ребят и девушек на заводе, сделали полный ремонт в приобретаемой квартире, купили новую мебель и всякую домашнюю чепуху, и переехали из дома Ставропольская, 6-а в дом Ставропольская, 2.
Теперь у нас с женой и у Сони были свои отдельные комнаты – и семейная жизнь приятно изменилась. Мы честно любили друг друга и жили каждый по-своему, уважая нашу общность.
В 1993 году в Люблине внезапно объявился Димка. Он приехал встретиться со мной по важному делу.
Разговор у нас был следующий.
- Тесть предложил мне перейти на работу в их совместную российско-американскую компанию «Аштек», - сказал Козлов, одновременно бледнея и зеленея от волнения. -  Работа по специальности с окладом 100 долларов плюс 20 за кандидатскую степень. Как думаешь, это нормально?
- А как же твой «ящик»?
- Забудь. Я уже три месяца работаю у Марка Исааковича на кафедре. «Ящик» остался в прошлом. Я понимаю, что уйти в «Аштек» - значит, полностью изменить свою жизнь. Но не могу понять, нужно ли это? Будут ли гарантии для меня и для моей семьи? Конечно, жить на те гроши, что я получаю, больше нельзя. А 120 долларов – это что, намного лучше? Ничего не понимаю.  Что мне делать, как ты думаешь?
- Меняй жизнь полностью. Думаю, что шанс верный. Скоро у нас в стране всё рухнет и начнётся такая бедность, что твои 120 долларов окажутся состоянием. Сейчас курс доллара 500 рублей, так что будешь получать около шестидесяти тысяч. Потом больше. Так что я тебе даже завидую. Димка, ничего не бойся и иди к тестю в их фирму. Это надёга. Об этом своём шаге ты никогда не пожалеешь.   
Вскоре Димка перешёл в ту фирму. Деталей этого перехода я не знал. Но в целом я мог судить о том, что поддержал друга по-настоящему, угадав общие перспективы страны и вселив в него надежду на то, что в этой фирме он сможет реализовать свои профессиональные возможности и прилично при этом зарабатывать.
Таким образом, наша дружба оказалась делом нешуточным и по-человечески ценным.
Что касается лично меня, то в новом театре и в новой квартире я начал не новую жизнь, а совершил неконтролируемый прыжок на новую, более опасную ступень безумия. Выглядело всё тип-топ. На самом же деле наружный глянец скрывал внутреннюю испорченность и гниль.
Сейчас я чётко вижу,как я валился вниз.
В литературе и в кино я ничего не добился, оправдывая это тем, что меня не понимают, не дают мне работать и ставят палки в колёса как тупые ретрограды. На самом же деле виной всему была моя графоманская хлестаковская самоуверенность и упёртая обломовская лень.  Второй причиной оказалась моя мужская несостоятельность. Я часто увлекался не делом, а женским полом, который был рядом. Третьей дорогой в пропасть оказалось моё неумение включать холодные мозги и властвовать над эмоциями и чувствами.
Но самое главное – я не понимал, чего хочу. Катков занимался бизнесом, Козлов – наукой и инженерией, а мне в 33 года продолжало нравиться быть ёжиком в тумане. Один знакомый сказал: «Он в этом возрасте на крест, а ты куда?»
Оказалось, что туда, не знаю куда.
В.В. Книппер предложил мне сыграть антрепризный спектакль «Автор и актриса» по переписке А.П. Чехова с О.Л. Книппер. Кроме меня в нём предполагалось участие артистки Лены и артиста Театра им. Е. Вахтангова Саши. Но идея лопнула после первой же репетиции. Ни Лена, ни Саша иметь дело с Книппером почему-то не захотели.
Вдруг в Москве появился Катков. Какая нелёгкая принесла его из Сиэтла, он, конечно, мне не сказал. 
- Своди меня на какой-нибудь спектакль, - попросил он. – Хочу увидеть русский театр.
Я отвёл его на спектакль «Иванов» в Театре им. Станиславского. Лена играла Шурочку. В качестве алаверды Геша отвёз меня на ужин в элитный ресторан «Театро» у Театральной площади. Там были зеркальные стены, и в них я увидел отражение красивейшей девушки в длинном чёрном платье и с бриллиантовым колье на шее.
- Знаешь, кто это? – спросил Геша, заметив мой интерес к вошедшей.
- Английская принцесса, - попробовал отшутиться я.
- Валютная проститутка. Очень дорогая. Хочешь, дам 400 баксов, и ты проведёшь с ней ночь такую, какой у тебя никогда не было? Узнаешь жизнь современной Москвы по-настоящему.
Само собой, я труханул и отказался. Но понял, что мой американский друг здесь свой, а я, россиянин, уже лишний.
Через год я всё же сыграл в спектакле Книппера роль Чехова уже в паре с Олей Трубецкой, бывшей студийкой Владимира Владимировича. Один прогон видела известный театральный критик Марина Строева. Она предложила мне показаться своему другу режиссёру Роману Козаку, который наверняка возьмёт меня в свой Театр им. А.С. Пушкина.
- Зачем вам Кургинян? – сказала критик. – Идите в нормальный театр и займитесь делом. Вы – талантливый актёр. Не губите себя в вонючем болоте.
- Спасибо! Но я не хочу к Козаку.
- Почему?
- Думаю, что хрен редьки не слаще. Какая разница, в каком именно болоте гнить в наше время.
- Глупо! Я бы на вашем месте всё же подумала!
Но, повторюсь, разум у меня к тому времени отказал. Жизнь моя всё больше походила на дурдом.
В 1994 году со мной развелась оскорблённая мной Марина. В 1995 году я поскандалил с Кургиняном, и он уволил меня из своего театра.
Тут в Москве появился С.А. Ривкин, живший к тому времени в городе Бостоне, штат Массачусетс, и сманил меня и ту самую Лену-«Шурочку» лететь к нему в США и делать спектакль «Двое на качелях» Гибсона. Так в январе 1996 года мы с Леной оказались чёрте где неизвестно за каким чёртом.
Димка думал, что я из Бостона не вернусь, и дал мне 100 долларов на прощание. Но в конце января я вернулся (американцы не любят непрошенных гостей на своём континенте) и занялся поиском новой квартиры и хоть какой-нибудь работы. Скоро я уехал из трёхкомнатной квартиры в Люблине в трёхкомнатную коммуналку на Полежаевской. Мне казалось, что постепенно всё наладится. Но бывший актёр, тем более неудачник-писатель и киносценарист, в России конца 1990-х был никому не нужен. Я переживал сюжет пелевинского романа «Generation P» на собственной шкуре. Димка с Олей пригласили меня преподавать русский язык их подростку-сыну за плату. Эта была помощь! Потом я устроился преподавателем актёрского мастерства в частную студию фотомоделей «Пигмалион». Ещё поработал сценаристом с бывшей женой кинооператора Сергея Козлова (между прочим, сыном того самого «Козёл на саксе», известного джазмена Алексея Козлова). Мирослава Кеттунен хотела сделать рекламный туристический фильм о Мальте, и я ей помогал за скромную плату.
-   Ты с ней спишь? – однажды спросил меня Козлов, зная мою тягу к слабому полу.
- Нет, - ответил я. И чтобы зауважать самого себя, добавил. – На работе я никогда ни с кем не сплю.
- Правильно, - оценил мой «подвиг» Димка. Хотя сам был свидетелем обратного, когда я служил в театре «На досках». Но у друзей всегда есть и будут странные секреты, которые никому кроме них знать необязательно.
В бытность в Бостоне я созванивался с Гешей и даже хотел махнуть к нему в Сиэтл. Но Катков меня отговорил:
- Во-первых, сюда долго лететь через всю Америку, и, во-вторых, очень дорого. Сделай себе на дорогу бутерброд с туной (то есть с тунцом) и возвращайся в Москву. Там увидимся.
Я его послушался. Тем более, что денег на полёт к нему в гости у меня действительно не было.
Летом 1996 года раздался звонок по городскому телефону и весёлый Гешин голос сказал:
- Я ненадолго в Москве. Увидимся?
- Завтра еду к Димке на дачу в Виноградово, - я, честно сказать, обалдел и понёс ахинею. – Приезжай туда. Наговоримся!
- Я никогда там не был. Объясни дорогу. Я на машине.
- Рязанское шоссе, станция «Виноградово», там переезд через железную дорогу и на другой стороне, совсем рядом, Димкина дача. Улица Новая, дом 10.
- Всё, пока. Найду. Козлову привет!
И вечером на следующий день он действительно туда приехал. Я жёг мусор во дворе и вдруг увидел за забором синюю крышу подъехавшей легковушки. Из салона вылез Геша и сказал:
- Забрались чёрте куда. Два часа искал дорогу. Где Козлов?
- В доме.
- Маленькая избушка. Но мне хватит. Пошли к нему. Поболтаем.
Болтали мы всю ночь. В Виноградове была и Димкина мама Александра Сергеевна, то есть болтали мы вчетвером. Бокалы вином не играли, но был хороший дружеский междусобойчик. Катков о своей американской жизни не проронил ни слова. Больше расспрашивал, посмеивался над Димкой и немного надо мной. Потом Александра Сергеевна ушла отдыхать, а мы с Гешей на его машине поехали в деревню за водкой.
- Хочу выпить русской водки, - требовал Катков. – У вас ночью торгуют?
- У нас давно капитализм. Дикий, но круглосуточный.
- Тогда поехали. Купим и выпьем за встречу по-настоящему.
Водку мы купили в ночном ларьке поганую, тульского розлива. Но Катков её хвалил. Чувствовалось, что ему здесь хорошо. Он был рад нашей встрече, чудил, как всегда, но не очень, как-то скромно и даже на себя не похоже.
Мне казалось, что он от чего-то устал и по большому счёту не в своей тарелке.
А может быть, я просто от него давно отвык и чего-то про старого друга сам себе выдумывал.
Утром Катков отвёз всех нас в Орехово-Борисово, а сам вновь исчез в своей Америке. Центрифуга крутилась, и мы, трое друзей, были врозь опять неизвестно на какой срок. Впрочем, это было неважно. Мы знали, что мы есть, и нам этого было достаточно. 
А той дурацкой центрифуге каждый из нас показал язык.
4
Накануне миллениума центробежность центрифуги сменилась центростремительностью. Наша дружная компания испытала необходимый восстановительный апгрейд.
На календаре 23 декабря 2023 года. Мы втроём сидим за столом, отмечая мой день рождения. С нами моя жена, фактическая хозяйка этого дома Ива. Жёны Димки Козлова и Геши Каткова приехать сюда не смогли. Мы непринуждённо болтаем. Каждому из нас, кроме Ивы, уже за шестьдесят. Теперь мы видимся редко. Мы привязаны каждый к своей точке обитания, к своим семьям и к своей работе.
Сейчас я изложу скорописью почти четвертьвековую дистанцию, приведшую всех нас к данному рубежу, подведу итог и поставлю точку. Но буду рассказывать о каждом из нас отдельно и с определённым пиететом.
Итак.
Дмитрий Геннадьевич
К началу 2000-х годов Дима Козлов стал настоящим «белым воротничком». Это понятие вмещает в себя то, что называется теперь удачей. Пусть он будет на этих страницах именоваться коротко и уважительно Д. Г. Мой друг хорошо работал мозгами, занимался прикладной наукой и стал известной персоной (то есть высокооплачиваемым спецом с именем) в научном мире не только у нас в стране, но и за рубежом. Он публиковал авторские статьи в нашей и зарубежной научной периодике, ездил в командировки по Америке, Европе и даже Индии, овладел английским языком и в целом добился того, о чём мечтал, соединив свой потенциал с профессиональным успехом. Теперь он не только кандидат технических наук и PhD по международной классификации, но и ведущий системный инженер в своей компании.
Пятнадцать лет назад Д. Г. приглашали работать в США в Кремниевую долину, но от предложения отказался.
- Скучно в этой деревне посреди пустыни, - сказал мне Д. Г., ничуть не фанфароня. – Здесь интереснее. Тут мой дом и родные, а там всё чужое и мне не нужное.
Его жена ныне - домашняя хозяйка, побывала как туристка в Праге, Риме, Афинах, на Мальте. «Деньги есть, - говорил Д. Г. – Пусть Оля отдохнёт по-настоящему. Она любит путешествовать». Сын Алексей закончил институт, защитился и стал коллегой отца в той же фирме.
Тогда же Д. Г. выстроил дом рядом со своим участком в Виноградове. Мы с Гешей побывали там десять лет назад. Каткову загородное обиталище нашего друга показалось тесноватым, мне же - вполне приемлемым.
А Александра Сергеевна, застав нас за столом в кухне особняка, сказала:
- Ну вот, их троица по-прежнему вместе.
Через несколько лет Алексей Борискин выстроил рядом с виноградовским домом отца свой большой дом для своей большой семьи: жены, двух сынишек и дочери. Теперь, отмечая праздники, там тусуется целый семейный клан, человек пятнадцать, не меньше.
- Виноградово надо переименовать в Козловку, - пошутил я.
Но Д. Г. ограничился «козловкой», настоянной по его рецепту на водке и сливе. Сейчас бутылка с «козловкой» у нас на столе, Ива тянет из рюмки красный сладкий напиток.
Все эти годы Д. Г. размеренно трудился и рос как профессионально, так и семейно. Меня это не удивляло. Было в Д. Г. идеальное сочетание личного и делового. 
Происходил рост нужных клеточек в рождённом моим другом животворном организме.
Теперь у него семейная недвижимость в европейской стране и хорошая квартира в Москве, всё в том же Орехово-Борисове. На вопрос: «Как дела?» - он откровенно отвечает: «Отлично!» - и думаю, что не врёт.   
К сожалению, весной 2020 года пандемия крепко зацепила моего друга. В его семье были трагические события, след которых уже не сотрётся.
Тяжело заболев, через две недели ушла из жизни его мама, Александра Сергеевна. Больше года провела в клинике его жена Оля. Д. Г. молчал и ни на что не жаловался. Просто делал всё, что мог, для помощи и спасения родных. Мне помочь другу было нечем. Это было больше, чем нелепо, но оправдываться перед собой всегда можно чем угодно.
Однако, есть совесть. Чёрт с ней с совестью государственной. О ней люди даже не заикаются.  Наша жизнь стала похожа на толкотню пассажиров многопалубного лайнера. Наверху пляшут и поедают в ресторанах икру и омаров, а в трюмах терпят трудности пути и выживают. Совесть тут тоже разнопалубная.
Когда Д. Г. рассказывал мне о своих бедах в 2020-2022 годах, я, слушая друга, выражал возможное сочувствие и размышлял о том, как жесток маятник жизни, равнодушно раскачивающийся между высшими точками успеха и нижайшими точками потерь и как бы стагнаций. На деле о беде и маятнике между нами не было ни слова. Д. Г. повторял своё «отлично!» или жаловался на дожди и снегопады в Виноградове, делился своими успехами на фирме и учебными успехами внуков и внучки. И только иногда в его голосе возникала трещинка. Но она как бы самого его настораживала и потому тут же исчезала. 
Многопалубный лайнер, перегруженный разными людьми, становился «Титаником». Впереди была встреча с айсбергом. Д. Г. тем не менее ждал, что айсберг проплывёт мимо и ничего жуткого не будет.
Он всегда был искренен и в заблуждениях, и в глубоких чувствах. 
Когда Оля после годичного пребывания в клинике вернулась домой, Д. Г. свою жизнь подчинил спасению жены. И это было его мужской и человеческой искренностью, без заблуждений, на самом верхнем пределе чувства.   
Мы регулярно перезванивались, но разговоров о подробностях он не допускал. Д. Г. и прежде не любил моих рассуждений с надуманной философической морщиной на лбу. Неважно о чём: о спорте, политике, женщинах, искусстве. «Я этого не люблю», – Д. Г. сразу же закрывал дискуссию одной простой фразой. Я не смел переспрашивать: а что ты любишь кроме профессии и своего дома? Скорее всего, с его точки зрения это было моё непонимание, как на самом деле устроена жизнь, на чём заквашены её разномасштабность и её шкала ценностей. То есть он признавал мой выход на ринг попыткой соревноваться не в той весовой категории и не с теми бойцами.
Тут я часто вспоминал слова театрального режиссёра-мудреца Петра Наумовича Фоменко: «Восприятие важнее выражения». Скорее всего, именно этот принцип Д. Г. возводил в смысловую аксиому.
Итак, я был увлечён поисками жемчужных зёрен в куче сами понимаете чего, а ему это давно уже надоело. В его багаже были зёрна, которые он называл так, как хотел он, а не другие.
Когда нашу страну сотряс февраль 2022 года, Д. Г. не кинулся искать аварийную шлюпку, а терпеливо ждал кончины либо корабля, либо айсберга. В пучине исчез айсберг, а «Титаник» выстоял. Но требовал ума от уцелевшей команды. Санкции выбросили компанию Д. Г. за борт как имевшую европейское юрлицо. Д. Г. терпеливо ждал.
- Димка, а что, если это финита ля комедия? – спрашивал я друга, видя, сколько вокруг утопающих.
- Нашим сотрудникам выдали «парашют» в виде четырёхмесячной зарплаты. Пока работаю удалённо в своём доме в Виноградове.
- И что?
- Привык. Удобно. Можно в паузе заняться огородом, выкурить трубку на свежем воздухе, подготовить баньку внукам и гостям. Даже страшно подумать, что надо будет вернуться в офис. А вообще, дождусь пенсии – и буду жить в Виноградове вроде как стареющий и счастливый помещик!
Д. Г. оказался прав. Их компания переоформила юрлицо и теперь она - российская фирма, создающая беспилотные агрегаты для отечественного сельского хозяйства.
Мне любопытно, и я повторяю:    
- И что?
- Работаю, Серёжа. У меня всё как раньше. Коллектив тот же на 90%, те же зарплаты на 100%, ну и вся корпоративная социальная база. Только ездить на метро в офис пять раз в неделю отвык. Но в выходные я только в Виноградове, отдыхаю с удовольствием. Так что всё отлично!
Мы созваниваемся обычно по субботам. Звонит Д. Г. со своего смартфона, экономя мои деньги. Вацапы и скайпы он не использует. Вообще к компьютеру дома не прикасается. Говорит, что на работе надоедает. И я его понимаю. Д. Г. – состоявшийся мужчина, который однажды выбрал то, что теперь позволяет ему выбирать всё по его желанию. Я считаю, что это важно. У самого меня так не получается. Не та у меня весовая категория.
Георгий Владимирович
Геша Катков, ныне владелец холдинга из нескольких фирм, будет на следующих страницах Г. В. Каков он теперь? У него красивая борода с проседью и усы с топовыми закрученными вверх кончиками. Он почти не изменился, стал только менее откровенен, реже шутит и не очень доступен для общения. Дела, дела, дела.
О нём я знаю так мало, что могу описывать происходившее почти как художественный вымысел. А вы так к следующим страницам и отнеситесь. Врать я, конечно, не буду, и из уважения к Г. В. скрупулёзно, почти бесстрастно, изложу то, что сохранил в памяти.
В начале 2000-х он навсегда вернулся из США в Россию. Теперь у него два гражданства. Он этим не козыряет, но иногда с улыбкой говорит, что может избирать сразу двух президентов.
Что произошло в Сиэтле?
Сначала умер его отец Владимир Владимирович, потом Г. В. продал дом и переехал в городскую квартиру.
- Иметь свой дом в Штатах - это очень дорого. Стоимость содержания высокая и налоги бешеные. Потом пылесосить его сил не хватает. Столько комнат на двух этажах, что я забываю, в какой убрал, а в какой нет.
Ещё через несколько лет распался их брак с Кочаровской, и Г. В., по его же рассказам, отправился в годичное кругосветное путешествие, чтобы избавиться от депрессии. Я видел показанную им пачку фоток с какими-то яхтами, пляжами, барышнями с фигурами Мерлин Монро и с удочками в руках, выгнувшимися под огромными рыбинами, пойманными в разных экзотических морях-океанах. То есть он не врал о путешествии, а боролся с депрессией на широкую ногу, по-катковски.
Вернувшись на родину, он с головой ушёл в бизнес.
- Там работать тяжело, - комментировал свой выбор Г. В. – А здесь деньги лежат на улице под ногами. Грех их не поднять.
Помню, что деньги у него были всегда и, кажется, немалые. Стремление мейк мани себя оправдало. Он приобрёл квартиру в районе Преображенки, открыл офис на Таганке и сменил подержанный «жигуль» на чёрный трёхдверный «мерс», который Д. Г. иронично называл пацанским. Самого же Г. В. он именовал миллионером средней руки, пользуясь гоголевской фразой о господине средней руки из поэмы «Мёртвые души».
Вообще же они были друг другом довольны. Помню их спор о том, какое вино какого урожая в каком парижском ресторане следует брать. Это было красиво. Мне оставалось молчать в тряпочку. Я лишь запомнил, что вино называлось шабли, относилось к 1970 году и стоило несколько сотен евро за бутылку.
Сам я евро никогда не видел. Д. Г. как-то показал мне эти пастельных тонов банкноты, а Г. В. подарил мне редкую купюру в два американских доллара на память. То есть мы дружили, но каждый уже на свою «среднюю» руку.
Приблизительно в 2008-09 году Г. В. неожиданно женился на барышне моложе его на 15 лет.
- Это Надя Васнецова, - представил он нам свою избранницу с модно уложенными каштановыми волосами и крепкими бёдрами. – Моя кармическая подруга. Регулярно тренируется в фитнес-зале. Заботится о своём женском здоровье и будет рожать мне двойню.
Надя улыбнулась и шлёпнула его ниже спины.
«Кажется, дело у них пойдёт на лад, - подумал тогда я. – Геша наконец нашёл себе ту самую, которая его любит, своей любовью ему не мешая».
Полтос Г. В. мы отмечали уже в его новой огромной квартире на юго-западе Москвы. Сидели за солидным круглым столом с белой фарфоровой посудой, ели уникальную печёную рыбу и красную икру разных осетровых. Г. В. любил хорошую дорогую кухню и общую компанейскую радость.
На меня произвело впечатление периодическое появление в гостиной молодой прислуги и панорамный вид с высоты десятого этажа сквозь стеклянную стену заснеженного двора внизу.
- Там у нас зоопарк с павлинами и лисицами, - заметил Г. В. – Местным детям нравится.
Ему всё это тоже нравилось. Г. В. воплощал образ пятидесятилетнего мужчины, добившегося счастья. Натурально, как писал классик. Г. В. и Д. Г. весело переговаривались, я их слушал и больше молчал. Иногда вставал из-за стола и бродил по комнатам, словно по залам элитной галереи. Где-то здесь должна была быть Мона Лиза! То есть её не могло не быть, как хлеба в булочной или пара в бане.
Тем не менее Г. В. всегда хотел чего-то большего. В этом существо его натуры. Он должен был постоянно двигаться, чтобы условный велосипед не падал. Любая пауза (по-моему) заражала Г. В. каким-то дурным предчувствием. Он смеялся и бодро улыбался, но его улыбка жила как будто отдельно, словно у Чеширского Кота.               
Вскоре Г. В. затеял десятилетнее строительство загородного дома немыслимых масштабов и ротшильдовских финансовых вложений. Когда он показал мне эскизы проекта в карандаше на бумаге, я, увидев широкие раскрылья непомерной крыши, опиравшейся на застеклённые стены фасада, сострил:
- Ты строишь аэропорт? А где ангары для боингов?
- Ты не понял. Это шикарное подмосковное шале в два этажа. Гаражи и подъездные дорожки будут потом. Сейчас нужно ещё десять миллионов, чтобы это закончить. Я хочу, чтобы тут было место для отдыха всей моей семьи в выходные.
- Хотеть не вредно.
- Обязательно будет. Ты меня знаешь.
Я Г. В. знал и ждал, чем это закончится. Кончилось всё (вернее, реализовалось на некотором этапе), офигическим домом из кирпича и бруса в элитном посёлке «Берендеево царство» под Серпуховом. Вокруг зеленел участок с высокими соснами и играющим мелкой волной огородом. Г. В. сидел в гостиной у компа и показывал мне изображение своего шале на экране. Потом он взял смартфон в руку и обошёл с ним всё владение. Я смотрел почти туристический фильм с комментариями.
- Тут на завалинке у стены дома я люблю отдыхать. Тут терраса со столами и креслами для гостей. Тут будет баня. А это автоматические небольшие фонтаны для полива газона, то есть как на футбольном поле. Смотрит за всем мой помощник Рустем, вон там его машина.
- А где ворота и забор?
- У меня этого нет. Ворота у нас одни на весь посёлок с охраной. Оград тут строить не принято. Из леса ко мне на участок заходят олени.  А белки съели всю клубнику. Васнецова очень переживала. Сажала и поливала урожай три недели, но нам с ней ни ягодки не досталось.   
- Ещё посадите.
- Рустем посадит. Мы с Васнецовой приезжаем сюда на выходные, чтобы отдохнуть.
- А дети?
- Алисе и Лу’ке тут неинтересно. Мы для них уже старпёры. Всему своё время.
Его дочери и сыну соответственно четырнадцать и шестнадцать лет. Г. В. относится к ним приятельски. Думаю, что он считает их самостоятельными с того дня, как они сели на горшок. Это понятно. Он и сам с детства, насколько его помню, был автономен. Семейного в их семье было мало. Или я этого не замечал. Г. В. к семье не подпускал, а я и не настаивал. Чужая душа потёмки. Или я сам стал старпёром и в современных семейных трендах давно не шарю!
- А Козлики к тебе в твою Берендеевку приезжали?
- Не хотят. Я их приглашал, а они говорят – далеко. Подвези нас на машине, мы и приедем. А на электричке и автобусе им не нравится. Зазнались… Ну, ладно. Пойду ужинать. Всё, пока.
Да, Г. В. как и все пережил пандемию 2020 и февраль 2022, но он – предприниматель, и это был особый сорт переживания. Первое выразилось двумя фразами. «Болел тяжелее всех в семье, но выкарабкался» и «Сказали всем платить стопроцентные оклады, только не сказали, откуда брать деньги». А второе заставило его сменить чеширскую улыбку на железную маску. 
Я выхожу из скайпа. Странная у нас жизнь. Чем она несмотря ни на что устроеннее, тем мы друг от друга дальше. Видимо, годы увеличивают не столько возраст, сколько километраж. Да и вообще, любить на расстоянии легче.
Г. В. об этом знал всегда, но от знания своего никогда не расстраивался.
Сергей Владимирович    
Теперь обо мне, скромном труженике РС-пера С. В.
Летом 1999 года не забывшая меня Оля Трубецкая предложила мне поработать культурником в детском лагере у её знакомой, бывшей школьной учительницы Наташи (фамилии не помню). Я согласился. Эта работа стала мне помощью, потому что из той работы через год сложилось хорошее дело, которого я, оказывается, так долго и хотел. Осенью 2000 года в школе, где преподавала Оля, я собрал театральную детскую студию «Наш театр». За четыре года мы создали и сыграли по несколько раз четыре полноценных спектакля у себя на Красносельской, в ТЮМе, ГМИИ им. Пушкина и в Учебном театре ГИТИСа в Гнездниковском переулке. Зрителей у нас на спектаклях было немного, но они серьёзно приняли детей, а позже подростков, работавших пьесы и прозу Л. Кэррола, М. Твена, Ж. Санд, Дж. Д. Сэлинджера, И. Тургенева и К. Гоцци.
Несколько студийцев потом снимались на телевидении и поступили в театральные вузы. Кто-то перенёс любовь к театральной культуре из детства во взрослую жизнь.
Получилось, что пять лет я занимался тем, что люблю и к чему призван. Развития и продолжения это дело не получило только из-за случайности.
Весной того же 1999 года, то есть ещё до летнего лагеря, врачи установили, что я болен MS, то есть рассеянным склерозом. Излечить MS, к сожалению, нельзя. Эта болезнь, грозящая инвалидностью, навсегда. Можно попробовать не сломаться и продолжать жить, приняв случившееся как самый обычный, хоть и неприятный сюрприз.
Так я и сделал. Я вступил в брак с той самой Олей Трубецкой и параллельно с руководством театральной студией стал корреспондентом московской окружной газеты «Октябрьское Поле и весь Северо-Запад».          
Брак был ошибкой, газета и театр – спасением.  Моя жизнь разделилась надвое. Свет и мрак поселились рядом, словно я жил с полузакрытыми глазами.
Правда, мне удалось издать книгу о том, как я переживал эту ситуацию. Книгу многие читали, среди них, например, Д. Г. Он вообще книгочей и неплохо в литературе разбирается. Г. В., по-моему, к книжке не прикасался, да и вряд ли знал о её существовании. Но это неважно. Главным было то, что я после развода с Трубецкой перебрался в квартиру моих родителей в Люблине и там занялся другим настоящим делом: я писал и печатался.
Приезжали сюда на мой день рождения Д. Г. и Г. В. Ноги у меня работали всё хуже, и я двигался по квартире, опираясь на ходунки. Первый сказал: «Серёга, я бы не смог жить так, как ты!», ну а Г. В. привёз к моему праздничному столу суперское вино и хамон: «Серёга, ты просил фуа-гра, но его не было, и я взял испанских копчёностей!»
О личной жизни Г. В. ничего не говорил, тем самым как бы предлагая мне держать любой удар так же, как и он сам его держит.   
Кроме того, друзья вскладчину подарили мне 100 тысяч рублей на лечение. Они меня не бросили и были рядом. А я радовался, что по-прежнему в праздник сижу с ними за одним столом. Они опять подтрунивали друг над другом, я опять был чуть-чуть третьим лишним, но во всём этом была не пустота, а именно таким образом сложившаяся между нами дружеская мужская неразрывность. И я понимал: что бы ни было потом, наша тройка покажет мастерство в игре на любой площадке с любым соперником.
В середине 2016 года я встретил ни на кого не похожую женщину и стал счастлив. Настоящая любовь неповторима. Два первых мои брака, основные на ненастоящей любви, оказались первыми ступенями межпланетного корабля, сгоревшими на взлёте. Почти три года наша счастливая семейная пара готовила новый взлёт с Алексеевского космодрома.  Подробно об этом уникальном полёте вы читали в заключительных главах части «Жёны» лежащей перед вами книги. Если не помните подробностей, советую вам не лениться и прочитать эти главы ещё раз.
В Саморядове я написал и издал вторую книгу, и вот пишу третью. Кстати, Д. Г. подарил мне деньги на её издание.
- Димка, ты что? Сошёл с ума? А если я её не напишу?
- Напишешь! А если нет, купишь на них что-нибудь нужное для вашего саморядовского дома.
То и другое можно назвать аверсом и реверсом того, что здесь выражено двумя буквами С. В. Мой друг именно это отметил своим подарком. 
Сейчас идёт пятый год моей жизни с Ириной Вечтомовой (моей Ивой) в частном доме в подмосковной деревне Саморядово. Это недалеко от Москвы, всего 25 километров по Дмитровскому шоссе. Все эти годы Д. Г. и Г. В. нас редко, но навещали. Приговорки при этом звучали самые тривиальные: далеко ехать, некогда да и незачем, что мы ещё за эти пятьдесят лет друг другу не сказали?
На самом деле, не это было главным. Просто сейчас нами командуют годы, ставшие расстоянием. В чём-то Д. Г., Г. В. и С. В., несмотря на время и нарративный метраж, прежние. У них одна родина, одна предыстория, один язык и похожие радости и болячки.  Мы различны не в общем, а в накопленных частностях. У всех у нас любимые женщины, которые любимы нами по-разному. У нас любимые дети и внуки, разные по характерам и видению будущего.  У нас пережитая пандемия 2020 года и всё ещё не до-пережитый февраль года 2022, тянущийся до сих пор. У нас родители, которые по-разному старятся, а многие из них уже ушли по-разному из жизни. Нет папы и мамы Д. Г., нет отца С. В., год назад в гостях у нас Г. В. вдруг сухо и грустно сказал: «У меня умерла мама». Километраж, разделяющий нашу тройку, растягивается, а судьбы сближаются теснее. Как бы становясь не то чтобы едиными, но очень даже неразлучными.
Вечером после деньрожденьческих посиделок Д. Г. уехал домой в Москву, а Г. В. остался у нас ночевать. Утром 24-го декабря в воскресенье уехал и он, причём даже со мной не простившись.
«Значит, нам прощаться не время, - так я объяснил поступок друга лично себе. – Намёк понял. Лет ит би и ком тугеза».
И в завершение данной части моей исповеди хочу процитировать слова поэта-концептуалиста, которого называли московским домовым за доброту и весёлую мудрость:
«Жизнь коротка, друзья. Потерпите немножко. Не позорьтесь, не надо портить себе некролог. Подвигов от вас никто не требует. Но выбор всегда есть». 
Неплохо сказано, верно? И относится, между прочим, ко всем друзьям мужского пола. 
Мама
1
Эту часть я посвящу своей маме. Всего рассказать невозможно, потому что каждая фраза вызывает к жизни тысячи других фраз и рассказ становится бессмысленным из-за бесконечности. Но раз есть начало, должен быть и итог. Не в смысле завершения, а как необходимой части целого.   
Моя мама, Валентина Филипповна, родилась в Москве в 1937 году, ранней весной, в апреле. Её отец, Филипп Иванович Гуськов, прибыл в Москву из воронежской деревня Чесменка с лошадьми орловской породы для московского ипподрома. Анна Ивановна Сорокина, её будущая мать, там с ним и познакомилась. Сама же Анна Ивановна, уроженка села под Моршанском, оказалась в столице благодаря своей родной тёте. В 20-х годах родители Ани, зажиточные крестьяне, были репрессированы как кулаки и сосланы в Сибирь. Девочку же от чекистской расправы спрятали деревенские соседи.
В середине 1930-х годов Филипп и Аня вступили в брак. Но радость новобрачных была недолгой. В то время человеческая жизнь вообще стоила очень мало. Мужская тем более. Начиналась Великая Отечественная война. Мужчины шли или на фронт, или на почти смертоубийственную многочасовую тяжёлую работу без выходных на заводах, фабриках, в больницах. Многие не выживали в таких условиях. Филипп Иванович умер от воспаления лёгких в 1942 году, простудившись в ледяной воде во время эвакуации ЛЛМЗ из люблинских цехов в Западную Сибирь. Чуть раньше от голода умерла только что родившаяся младшая сестрёнка моей мамы Тамара.
Но Анна Ивановна с дочерью Валей оказались крепкими женщинами. Военное время они пережили, несмотря ни на что.
Окончив десятилетку в 1954 году, моя мама вернулась в школу уже старшей пионервожатой, и за хорошую работу была направлена ЦК ВЛКСМ на полтора года вожатой в Артек. Тогда перед ней открывалась карьера комсомольского функционера.
Но она, закончив педагогический институт, в 1958 году ушла работать педагогом начальных классов в среднюю школу №393 в том самом Люблине, которое к тому времени, сменив подмосковный статус, стало районом Москвы.
Через год она вышла замуж за соседского парня Володю Бурлаченко и в 1960 году родила меня в роддоме района Перерва, когда молодая семья проживала в комнате двухэтажного «стандартного» дома (так тогда назывались эти заводские постройки) на улице Ударников. 
Ту комнатку и маму в ней я помню, наверное, лет с полутора. Я сидел в детской кроватке с белой верёвочной сеткой, безопасно заменяющей боковые стенки, и разглядывал наше казавшееся мне огромным помещение. На самом деле в нём было всего 12 квадратных метров, одно окно, одна дверь и одна небольшая печурка. Помню, как мама зимой топила печурку, вечерами готовилась к урокам за столом с лампой и почему-то училась игре на скрипке.  Папа с утра куда-то уходил и появлялся только к вечеру. Мама мне объясняла, что он работает и нам его не хватает. «Так надо, - повторяла она, видя мои удивлённые глазки. – Мы все работаем, потому что так принято».
Ещё было принято каждое утро водить меня в ясли и в детский сад, хотя мне в нашей комнатке было лучше. Особенно, когда красным пылала печь и мама музицировала.   Мне это нравилось и я слушал непонятные скрипичные звуки очень внимательно. 
Помню, что мама была постоянно чем-нибудь занята, и я всегда был центром её забот. Хотя чересчур большого внимания к себе не требовал. Мама рассказывала, что летом меня можно было высадить на одеяльце в палисаднике, и я там часами сидел с кубиками и игрушками. Уползать куда-нибудь мне в голову не приходило. Соседки восхищались моим послушанием и ранней сообразительностью. Сказали, сидеть – вот он и сидит! Какая умница! У меня с рождения была большая голова, поэтому во доре говорили, что малыш станет профессором или академиком.
Что считала мама, не знаю, так как я был не только мало подвижен, но и мало разговорчив и любопытен. То есть я ни к кому со своими нюнями не приставал, а пытался всё постичь сам. Голова-то была ого-го какая! Видимо, я ею и работал, сидя на одеяльце.
Грудничком я тяжело заболел, и мама спасла меня, достав через родителей из класса пенициллин. Кстати, из-за его отсутствия в войну и скончался её папа Филипп Иванович. Со мной всё обошлось. Помог и папа, перелив мне свою кровь. Так что я хоть и был мальчиком послевоенного поколения, слабеньким себя никогда не чувствовал. Думаю, влияла и родительская стойкость. Они ведь пережили столько ужасов войны, но не сломались. Вот их выдержка, особенно мамина, меня и укрепляла.
Что ещё мне помнится из начала 1960-х годов, так это неподдельная всеобщая семейственность. Дешёвеньких и грязненьких коммунальных ссор не было, а были помощь, взаимовыручка, терпеливость и искренность. Наверное, поэтому мне помнится мамина заботливость как естественная часть заботливости всех вокруг. Я как дитя был уверен, что рядом всегда будет кто-нибудь из взрослых, который выручит, поможет, откликнется, даже если это малознакомые дяди и тёти, мальчишки и девчонки.
Помню, как мой друг Геша Катков сказал: «В детстве мы были абсолютно счастливы». Или слова Тонино Гуэрра: «Мы уже побывали в раю, в детстве». Да, и я был счастлив, и я побывал в раю, где самым лучшим человеком была моя мама.
Однажды в садике на прогулке мы с приятелем зачем-то полезли на старый дощатый забор, обвалили его и жутко занозили себе руки, животы и ноги. Дома мама со слезами на глазах целый час доставала занозы у меня из-под кожи, я терпел и выл, а потом несколько дней ходил в пятнах зелёнки. Помню, что мы переехали из «стандартного» дома в большую комнату в коммуналке на Краснодарской улице, и мама заботливо белила стены и украшала их вензелями через трафарет. Она любила чистоту, порядок и красоту в доме. У нас всегда были чистые полы, горевшие солнцем окна и белый, как молодой снег, потолок. И ещё цветы в горшках на подоконнике и в специальных, сделанных папиными руками, ящиках на балконе. Мама обожала анютины глазки и астры. Я помню эти тёмно-синие с жёлтыми глазками и красные твердоголовые цветы.
Я постоянно думал, чем порадовать маму, какой сочинить ей подарок. Сначала я хотел достать ей большой круглый торт с шоколадными фигурками прохожих на улице и играющими во дворе детьми, весь в белом пышном креме как будто в снегу, но не мог выдумать, как сделать сыплющийся снег вниз на торт из крышки. Помню, что эта идея много ночей подряд бухла в моей голове и не находила решения.
Ещё была мысль подарить маме туфельки на высоком каблуке, но здесь я также не знал, где купить именно такие, как в моём воображении, ну и, видимо, откуда взять на них деньги.
Но думать о торте и туфлях, которыми я могу порадовать маму, было мучительно-приятно!
Помню, как я то и дело болел, а мама, жалея меня, укачивала, кормила и поила, пичкала таблетками и ставила мне на спину горчичники.
Доктора советовали родителям летом вывозить меня к Чёрному морю, для солнечных ванн, купания в тёплой солёной воде и общего поддержания моего здоровья. Мы два раза были в Анапе. Помню мягкий жёлтый песок, себя голышом и весёлых папу и маму. В море было мелко, много медуз, иногда дельфины на горизонте и вкусная горячая кукуруза с солью. Из-за заборов свешивались на улицу зелёные ветки с золотыми абрикосами, и мама по дороге на пляж набирали их целую панаму. 
И это было так здорово. Папа был самый умный и смелый, а мама самая добрая и красивая. И я тоже вполне сообразительный, ловкий и весьма даже московский и мальчуковый. 
Из этих черноморских путешествий в памяти у меня сохранились несколько эпизодов и смешных, и неприятных.
Первый был связан с моим испугом переезда моря на пароме. Тогда мы ехали пассажирским поездом сначала в Крым, а уже оттуда через Керченский пролив в Анапу. Тогда в поезде, вставшем на платформу парома, я и испугался. Я забился на нижней полке под одеяло, и отказывался выходить из купе, чтобы посмотреть на переезд через пролив.  Дело было ночью, кругом горели десятки огней, бурлил водой корабельный винт, поезд мелко подрагивал, на палубе стояли сотни любопытных, легковые автомобили и автобусы, море натружено дышало, - и мне казалось, что мы вот-вот ухнемся в страшную чёрную пучину.
- Пойдём на палубу, - звал меня папа. – Посмотришь, как это красиво – паромная переправа.
Я пищал «нет», и кутался в одеяло.
- Оставь его, Володя, пусть себе сидит спокойно, - говорила мама. – Я с ним побуду, а ты иди погуляй.
Папа махнул рукой и больше ко мне не приставал. Переправу я так и запомнил только кусочком в окне, которое видел, когда вытаскивал голову наружу. Мама сидела рядом, поглаживала меня по спине и повторяла:
- Ну вот и всё. Дорога тут короткая. Скоро выйдем на берег и доберёмся до Анапы.  А папа нам про паром потом всё расскажет.
 Чуть позже, уже в Анапе, папа поймал в каком-то городском болотце черепашку и мы привезли её домой.
Из глупостей я помню, как чуть не стырил у соседа по двору наручные часы, которые он забыл на гвозде в деревянной будке сортира, и ещё свой отказ есть в столовой что-нибудь, кроме молочного рисового супа.
В целом же мальчик я был не хлопотный. Ну и знал всегда, что мама мне поможет и, если что, скажет папе: «Володя, оставь мальчика в покое. Займись чем-нибудь другим, а я пока с ним побуду».
Так я и жил в детском раю под опекой своей мамы.
Но кончилось всё это котёночно-щенячье беззаботное житьё тогда, когда мне стукнуло шесть лет. Меня, «декабриста», осенью 1967 года мама отвела в первый класс своей школы с расчётом, что после десятилетки у меня будет целый лишний год до армии и я спокойно, пусть не с первого раза, но успею поступить в какой-нибудь хороший институт.
То есть после детсадовского лета меня встретила всегда осенняя и порою зимняя суровая жизнь неоперившегося школяра.
В первый школьный день я пустил слезу в классе и даже, кажется, попросил маму, заглянувшую в наш класс, увести меня домой и больше никогда не приводить в этот жуткий дом с огромными небесно-пустыми окнами и  с неудобными деревянными столиками и жёстким стульчиками, притиснутыми к ним, словно для того, чтобы мучить меня и не дать мне ни разу свободно потянуться, осмотреться по сторонам или вообще закрыть глаза и чуточку вздремнуть. Главная тётя, классная руководительница Лидия Михайловна Шестакова, была чересчур весёлая и слишком приставучая. Мальчики и девочки вокруг похожи на неживых куколок и разряженных клоунов. Кажется, им всем тоже хотелось домой и чем быстрее, тем лучше.
И ещё всё время пахло чем-то неприятным, хлористым и одновременно кухонным.
На большой доске белым мелом были написаны какие-то глупые слова, и весёлая тётя Лидия Михайловна стирала их мокрой тряпкой и писала новые, и опять стирала, и опять писала. А мел стучал по доске, пачкал тёте руку, мелко крошился и сыпался ей на чёрную длинную юбку и на пол под её туфли.
Мама-спасительница увела меня из школы домой, и я два или три часа продрых там в своей кроватке, стараясь скорее позабыть, что сегодня со мной было.
Но, конечно, к школе я скоро привык. Я повзрослел, если можно так говорить о шестилетнем мальчике. Оказалось, что там не меньше кайфа, чем в садике. Мама следила, чтобы я делал всё так, чему её саму научили в пединституте. Она была талантливым педагогом, и я оказался хорошим материалом для совершенствования её таланта. За первые два года я стал круглым отличником. В учёбе мне стало нравиться всё. Особенно, получать хорошие оценки. Этим я увлечённо и занимался.
Было и кое-что забавное в моей жизни. Например, в школу я ездил вместе с мамой на 30-м автобусе и первые годы был как бы маминым хвостиком. Но я быстро взрослел и быстро обучался школьным наукам. С третьего класса я начал помогать маме проверять тетради её учеников с диктантами и заданиями по русскому языку. Красной ручкой я обводил ошибки и ставил оценки на своё усмотрение, а мама потом расписывалась. Работал я чётко. С четырёх лет я умел читать и был грамотным мальчиком. Ну а помощь маме по русскому языку ещё больше натренировала меня в правописании.   
Это было наше с мамой объединение в школьном деле, за которым следовало наше единение человеческое. В меня вселялся мамин дух, так я теперь думаю. В течение двух лет, пока я проверял тетради, мама была мне очень близка. Свет настольной лампы эту близость согревал и оживлял.
Жаль, что это был так недолго и мной воспринято по-детски и не вполне сознательно.
Было также событие, навсегда сохранившееся в моей памяти. Я заболел и во время болезни упросил маму пожарить мне кусочек мяса. Пожарив, она принесла мне его на небольшой тарелке. Болел я всегда тяжело, с высокой температурой и долго. Почему я захотел жареного мяса, не знаю. Наверное, надеялся хоть чем-нибудь отвлечься от изводящей ежедневной температурной муки. Помню, как мама усадила меня в постели, дала мне вилку, тарелку с мелко нарезанным мясом и хлеб. Но есть я ничего не смог. С трудом разжевав один кусочек, я поперхнулся и заплакал. От болезни, от бессилия, от показавшегося мне невкусным мяса, от безнадёжности – в общем, от всего.
И тут заплакала мама. Это было так неожиданно, что я перестал рыдать и замер в страхе. Мне показалось, что ей сейчас станет хуже, чем мне, и она может умереть. Я чувствовал, что мы оба страдаем, словно одно живое существо. Это единение, эта близость запомнились мне на всю жизнь.
Уверен, что потом какая-то глубокая память тот стол с тетрадками и тот наш плач запрятала в дальний тайник и хранила там как всегда живую каплю нашей фамильной крови.
А тогда мама сказала:
- Хорошо, Серёженька, не ешь это мясо. Скорее всего, я плохо его приготовила. Поправишься, я приготовлю его получше.
Честное слово, в ту минуту взрослая мама была похожа на тихую девочку, просившую у меня, взрослого и строгого, прощения.
Я часто вспоминаю это, когда сам чувствую, что опять чем-то провинился перед мамой, даже если сразу этого не понял. 
Во время школьных каникул мама всегда возила свой класс в театры на детские спектакли. Меня она, конечно же, брала с собой. Мне эти поездки очень нравились. Я с интересом болтал с ребятами и девочками, обсуждал увиденное или то, что предстояло увидеть. Я научился интересоваться жизнью других ребят и заинтересовывать их собой. В моём классе это вылилось в крепкую дружбу с двумя мальчиками Генкой и Андреем и с девочкой по имени Галя Хохлова. Возможно, то была первые ростки детской чувственности. На переменах я либо играл в резинки (то есть гонял школьные ластики по полу) с мальчишками, либо болтал о чём-нибудь с Галей. У неё были озорные и умные серые глаза и очень красивые кудряшки под бантиками. Мне нравились её улыбка и огоньки во взгляде. Позже она исчезла, всей семьёй они переехали в Химки-Ховрино, и я Галю больше никогда не видел. Но имя и фамилию запомнил, потому что и там, и в названии района была буква «х».
Мама против моих дружб не возражала. Может быть, ей нравилось то, что нравилось мне, а может быть, она по-женски и по-матерински мудро позволяла ребёнку быть ребёнком и наиграться в детские безделушки столько, сколько потребуется.
Она никогда не вмешивалась в те мои наивные дела и невмешательством как бы соучаствовала в них незаметно для меня, но достаточно для себя. Я был под её контролем и жил по-детски вольготно, раскованно и с удовольствием. 
 2
Три лета подряд я побывал в мире приключений. Рядом была мама и я связывал радость тех летних дней именно с ней.
Перед самой школой мы опять побывали в Анапе, но возвращались оттуда не на поезде, а теплоходом из Ростова-на-Дону. Туда из Анапы я ехал скорым поездом с папой, а мама одна другим поездом. Мы встретились на железнодорожном вокзале в условленное время, оттуда добрались до речного вокзала, где нас ждал двухпалубный туристический «Капитан Зайцев». До отплытия оставалось несколько часов, и мы провели их на пляже недалеко от порта.
Помню, что вода в реке Дон была очень тёплая и буро-жёлтого цвета.
- Здесь глинистое дно, - сказала мама. – Поэтому всё такое жёлтое. Не пугайся, Серёженька. Плавай сколько хочешь, только ныряй осторожнее.
Она знала, как я люблю нырнуть поглубже и плыть под водой как можно дольше. На поверхности воды было не так здорово, как в глубине. Там было дно в солнечных стеклянных пятнах, мелкие и неопасные крабики и даже однажды мелькнувший у меня под носом вилчатый рыбий хвост. Было чем полюбоваться!
А Дон оказался тёплой и большой мутной лужей.
Но я всё равно в нём плавал, потому что надо было «отдыхать» да ещё быть весёлым.
Потом целую неделю мы плыли до Москвы. В двухместной каюте мама спала на нижней полке, а я на верхней, откуда один раз скатился на спящего на полу на матрасе отца. Ещё были тёмные берега вечером, куда я светил электрическим фонарём, а мне кто-то мигал в ответ, красные огоньки бакенов, горячая железная палуба, залечившая мне бородавку на подошве, так как я шнырял по ней босиком, офигенные шлюзы и бинокль офицера речфлота, в который мне разрешили взглянуть. Стёкла окуляров окрашивали всё в странный марсианский цвет, но приближали объекты к самому носу.
Команда теплохода вечно была под мухой. Папа то и дело ругался с матросами и боцманом из-за неполадок в нашей каюте. Отваливались крючки, ручки, дверные петли, полочки, карнизы шторок. Папа требовал порядка. Боцман приходил с молотком и говорил: «Гвоздиком прихватим!» И вколачивал очередной гвоздь в стенку или в дверь каюты.
- У них весь теплоход на гвоздиках, - сокрушался папа. – Как они вообще до сих пор на нём плавают.
Ну а кончилось всё тем, что рано утром теплоход «Капитан Зайцев» сел на мель в двухстах метрах от Речного вокзала в Москве. Команда шустро смылась на берег, а нас буксиром доставили к причалу только к полудню. Папа опаздывал на работу и, бросив нас, стремглав понёсся в город, а мы с мамой с чемоданами и сумками как вьючные ишаки пару часов тащились на метро и автобусах до нашего Люблино.
Взрослые, конечно, сердились, а я считал всё это забавной игрой в летнее путешествие.
Два следующих лета мы с мамой и моей сестрёнкой-малышкой Наташей провели у маминого двоюродного брата Виктора Александровича Гуськова в селе Чесменка под Воронежем. Те два деревенских лета запомнились мне на всю жизнь. Городской мальчишка, я узнал, что такое мальчишеская вольница и каникулярное житьё-бытьё в русской южной деревне. С двумя новыми друзьями Митькой-большим и Митькой-маленьким (полненьким пареньком и худым) я купался целыми днями в речке Берёзовке, обдирал початки на кукурузных полях, возил сено на телеге и ездил верхом на кобыле Воронке, пас телят, удил рыбу и учился ездить на двухколёсном велике. Я балдел от яблок белый налив, вишен во всех садах, вечернего запаха только что политого огорода, мычанья быков, коров и телят, квохтанья кур, верениц уток и гусей, шлёпавших к реке. ночного неба с огромными звёздами и ночной космической тишины в деревне.    
Я сдружился с моими троюродными племянницами Томой и Ниной, которых называл тётей Томой (она только что окончила местную школу и казалась мне взрослой тёткой) и Нинкой (своей однолеткой). Ещё в меня влюбилась толстенькая и некрасивая Катя – десятилетняя сестра Мити-большого – и горько плакала, когда я уезжал домой в Москву.
Тогда вечером она пришла к нам во двор и долго что-то мне говорила о своём чувстве, хлюпая носом и краснея. И тогда я впервые понял, что нравлюсь девочкам и что быть любимым и здорово, и накладно, и почему-то страшно.
Мама же была рядом, всё мне разрешала совсем не так, как в городе, и только иногда напоминала:
- Осторожно, Серёжа. Не делай глупостей. Чтобы нам с папой не было потом за тебя стыдно.
В общем, мне следовало быть горожанином и сыном учительницы и инженера. И я охотно маму слушался. Мне и самому нравилось быть таким умнягой-пареньком на фоне деревенских простачков и простушек.               
А 1 сентября меня ждал сюрприз. Мама перевела меня в другую среднюю школу №338 в пяти минутах ходьбы от дома. К тому времени мы переехали из коммуналки на Краснодарской улице в двухкомнатную квартиру в доме на улице Ставропольской. Там был городской телефон, горячая вода не из газовой колонки и отдельная десятиметровая комната для меня и Наташи.
Я сразу привык к современному быту, только перемена школы меня обескуражила. Но мама действовала настолько уверенно, что я послушно молчал. Отец вообще в этом не участвовал.
Много лет спустя я узнал, почему мама проявила такую решительность. Но в то время я охотно поверил её словам о том, что, во-первых, новая школа удобнее, так как ближе к дому, во-вторых, там лучше педагоги, и, в-третьих, пора мне стать самостоятельнее и потому учиться не под маминым присмотром, а по собственному разумению. Мне в целом смена школы и потеря друзей не нравились, но маме я подчинился. Одиннадцатилетнему пареньку противоречить своей маме в голову прийти не могло. В общем, я послушно пошёл осенью в новую школу.
Было только одно, что меня смущало. За неделю до 1 сентября у меня на лице вдруг появилась обильная сыпь, мама прижгла прыщики зелёнкой, и я вошёл в класс весь в зелёных пятнышках.
Никто из ребят и девочек над пятнистым новичком в открытую не смеялся, но мне всё-таки было стыдно и первый учебный день я провёл словно в полусне.
У детей хорошая память. Уверен, что именно таким робким и пятнистым я у многих одноклассников в памяти и остался. Считают, что первое впечатление наиболее сильное. Оно запоминается надолго. Особенно, детям. В новом классе я не то чтобы не прижился, но всегда был инаковым, «пятнистым». Я и сам не любил насильно кому-то навязываться. Но здесь меня принимали как бы чуть сторонясь, как иностранца или чем-то заражённого соседа. Такая инаковость была препятствием для поддержки дружелюбия, потому дружбы песенной, мы хлеба горбушку - и ту пополам, здесь не случилось.
А я, признаюсь, о ней мечтал. Натура у меня романтичная. Я долго этого не понимал и внутри себя, особенно в голове, стройную картинку не выстраивал. То есть становился в некотором смысле дикарём. Вёл себя то идеально, то замкнуто, то сверхрадостно, то сверхпасмурно, то воспитанно, то безобразно. В зависимости от поведения зрителей за прутьями клетки.
Которую я сам же придумал и сам же себя в неё впихнул. 
Так продолжалось класса до 8-го. Но в 14 лет меня взорвала растущая в организме мужская физиология. Видимо, меня подвело незнание о ней, как и у большинства советских школьников, и молчание об этом родителей. Я много иронизировал над мальчиками, пристающими с глупостями к девочкам, пытаясь насмешкой их как бы унизить и столкнуть на ступеньку пониже, а девочек всё больше и больше пугался и, старясь им понравиться, выкаблучивал всякие глупости.
Отец этого не замечал. У него всегда был принцип бросить в воду - и пусть сам выплывает.
Мама же глаз с меня никогда не спускала. Я так и оставался маменьким сынком, которого выпустили на волю, но с условным строгим ошейником-шокером на шее. Бегать бегай, но если что не по мне, электрический разряд в холку - и на место!
Моя мама была советским педагогом с приоритетом любви к детям и к строгой пионерской дисциплине.   
Она любила кинофильмы «Доживём до понедельника» и «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещён». А мне почему-то въелись под кожу «Ко мне, Мухтар!» и «Республика ШКИД». Думаю, это были плоды нашего семейного взаимовоспитания.
Меня стало интересовать женское тело. Не в животном, жеребячьем смысле, а как что-то вожделенное, приятное и недостижимое.  Дома у нас была знаменитая Детская энциклопедия в 12-и томах. Естественно, что я стал рассматривать фотоиллюстрации греческих скульптур богинь и репродукции картин Рафаэля и Боттичелли. Я познавал запретное, на самом деле познавая себя. Почему о таком естественном росте организма мальчика-подростка меня не предупредила мама, не понимаю до сих пор. Возможно, тут сказалось ханжество советской педагогики и, может быть, что-то личное в характере мамы.
Чёрт подери, но мама даже в детстве редко меня обнимали и целовала!
То есть в смысле физиологии, даже самой простой и безопасной, родительской, меня берегли, как хрустальную вазочку. Естественно, что в 14 лет вожжа попала мне под хвост. Физиологические открытия я переживал тайком, наедине с собой, превращая естественное в табуированное.   
Я стал срисовывать женские нагие тела из энциклопедии. Поскольку я тяготел к сочинительству, у меня появились эротические рассказики, в которых действовали я и мои ставшие для меня дразнящей приманкой одноклассницы. Исписанные и изрисованные листы я прятал в своём выдвижном бельевом ящике в шкафу. Мне было невдомёк, что подросток обычно назначает тайное место у всех на самом виду. Не из коварства или издевательства, а только из-за возрастного помутнения ума. На этом я и попался. Однажды мама, перебирая мои майки и носки, нашла кипу бумажек с моим бредом.
Она закрылась со мной в комнате и, держа в руке эти художества, спросила жёстким и почти обиженным голосом:
- Что это, Серёжа?
Я стоял ни жив, ни мёртв.
- Зачем тебе вся эта (она на секунду задумалась) глупость?
- Да так, - выдавил я не своим голосом. – Ни для чего.
- Может быть, ты болен? И тебя надо показать врачу?
Я покачал головой: «нет».
- Хорошо. Я всё это выкину, а ты больше этим не занимайся. В нашей семье этого нельзя!
К сожалению, тот нелепый страх перед маминым наказанием за моё самое наивное взросление сохранился во мне на многие годы. Я сторонился девчонок до своего девятнадцатилетия, и внутри себя боялся своей тяги к противоположному полу, считая её чуть ли не чумным заболеванием. Мужское во мне встало с ног на голову. Маму я в этом не виню. Она росла в стране, где, как известно, секса не было. Свой странный опыт она передала мне. Выражалось это квази-воспитание в том, что будучи довольно красивым и привлекательным юношей, я трактовал интерес девчат к себе как издевательство и что-то запретное. У меня вырос комплекс на этом месте. Я не умел ни ухаживать за девчатами, ни заманивать их, ни кадриться с ними, ни целоваться.
В общем, я рос под семейным влиянием не как добрый мо’лодец, а как лупоглазое теляти.
Так продолжалось несколько лет в школе. Я как бы подрастал, но мозгами отставал от физического роста. В 14 лет у меня вдруг возникли страшные головные боли. Взволнованная мама отвела меня к терапевту в детскую поликлинику. Доктор сказала:
- У мальчика хороший физиологический рост, но за ним не успевают сосуды головного мозга. Потерпите. Со временем всё наладится, и ничего такого страшного не будет.
Кстати, именно с этого момента у меня стало развиваться чувство отдельности моей жизни от жизни родителей. Какая тут связь, я не понимал. Но ощущение, что мама и папа живут иначе, чем я, разбухало. Одновременно с этим росло моё отчуждение от школы. Я стал замечать, что жизнь на словах и на деле мало совпадают. Много читая, я всё время видел разницу, которую многие, по-моему, не видели или притворялись, что не видят.
Спасаясь от этой дихотомии, я наивно прятался в книжный мир и в мир спортивный. Моим существованием стало чтение и тренировки в легкоатлетической секции.
Кажется, маме это нравилось. Каждое утро в 6 часов я бегал в сквер на зарядку, потом спешил в школу, потом, схватив подготовленную мамой сумку со спортивной одеждой, летел в Сокольники на тренировку и к девяти вечера возвращался домой в Люблино. Так три раза в неделю, не считая соревнований по выходным. Устные уроки готовил в метро, письменные дома. И всё успевал, был почти круглым отличником. Мама, по-моему, сыном гордилась. Мы, собственно, её отношение ко мне никогда не обсуждали, но так как моя спортивная одежда всегда была выстирана и отглажена к тренировке, в комнате у меня был порядок, тетради, учебники и книги на месте, я был окружен маминой заботой всечасно.
Два эпизода сохранились в моей памяти навсегда. Летом 1975 года я жил в спортлагере в районе Пироговского водохранилища. Утром и днём мы тренировались, а вечерами и по выходным балдели, кто как мог. В этом смысле спортжизнь отличалась от пионерской полной свободой. И вот, загорая с ребятами и девчонками на берегу речки в километре от посёлка, я вдруг увидел на другом берегу своих отца и маму. Они выбрались сюда из Москвы, чтобы проведать меня, безо всяких предупреждений! Помню дикий восторг, охвативший меня, когда я увидел фигурки своих родителей. Я схватил свои штаны и майку, бросился в воду и, плывя на одном боку, держа одежду в другой, поднятой над водой, через несколько минут стоял перед родителями мокрый, задорный и счастливый.
Отец, осмотрев меня, сказал:
- Молодец! Настоящий парень. Занят делом. Пошли купаться!
А мама доставала из сумки какие-то бутерброды и бутылки с соком, раскладывала их на одеяле, и потом мы втроём так здорово всё это поедали, болтали, смеялись, и я чувствовал себя нужным всему белому свету.
Другой день, оставшийся в памяти, случился ровно через год. Тогда наша детская спринтерская группа вновь отдыхала в летнем спортлагере в Подмосковье. Добираться сюда нужно было полтора часа автобусом по Калужскому шоссе. Шли тренировки пополам с балдежом на речке, футбольном поле, баскетбольной площадке, в лесу и вечером на дискотеке. По какой причине возникла ссора мальчишек с нашим тренером, вспомнить не могу. Но помню, что несколько дней мы, обиженные, не тренировались, а тренер ходил по лагерю, не обращая на нас внимания и вообще о нас словно забыв. Мы нагнетали обстановку и пошли всей группой к другому тренеру с просьбой перейти тренироваться к нему. Само собой, он нас послал куда подальше. Мы оказались в дурацкой ситуации. Своего тренера нет, чужому мы не нужны, делать в лагере нечего, только ходить на завтраки, обеды, ужины и обиженно надувать щёки.
Так продолжалось дня два или три.
И вдруг на территории лагеря появилась моя мама. Как, почему, зачем – я так никогда и не узнал. Сейчас думаю, что ей позвонил наш тренер Шапошник и попросил вмешаться. Ход был стопроцентный. Мама как опытный педагог разруливала подобные ситуации запросто. Она, переговорив с тренером и выяснив ситуацию, собрала нас, бузотёров, всех выслушала и сказала:
- Мальчики, вы не правы. Но ваш тренер – очень умный человек. Он сам перед вами извиняется за свои ошибки, но просит и вас извиниться в ответ. Сейчас он уедет на два выходных в Москву, просит вас за эти дни встряхнуться и с понедельника начать обычные тренировки.
- Это правда? – я был одним из главных «бунтарей» и не верил её словам.
- Ты знаешь, Серёжа, что я врать не умею. Раз сказала, значит, так оно и есть. А ты…
Она отвела меня в сторону:
- А ты имей в виду на будущее. Прежде, чем заводить бузу на пустом месте, хорошо подумай, прав ты или не прав. Отвечать за глупость так или иначе придётся. А тебе уже 15 лет. Пора уже быть взрослым.
И она уехала в Москву вместе с нашим тренером на его ушастом «Запорожце». Порядок в нашей жизни мама восстановила. А с понедельника всё пошло привычным ходом, и мы с Шапошником никогда больше не конфликтовали.
В 9-10-м классе я увлёкся кино и решил поступать на сценарный факультет ВГИК. Такую идею подсказала мне двоюродная сестра Галя. Я пропадал на тренировках, в кинотеатрах, библиотеках и за письменным столом, лабая рассказы и что-то, напоминавшее мне киносценарии.
Мама удивлялась:
- Ты действительно так увлечён кино? Почему, Серёжа?
- Потому что это – мой мир. Я хочу в нём жить. И добьюсь этого во что бы то ни стало!
Я сводил её на фильм Никиты Михалкова «Неоконченная пьеса для механического пианино» и «Сталкер» Андрея Тарковского. Фильмы её не поразили. Но мама поняла, что сын стал взрослым и по-своему странным человеком.
Но она меня не осуждала, лишь чуть сторонилась, как обычная женщина сторонится своего любимого, увлечённого какой-нибудь сумасбродной идеей.
Школьная жизнь стала для меня инопланетным миражом. Я ждал с нетерпением, когда он исчезнет. Последний день в школе и выпускной бал я забыл сразу, как только они завершились. В полночь я ушёл самовольно с выпускного бала и больше никогда в школу не возвращался. Ностальгии по школьным коридорам и одноклассникам у меня не было. Для меня это был как бы отыгранный и сброшенный в архив киноматериал. В июне 1977 года мне было только 16 лет, а я ощущал себя пилотом Крисом Кельвином, прожившим на планете Солярис из одноимённого фильма Тарковского лет 200, не меньше…
А история перевода меня в 6 классе из одной школы в другую была на самом деле следующей. Учительница русского языка и литературы школы №393 Раиса Андреевна часто стала ставить мне тройки и четвёрки по своему предмету. В нашем же классе училась её дочка, круглая отличница. Видя мои трояки, мама спросила у училки, в чём дело?
- Он неграмотен и плохо знает предмет.
- А ваша дочь знает?
- В совершенстве.
Мама терпела несколько секунд, надеясь, что Раиса Андреевна одумается. Но та молчала, типа разговор окончен.
- Так вот, - сказала мама. – Я знаю, что мой сын – грамотный мальчик. То, что вы делаете – это подлость! Хотите обидеть меня? Не дождётесь! Я и не такое переносила. Завидуете, что я лучшая в районе учительница начальных классов – пожалуйста, завидуйте. Но оскорблять себя и тем более моего сына я никогда никому не позволю. Он уйдёт отсюда, а я останусь вечным напоминанием вам о вашей подлости.
Осенью она забрала мои документы и перевела меня в другую школу. Как бы избавляя сына от мелкого людского сволочизма.
Такова моя мама. Наверное, я в чём-то ей подражаю. Думаю, что в лучшем. Хотя иногда чувствую, что напрямую назвать сволочь сволочью опасаюсь. То есть быть крепкохарактерным человеком я у своей мамы так и не научился.
3
Великий Томас Манн назвал пишущего человека выдумщиком небывалого. Мне это понравилось. Схвачено главное. Увлечённость своей фантазией, преобразующей мировосприятие, в конце концов порождает в необыкновенном количестве самые неожиданные мутации реальности.
Я поддался этому колдовству сразу, выскочив наконец из школы с аттестатом зрелости и в июле нагло кинувшись поступать во ВГИК. Отослав сценарий по пьесе любимого А. П. Чехова «Иванов» на творческий конкурс, через месяц я получил конверт из института с вызовом на экзамены.
Вынув конверт из почтового ящика и прямо в коридоре на лестнице его вскрыв, я нашёл внутри официальную бумагу, смысл которой сразу стал ясен: мне как прошедшему творческий  конкурс полагалось сдать свои документы в приёмную комиссию и с определённого дня начать сдачу экзаменов в виде трёх предварительных туров и в случае успешного их прохождения сдавать ещё четыре общеобразовательных экзамена на кафедре кинодраматургии в знаменитом здании на улице Вильгельма Пика.
Набирали студентов в мастерскую известного советского киносценариста Евгения Иосифовича Габриловича.
Хорошо быть молодым! Я ни секунды не сомневался, что так и будет. В 16 лет можно быть Ромео, который уверен, что одной рукой уложит всех Капулетти и отвезёт любимую Джульетту в свой родовой замок.
В квартиру я вошёл с улыбкой до ушей. Руку мне жгла официальная бумажка из ВГИК.
Увидев мою счастливую физиономию, мама спросила:
- Чему ты смеёшься? 
- Смешно то, что правда, - афоризм выскочил на язык, как по заказу. – Я прошёл творческий конкурс во ВГИК. Пришла бумага из института с вызовом на экзамены. Я оказался прав, хотя мне никто не верил. Так вот вам доказательство!
Мама буквально выхватила у меня из рук вгиковскую цидулу с синей печатью и подписью главы приёмной комиссии и несколько раз её перечитала.
Я подпрыгивал чуть ли не до потолка. Отца дома не было, он работал. А у меня в груди полыхал пожар моего торжества над отцовским пессимизмом по поводу моей безумной, как ему казалось, идеи поступления в недоступный всем обычным людям вроде меня элитный институт. 
Дальше весь июль я сдавал экзамены, но, преодолев семь творческих и общеобразовательных барьеров, нужного количества баллов не набрал. Я пролетел мимо мастерской Габриловича.
Несмотря на неудачу, настроение у меня ничуть не испортилось. Атмосфера ВГИК, которой я надышался в течение долгих экзаменов, сделала меня счастливчиком, пусть и не попавшим в заветный мир, но зато ставшим избранником, ощутившим близость мечты и возможность её достижения. Будущее виделось 16-летнему юнцу в самом радужном ореоле. Какие тут могли быть огорчения!   
Я долго помнил свой диалог с Евгением Иосифовичем на собеседовании. Габрилович сказал по поводу моего сценария «Роман без положительных героев» по пьесе «Иванов»:
- У вас дочка Лебедевых Саша презирает Иванова, хотя в пьесе любит. Почему?
- Потому что у нас каждое следующее поколение презирает предыдущее. Знаю по себе. Склеить их может только любовь, конечно. Но Антон Павлович понял, что у нас молодые всегда ненавидят пожилых, а не любят. И у Саши – не любовь к Иванову, а восхищение своим превосходством над ним. У меня Иванов стреляется из пистолета с конфетти вместо пули, а Саша смеётся над стариканом, ставшим клоуном.
Габрилович осмотрел комиссию и вдруг с обидой мне сказал:   
- Вы - не советский человек.
- Конечно, нет, - задорно ляпнул я. - Я - просто человек. 
Тем не менее за собеседование я получил четвёрку и был допущен к следующим экзаменам. Мэтра после этого я зауважал, хотя внутренне относился к нему как к уходящей натуре, как к эху из прошлого, озвучившему в кино столько старья, что нам, молодым, придётся разгребать этот хлам до своего поседения.
В конце июля, после трёхнедельной вгиковской экзаменационной молотилки, я оказался со своими документами на улице, то есть там, откуда пытался во ВГИК заскочить. Помню, как жёсткий мамин взгляд в секунду меня отрезвил и как бы окатил одновременно маминым огорчением и её странной убеждённостью в том, что я, наивный и глупый, пошёл не тем путём. То есть не нормальным путём нормальных выпускников советской школы, умеющих слушать взрослых и умных советских людей.
- Что думаешь делать дальше? - спросила мама в тот же день, когда крах моей кино-идеи стал ей очевиден. – Я бы на твоём месте попробовала поступить в нормальный институт.
- Можно. Но в какой?
- Я думаю, что тебе подойдёт филфак МГУ.
- Согласен. Спасибо за подсказку.
Я понимал, что моя неудача её действительно огорчила. И согласился поступать на филфак, чтобы маму успокоить. И потом, мой дядя и две тётки преподавали в МГУ на геофаке и химфаке, и она как бы подразумевала, что с моей фамилией ход именно туда, где «наших» много.   
Лично мне филфак Университета был неинтересен. Я понимал, что писать самому и изучать то, что пишут о пишущих другие, вещи разные. Но я маме уступил и пошёл сдавать экзамены на филфак. Если ВГИК был мечтой, то МГУ – фальшивкой. Я накатал сочинение на трояк, а за устный русский и литературу получил двойку.
- Ничего не вышло, – развёл я руками перед мамой. – Но у меня благодаря тебе есть год в запасе. Буду готовиться и обещаю тебе, что обязательно куда-нибудь поступлю.
Взгляд у мамы был недоверчивый. Но она старалась надеяться, что сын её добьётся того, чего она хочет.
Тут и крылась закавыка. Я знал, чего хочу, а мама конкретно ничего в виду не имела. Её личный опыт 50-х и 60-х годов, как ни странно, с теперешней реальностью никак не коррелировал. Её поколение выбирало ответственность, а наше – желание и свободу выбора. Поэтому мы с мамой всё больше не понимали друг друга и замыкались каждый в себе.
И тут внезапно за гуж взялся мой отец. В середине августа его усилиями я оказался за токарным станком в цехе того самого Люблинского литейно-механического завода, где мастером «литейки» когда-то работал батя отца, мой дед Степан Лукич, а мать отца, моя бабушка Клавдия Ильинична, работала в том же цехе в химлаборатории. В общем, я стал продолжателем пролетарской династии Бурлаченко.
Мама мужу не возражала. Да и я тоже. Папа есть папа. Его надо слушать. Побыть год токарем – раз плюнуть. Я как несовершеннолетний работал только в первую смену, только семь часов в день и при этом получал в месяц по 300 рублей, сделав наш семейный бюджет внезапно солидным и устойчивым. Отец со своими 150 рублями инженерскими и мама с 90 педагогическими рядом со мной смотрелись неважнецки. Но я об этом вообще не думал. Просто ходил шесть раз в неделю к 7.30 на работу, два раза в месяц клал аванс и зарплату маме на стол, брал оттуда трёшку на кино и мороженое и ни о чём вообще не заботился.
Правда, один раз ранним утром у заводской проходной в многотысячной толпе идущих трудиться мужчин и женщин, я вдруг почувствовал себя частью народа. Чувство было коротким и зыбким. Но оно осталось у меня в памяти на всю жизнь вместе с мыслью: «Этого - никогда больше!»
Поэтому, когда отец намекнул, что я, отработав год на ЛЛМЗ и потом прослужив два года в армии, смогу на завод вернуться, стать передовиком, ударником комтруда, хорошо оплачиваемым токарем и скорым обладателем заводской квартиры, я прямо его спросил:
- Зачем? 
- Чтобы в будущем быть независимым мужчиной и дальше заниматься тем, чем захочешь: литературой, кино, любым чёртом с рогами. Понял?
- Понял. Но так жить лично я не хочу. Армия и завод с квартирой меня не интересуют. 
У папы был свой опыт жизни, в основе которого тоже лежала ответственность. Но меня давно уже несла куда-то прочь от маминой и папиной ответственности идея быть писателем, то есть выдумщиком небывалого.
Таким образом, через год после завода я поступил в Московский топографический политехникум, но не ради диплома техника-топографа, а ради военной кафедры, дающей звёздочки лейтенанта запаса и освобождающей от призыва в армию. Тут я был согласен со своим дядей из МГУ, который считал армию хорошей жизненной школой, которую лучше всего кончать заочно.
В МТПТ я поступил легко, с двумя пятёрками за математику и сочинение.
Маме я сказал:
- Я же обещал, что куда-нибудь поступлю. Так вот, этот МТПТ – то, что мне сейчас нужно. 
Три года учёбы в нём стали по большому счёту тем небывалым, которое я сам себе выдумал. При этом я никогда не оставлял надежду реально поступить рано или поздно на сценарное отделение ВГИК. Лучше, если сразу после окончания МТПТ. Для чего летом каждый год отправлял свои тексты на творческий конкурс, удачно его проходил, получал вызов на экзамены и спокойно продолжал готовиться к желанному будущему – то есть терпеливо и трудолюбиво держал себя в нужной форме. 
Здесь позволю себе сделать пас в сторону.
Зимой 1976 года меня, девятиклассника, клюнул жареный петух. Тот самый, который позже, в моё топо-маскировочное бытие, закукарекал во всю глотку. Я к своему писанию небывалого добавил иллюзию желаемого по имени театр.
Дело было так. К нам в школу пришли ребята из театральной студии районного Дворца пионеров имени А.П. Гайдара и пригласили желающих записываться к ним в труппу. Студией руководил Вячеслав Спесивцев, и она гремела на всю Москву своим спектаклем «Ромео и Джульетта», где было восемь Ромео и Джульетт, фехтовальные бои, рок-музыка, секс-откровенности и допустимая в СССР (даже, наверное, хитро поощряемая госорганами) беззубая скандальность. Спесивцев именно на этом строил свою самодеятельную театральную карьерку. Посоветовавшись с мамой, я пошёл записываться в студию. Но после первой же репетиции, похожей на армейскую муштру и жестокий эксперимент на выживание в среде самовлюблённых садистов, я понял, что вляпался в дерьмо. Здесь пахло не театром, а дешёвым зоопарком. Короче, дело не выгорело.
Но петушиный клёкот в груди не утихал. Дома в одиночестве я разыгрывал перед зеркалом монологи Гамлета, интонационно подражая Иннокентию Смоктуновскому, и читал стихи Лермонтова, делая печальные глаза Олега Даля. В общем, я добровольно лез в ловушку искусства, сам того не понимая.
Но мама хорошо понимала, что сын выбрал художественное безумие в противовес банальной социалистической разумности.
И когда я просто бездельничал в августе 1978 года, завязав с ЛЛМЗ и уже поступив в МТПТ, по-женски трогательно и очень по-своему наставительно мне сказала:
- Я слышала, что в нашем Дворце пионеров Гайдара опять собирают какую-то театральную студию. Сходи туда, узнай. Может быть, тебе это будет интересно.
Помню её взгляд, полный любви и желания наставить подросшего сына на путь истинный. Путь ей самой непонятный, но, видимо, ему чем-то дорогой и уже по-мужски необходимый.
Я совсем не ожидал такого маминого внимания. Поэтому пошёл-таки во Дворец пионеров и записался на какое-то странное прослушивание.
Смотрели нас, претендентов, в огромном театральном зале. Выйдя на сцену, я, естественно, прочитал монолог Гамлета. Очень солидный и по-театральному эффектный мужчина неопределённого художественного возраста, с неугомонными и одновременно магнетическими сине-зелёными глазами, сказал мне из десятого ряда (он сидел там вместе с двумя молодыми женщинами, тоже эффектными и магнетическими):
- Шекспира достаточно. Что ещё нам прочитаете?
- Стихи.
- Чьи?
- Свои.
Мужчина и женщины переглянулись. Кажется, я их рассмешил.
Но мужчина вежливо сказал:
- Спасибо. Не надо. Я вас беру. Запишитесь, пожалуйста у Вики Алексеевны… Давайте следующего!
Через полчаса прослушивание закончилось. Нас отобрали около двадцати юношей и девушек. Пообещали создать новый юношеский небывалый театр. Ну и так далее. Позже я узнал, что мужчину звали Михаил Калиновский и был он преподавателем из ГИТИСа. Неведомый гость из неведомого мира.
Через неделю он исчез и в люблинском Дворце пионеров больше не появлялся.
Но через день появился некто Юра Попович, двадцатилетний длинноволосый высокорослый чувак, который со своим другом Никитой, со мной и двумя девушками-спесивцевками, вившимися вокруг Юры как змеи, взялся ставить «Звезду и смерть Хоакина Мурьеты» по поэме Пабло Неруды.
Миновала ещё неделя. Попович и иже с ним исчезли.  И вдруг из соседнего клуба «Строитель» явилась в составе 15 человек группа молодых ребят. Оказывается, их пригласил директор Дворца пионеров Борис Давыдович Могерман. Руководил группой разговорчивый сорокалетний мужчина с лысеющей головой и с абсолютно еврейской наружностью. Длинный нос с горбинкой, выпуклые едко-умные глаза и выразительные руки с ловкими пальцами с ухоженными, тяжёлыми, почти мраморными ногтями. От него шла заразительная энергия и какая-то мягкая, но внушительная сила.
Нас, театральный спесивцевско-калиновско-поповический остаток, он собрал в зале и сказал:
- Меня зовут Семён Аркадьевич Ривкин. Сейчас мои студийцы покажут вам фрагмент из нашего спектакля «Жили-были». Кому он понравится, оставайтесь с нами. Займёмся вместе настоящим театром.
Мы молчали.
- Ну и хорошо, - подвёл итог Ривкин. – Все мои – на сцену. Через полчаса – готовность к прогону!
Его студийцы с необыкновенной быстротой перевесили кулисы, уставили сцену какими-то стульями и небольшими кубами, переоделись во что-то тёмное, полуспортивное и, наверное, спектаклевое и – показали настоящий драматический класс! Они сыграли небольшой кусок «Время, вперёд!» Валентина Катаева. И я обалдел. Игра ребят была настолько естественна и психологически тонка и понятна, что я вдруг осознал, как мне повезло. Я почувствовал, что попал в мир искусства, откуда я смогу добраться и до литературы, и до театра, и до кино.
Домой я пришёл совсем не тем, каким ушёл днём в пока ещё обычный районный Дворец пионеров.
Отец в большой комнате сел смотреть не то футбол, не то волейбол по телевизору, а мама постучалась в мою комнату. После разрешения она вошла так аккуратно и серьёзно, что мне захотелось тут же рассказать ей о том, что я сегодня нашёл то, чего хотел, сам не понимая своих желаний.
Говорил я час или два, не меньше. Мама поняла, что я потрясён и, кажется, близок к светлому помешательству.
- Только не нервничай, - сказала она в конце концов. – Театр театром, а учёба учёбой. Пусть будет Ривкин, но не забывай о себе. Я мало что понимаю в театрах, но дело это неплохое и, скорее всего, полезное. Мы с папой не против твоего выбора. Нам хочется только, чтобы ты был счастлив.
- Завтра я иду к шести вечера на первую репетицию.
- Очень хорошо. Репетируй. Жаль, что в наше время нам было не до театров. Война, разруха, голод… А то бы я с удовольствием сыграла какую-нибудь Золушку. Так люблю это кино! И ростом я тоже совсем маленькая, не выше Янины Жеймо.
Мама умела пошутить над собой.
Её самоирония и любовь ко мне разбавляли мой серьёз и смягчали мои юношеские неистовства. Я не часто вспоминал об этом. Напрасно. Надо было почаще думать о маме, как о дарованном мне жизнью втором сердце, ещё одном лёгком и дополнительной порции крови.
4
Шёл 1979 год. Я стал многоборцем. Соревновался одновременно в трёх видах. Учился в топографическом техникуме, репетировал и играл спектакли в театре-студии у Ривкина, в свободное время писал прозу и иногда стихи.
Что происходило в других секторах, мне было неинтересно.
Маме шёл 42-й год, отцу 41-й, мне 19-й, сестре 10-й. Наша семья из четырёх человек жила в двухкомнатной квартире в Люблине, которую папа получил от завода. Да, были заводы, заводские квартиры и светлое будущее. Мы все читали газеты, журналы и слушали «Голос Америки» на транзисторе. Нам казалось, что так будет всегда. Поэтому мы любили свою жизнь такой, какой она получилась. Понятной и надёжной. Мама обожала свою школу, папа – свой ЛЛМЗ, я – техникум, театр-студию и посиделки за письменным столом, сестра – наверное, что-то своё, девчачье.
Домашнюю жизнь и жизнь домашних я почти не замечал. Да и когда мне было ею интересоваться? Времени на всё про всё не хватало. Правда, папа любил по этому поводу говорить: «Любой недостаток всегда можно оправдать». Что верно, то верно. Так свой чистейшей воды эгоизм я оправдывал ежедневным и порою еженощным многоборьем. 
- Куда тебя несёт? – то и дело спрашивала мама. – С тебя уже брюки сваливаются. Худой стал, как дед Иван (то есть её шестидесятилетний отчим, ветеран и инвалид Великой Отечественной войны). Посмотри на себя в зеркало. Витамины С хотя бы ешь. Ради чего все эти муки?
- Нобелевская премия потом, посмертно, - отшучивался я. – А завтра у меня зачёт по фотограмметрии, в пятницу в студию приезжает Александр Володин, в воскресенье премьера «Старшей сестры», а на столе у меня недопечатанная повесть. Работы выше крыши. Не до витаминов, мамочка! «Сказочный остров скрылся в туман», - по Макаревичу. Всё, я побежал. Подробности – в газетах.
Я как бы не замечал маминой заботы. Что я, сосунок какой-нибудь? Сам о себе позабочусь. В 19 лет пора быть самостоятельным. Или хотя бы поиграть в неё, не думая о том, что за нелепые выходки сына чаще придётся расплачиваться всё-таки родителям.
Отец, наверное, это предполагал. Будучи умным человеком, он старался предостеречь меня от сумасбродных шагов, но будучи к тому же самолюбивым и как следствие этого жёстким к чужим, особенно молодёжным, закидонам, избирал по отношению ко мне политику молчаливую, но иногда шумно лопающуюся двусмысленными, едкими, обидными для меня намёками на какие-то мои якобы умышленные действия лично против него. Доходило до явного абсурда. То я ломал его любимую шариковую ручку, то надрывал страницу в обожаемых им «Похождениях бравого солдата Швейка во время Первой мировой войны» Ярослава Гашека, то пачкал его кроссовки, то мерил его галстук, то ходил по дому в его тапках. Ничего этого, конечно, не было. Отец просто выдумывал, за что меня гнобить. Я только чувствовал, что одна мужская коса нашла на другой мужской камень. Что тут было на самом деле, я не понимал. Фрейд, семейный психоз, подавленная советскими годами самость или самая примитивная зависть, до меня не доходило. Но жить с отцом в одной квартире я больше не хотел.
Поддавшись на уговоры сумасброда-поэта Вовы из театра-студии, я решил уйти из дома. Мы сняли с Вовой дачку в Малаховке и решили в ней жить. Такие дачки на зиму сдавали многие хозяева. Сдавали почти бесплатно, надо было только следить за газом и платить самим за электричество.
- Хозяева мне сказали, что можно заезжать в сентябре, - подбивал меня Вова. – Поедем! У меня с папашей тоже нелады. С меня и с него нервотрёпки хватит! Будем жить на свободе. Ездить на электричке в Москву на репетиции, ночами писать стихи и прозу, хипповать по Берроузу и водить к себе хипповых девчонок. Постелей для свободной любви хватит.
Я решил, что мой друг прав. Пора, чёрт возьми, на свободу!
Надо было только решиться. Найти момент для прыжка с борта в воду.
Случай к бегству предоставился, как всегда, сам собой. Каждое лето два месяца мы жили в палаточном лагере на станции «Тарусская», сдавая курсовую учебную практику. Тем летом я решил по выходным не ездить с полигона в Москву. Учинил провокацию. И вдруг в выходные увидел на полигоне своих родителей. Они клюнули-таки на мою приманку.
Они подошли к нашей палатке номер 22, в которой мы с моим приятелем Максом только что как по заказу убрались.
- Значит, вот так вы тут и живёте? - сквозь зубы спросил отец. – Неплохо. Главное, чисто и палатка качественная.
Он был зол. Мать при этом молчала. Я понимал, что это была её идея с приездом. Она вновь приехала спасать своего дурачка-сына, как тогда в спортлагерь к тренеру Шапошнику. Но она чувствовала, что теперь дело куда серьёзнее. Сын набычил рога и, кажется, был готов к чему-то вроде восстания на Сенатской площади.
Макс хотел сделать ноги, но я его остановил и нагло объявил:
- Нам пора в столовую на обед. А вы что будете делать?
- У нас термос с чаем и бутерброды, - мама была за мир во всём мире. – За нас не волнуйся. Вы идите поешьте, а потом мы с тобой поболтаем.
Вернувшись из столовой, я почти два часа пудрил родителям мозги, что сижу на полигоне из-за вала учебных практических заданий и никуда выехать отсюда пока не могу.
- Ездить в Москву на выходные смысла нет, - придуривался я. - За неделю накапливаются долги, которые мы возвращаем сверхурочной работой по выходным. Если всё будет нормально, то, может быть, закончим практику досрочно и вернёмся в Москву на неделю раньше других. В конце июля.
Мама ахала, переживая, отец, кажется, мне не верил. Но я настроился на подвиг.
Поэтому ближе к вечеру, проводив родителей на станцию и оставшись с мамой на перроне наедине (отец ушёл в кассу за билетами), ей сказал:
- Я ухожу из дома, потому что жить с отцом вместе больше не могу. Объясни ему это сама как можешь. Прости!  Пусть будет, что будет.
Помню мамино белое, словно засыпанное мукой, лицо, оцепенелость и молчание. Думаю, что я нанёс ей один из тех ударов, которые оставляют на сердце никогда не заживающие и самые горькие следы.
Чего это маме стоило, я никогда прежде не задумывался. Может быть, хотя бы эти воспоминания прочистят мне мозги?
Дальше мы с Вовой полгода жили в Малаховке. Потом мама примирила меня с отцом и на время вернула домой.
Вернее, так. Она каким-то образом добилась немыслимого. Так как несколько лет назад утонул её названный брат Володя Колунов и умер отчим Иван Дмитриевич, её мать Анна Ивановна упросила дочь обменять их колуновскую квартиру на Саратовской улице в Текстильщиках на жильё поближе к нам. Бабушка боялась жить в той двухкомнатной квартире одна. Отец нашёл ей однушку в нашем же доме на Ставропольской улице, только в другом подъезде. Бабушка Аня быстро туда переехала. Но тут занесло меня. И мама уговорила сначала свою мать и потом моего отца прописать бабушку в нашей квартире, а меня – в её.
Чтобы я жил рядом и был хоть и полоумным, но всё-таки сыном!
Но пробоина образовалась навечно.  Жизнь моя хлынула в неё взахлёб. Как у Пастернака: «Тетрадь подставлена, - струись».
Сначала в однушке я жил один, потом ко мне прсоединился Вова из театра-студии, позже Макс из техникума. И сам не замечал, как я становлюсь всё безответственнее и несуразнее.
Однажды в техникуме мне показалось, что я влюбился. Комсорг нашей «системы» (это был наш внутренний студенческий сленг) Миша Зайцев вручил мне два билета на балетное представление в Кремлёвский Дворец съездов и сказал:
- Пригласи на концерт секретаршу Глинского Ирину. Очень красивая девушка. Не пожалеешь.
Савватий Павлович Глинский – директор МТПТ. Кличка – Собачий Палыч. Секретаршу Иру я никогда не видел, потому что заходить в приёмную Глинского у меня нужды не было. Но Миша меня заинтриговал. Я поднялся на второй этаж и зашёл в дверь с табличкой «Директор МТПТ С.П. Глинский», обитую дорогим тёмно-коричневым дерматином. У окна за столиком с пишущей машинкой сидело милое существо моих лет, похожее на голубоглазую кошечку с золотыми пышными волосами на головке, и бойко молотило ловкими изящными пальчиками по клавиатуре. Мы познакомились. Ира приняла моё приглашение, мы сходили на концерт в КДС, потом не раз встречались, заигрывали друг с другом, съездили в её квартиру на Каховке познакомиться неизвестно зачем с мамой-папой Иры и в конце концов чуть не оказались в постели у меня в однушке в Люблине.
В самый, так сказать, пиковый момент возникла ссора и, слава Богу, ни черта тогда у нас не вышло. Бывает, что желание рождает не взаимное чувство, а войну. Не из-за чего, скорее всего, из-за самообманов, и потому наиболее жестокую.
Потеряв очередную пассию, я, по обыкновению, вынул заранее приготовленную верёвку и кусок мыла. Подоспела и угрюмая, как у холерика, депрессия. Два дня я валялся на диване и растил в башке мысль об уходе из МТПТ. Тут же будет призыв в армию, Афган, конец жизни и всё такое. Я не то чтобы этого не боялся. Я от тоски и одиночества утратил способность трезво соображать. 
На третий день мне позвонила мама.
- Чем занят, Серёжа?
- Ничем.
- Я могу к тебе зайти?
- Конечно, мам. Что за вопрос?
- Тогда через пять минут загляну. Проветри, пожалуйста комнату. Обычно у тебя так накурено.
Это правда. Дымил я безбожно. В комнате хоть топор вешай. Я приоткрыл дверь на балкон, поставил чайник на плиту и присел к кухонному столу в ожидании. 
Разговор с мамой у меня вышел коротким. То, что я решил бросить МТПТ, она назвала мальчишеской глупостью и добилась у меня обещания завтра поехать с ней к Глинскому и, извинившись перед ним за пропуск занятий, получить разрешение на дальнейшую учёбу.
- Знаешь, мам, я понял, что МТПТ – это ошибка. Вот и решил её исправить.
- Может быть. Ты человек умный и осознал, что идти против самого себя не стоит. Но мне вчера звонила ваша классная руководительница из техникума Ирина Викторовна…
- Чагина? – удивился я.
- …Да, Чагина. И сказала, что она лично упросила Глинского простить тебя за твою ошибку, встретиться с тобой и со мной, поговорить с нами, посмотреть на тебя, что ты за парень и, убедившись, что ты заинтересован в топографии и просто перенервничал из-за семейных обстоятельств, забыть эту историю и из техникума тебя не выгонять. Поэтому завтра едем с тобой в ваш техникум, идём на разговор к директору вместе с Чагиной, ты со всем соглашаешься, просишь извинения и обещаешь впредь так глупо не поступать.
- Обещаю Собачьему Палычу?
- Прежде всего мне, твоей маме. Иначе попадёшь в армию и там сгинешь. Я тебя знаю. Так что возьми себя в руки и сделай именно так, как я тебя прошу.
- Но мне там плохо, мама!
- Для мужчины это не оправдание. Многим в жизни тоже плохо, но они терпят. Думаешь, мне было всегда легко? Сколько я прошла кошмаров в войну, когда была ребёнком, сколько ударов вынесла во время учёбы и работы, сколько перенесла смертей среди родных…
Тут она оборвала речь, так как никогда много о себе не говорила. Прошла целая минута, пока мама пережила горечь воспоминаний о своей жизни, дала себе профессиональную команду вернуться мыслями и душой к коллективу и вновь стала той мамой, которую я знал: сдержанной, терпеливой и готовой на всё ради сына.               
- … Но сейчас дело не в этом, - продолжала она звонким и наставительным голосом. – Дело в том, чтобы не испортить тебе жизнь. (Да, когда надо, мама умела быть настоящим дипломатом. Благодаря ей виноватым получался не я, а как бы те, кому предстояло исправлять свои нечаянные и лишь обстоятельствами связанные со мной ошибки). Поэтому, как просила ваша Ирина Викторовна Чагина, завтра к 10 утра едем на встречу с директором, утрясаем ситуацию, восстанавливаем тебя в техникуме и больше, надеюсь, к этому не возвращаемся. Согласен?
- Конечно же, мам.
- Тогда в половине девятого встречаемся у нашего подъезда. Приведи себя в порядок, обязательно побрейся, оденься прилично – это ты умеешь! – настройся на серьёзный разговор и не вздумай мне опять чего-нибудь выкинуть. До завтра! Да, у тебя есть что на обед и на ужин? 
Ах, мама, мама! Что бы я без тебя делал? Только тебе удаётся всё успевать!
Поездка к Собачьему Палычу оказалась ничем не примечательной. Глинский принял в своём кабинете Чагину, меня и маму, выслушал классную руководительницу, потом меня, потом сказал двухминутную речь о великом МТПТ и обязанности молодёжи учиться, и отпустил нас с миром. Я был прощён, Чагина успокоена, моя мама удостоена похвалы за внимание к сыну. Кстати, она всю встречу молчала и лишь на обратном пути мне сказала:
- Ты – молодец. А Чагина ваша - просто умница. Я сразу её зауважала. Так что сиди в этом техникуме тихо и не дури. Три года пройдут быстро, ты их и не заметишь. А дальше пойдёшь в свой ВГИК, если к тому времени не передумаешь.
Вот и вся история. Уходя из приёмной, я оглянулся на золотоволосую Иру, стучавшую на пишущей машинке. Она меня как бы не заметила. Я ещё раз убедился, что насчёт женщин я швах. Влюбляясь, надо прежде всего думать. Они-то, женщины, думают и продолжают, разлюбив, печатать, ничуть не испортив свои золотые причёски, а я вечно с разинутым ртом остаюсь у разбитого корыта.
Миновали три года. Закончив техникум, я получил диплом и распределение в Мосгоргеотрест. Зарплата там была мизерная, но зато после рабочего дня я успевал к семи вчера в театр-студию.  А Ривкин совершил чудо, переведя каким-то образом меня из Мосгоргеотреста через год во Дворец пионеров им. А.П. Гайдара, хотя мне полагалось отработать в тресте три года как молодому специалисту. Я оказался в туристическом отделе Дворца пионеров как топограф и некий липовый знаток тонкостей турпоходов.
В 1982 году я вступил в брак с Мариной Федяевой, которая до этого почти год жила со мной в люблинской однушке просто как любимая женщина. Это нам с девушкой позволила моя мама. В те совковые времена такие фортели были недозволительны, но мама смело игнорировала и законы, и ворчание папы, и ушлый подмётный хай соседок, и, как мне кажется, свои моральные догмы. И всё ради меня. Я тогда этого не понимал, но сейчас, страницами своего романа, по-сыновьи прошу у мамы прощения и кланяюсь ей низко за доставленные ей и терпеливо перенесённые ею горы связанных со мной мучений и переживаний.
В том же году у нас с Мариной родилась дочка Соня, а в июле я наконец поступил во ВГИК. Жизнь неслась, как гоголевская тройка. Мы, молодые, еле-еле с ней управлялись. И если бы не мама, чёрт знает куда бы нас занесло, как ту условную гоголевскую Русь.
Работая в школе, мама находила силы и время брать Соню сначала из садика, потом из средней школы, забирать внучку с продлёнки, возить её на занятия в музыкальную школу и вообще поселять её в их новой трёхкомнатной квартире на Краснодонской улице, пока мы ездили на гастроли, в отпуск или куда-нибудь по своим суматошным делам.
Я думал о том, что когда-то мама была моей половинкой, потом вроде исчезла, но вот опять ко мне вернулась, храня того, кого родила, вырастила, выучила и кому сопереживала. Год за годом я, то срываясь, то глупея, как бы в целом умнел, только потому что имел возможность подтягиваться с каждым годом к её сверхпрочной мудрости.      
В возрасте 35 лет у меня случился психический срыв. Я загремел в клинику профессора Смулевича. Если хотите подробностей, пересмотрите фильм Милоша Формана «Полёт над гнездом кукушки». Там очень похожая на мою ситуация. Два месяца я пил таблетки, принимал уколы и капельницы, тихо терял разум и всякое желание возвращаться к нормальной жизни.
Причиной всему были развод с Мариной, неудачи в новом театре и жестокая бессмысленность того, что творилось в 1990-е годы со страной. Я, счастливый совок, оказался всунут в пустое замызганное ведро. Выхода наружу из ведра я не находил. Клиника Смулевича на самом деле запихивала меня в это ведро ещё глубже.      
Согласно правилам, медики клиники должны были опросить кого-нибудь из моих родственников о том, как я жил в семье до заболевания, был ли нормален или уже проявлял признаки будущего расстройства. Само собой, я созвонился с мамой и, объяснив ситуацию, попросил приехать в клинику.
Мама почти не удивилась и только спросила:
- Когда мне нужно приехать?
- Через день к двенадцати часам, - ответил я. - Только, пожалуйста, не нервничай. Это самое обычное дело, просто врачам нужна консультация с кем-нибудь из родственников.
- Понятно. Я обязательно приеду. Может быть, тебе привезти чего-нибудь вкусненького?
- Спасибо, не надо. Тут у нас всего хватает. Пока потерплю местную кухню. Потом дома жирок нагуляю.
Маму я встретил у метро «Каширская» и проводил в нашу клинику. Нам почему-то разрешалось выходить в город. Странно как-то для психов! Но в нашей стране, сами знаете, много необъяснимого. Одним – всё, остальным - по закону…
Мама провела в ординаторской целый час. И сразу после этого уехала домой. По-моему, ей всё это жутко не понравилось. Почему, она мне так никогда не сказала. Думаю, ей это запретили. Такие правила у психиатров.
На самом же деле, ей, скорее всего, много чего наговорили про моё состояние и про возможные осложнения. Помню, что именно об осложнениях любила беседовать со мной лечащий врач. Маму это взволновало, и она решила меня лишний раз не дёргать.
Она знала одно: она – главная спасительница сына. Всё плохое она обязательно переживёт у себя внутри. А сыну принесёт только радость. Иначе ей и жить не стоит!
Когда я об этом думаю, то всегда чуть раскисаю. Чешется горло, спирает дыхание, намокают глаза.
Может быть, так надо.
Может быть, с возрастом стал я сентиментален.
Может быть, мало думал о маме.
Может быть, мне надлежит всё ещё не раз передумать.   
5
Режиссёр Анатолий Эфрос на вопрос филолога Валентина Непомнящего, о чём роман Пушкина «Евгений Онегин», который тот хотел экранизировать, сказал: «О том, что мы всегда опаздываем». Мне это знакомо. Сам я часто опаздывал тогда, когда моя жизнь рушилась, а я не успевал понять почему. Мне тогда казалось, что ждать лучше, чем действовать. То есть опоздание было на самом деле мужской ленью и даже умышленным бегством от реальности.
С 2002 года я был женат на женщине, которую не любил. Почему? Потому что опоздал к женщине, которую обожал. Она уже была замужем, у неё был ребёнок и всё такое. История опоздания банальная и обычно трудно переживаемая.
Мне казалось, что странный мой брак будет временным. До меня не доходило, что нет ничего постояннее временного. Я жил не своей жизнью и не думал, что за самообман придётся-таки в конце концов заплатить. Мама на этот счёт помалкивала. То есть я вместе с ней предполагал будущий крах, но старался делать вид, что счастлив, а мама мне в этом подыгрывала.
Она раз в месяц приезжала к нам в гости в Лефортово, нахвалила мою липовую жену и меня, её липового мужа, дарила нашему кобельку-таксе косточку из жил, а я к маминому семидесятилетию установил ей в комнате новую пластиковую балконную дверь и пластиковое окно. 
Наконец моей нелюбимой женщине осточертел наш псевдо-брак и моё развившееся к тому времени заболевание MS. Она указала мне на дверь. Я упросил маму впустить меня, инвалида, в их трёхкомнатную люблинскую квартиру, и в июне 2014 года, получив её согласие, переехал на Краснодонскую улицу.
Теперь я жил в одной комнате с племянником Кириллом, за стенкой жила сестра Наташа со своим гражданским мужем Альбертом, а в большой комнате – отец с матерью. Была большая семья, члены которой по возможности избегали друг друга.
С самого первого дня я почувствовал, что никому кроме мамы здесь не нужен. Тем не менее, я был вежлив и терпелив, хотя, если честно, про себя посылал оказавшихся мне чужими родственников куда подальше и ни с кем кроме мамы и иногда отца старался никаких дел не иметь.
В принципе, жизнь моя в этом как бы родном доме походила на однажды пережитое мной пребывание в лечебнице у Смулевича. По-моему, здесь я стал похож если не на психа, то как минимум на двуного ручного зверька в клетке.
Мама меня опекала. Я старался её заботе соответствовать. Жизнь моя распалась на фрагменты. Это напоминало ленту кинофильма, смонтированную на монтажном столе. Действие было непрерывным, только разбитым на эпизоды. Мама была сквозным персонажем, связывающим сюжет.
Ей было 77 лет, но, по-моему, ей удавалось сохранять энергию и неутомимость самого молодого члена семьи. Я передвигался по квартире, аккуратно держась за стены, так как ноги мои постепенно умирали. Мышцы становились тряпочными. Мне было трудно встать со стула, умыться и побриться в ванной комнате, пообедать в кухне. Иногда я падал на пол. Всех кроме мамы это раздражало. Но она делала вид, что всё нормально. 
Благодаря маме держался и я. Вместе с ней мы собирали из фрагментов киноленты цельное зрелище. Я понимал, что здесь оно никому не интересно и никому не нужно.
- Завтра Новый год, - говорил я. – Надо бы встретить.
- Конечно, - подхватывала мама. -  Приготовлю салат оливье и жаркое на ужин. Бутылочка шампанского у нас с папой есть. Соберёмся все вместе, отпразднуем.
Вечером 31-го декабря наша семья собиралась в кухне за накрытым мамой столом, полчаса длился ужин с поднятыми бокалами, потом, не дожидаясь полуночи, Кирилл, Наташа, Альберт и отец уходили спать (приговаривая, господи, как мы устали!), и мы с мамой оставались как бы забытыми персонажами неудавшейся киносъёмки.
Тем не менее, досидев до боя курантов, мы чокались нашими старинными бокалами из чешского хрусталя, и говорили друг другу:
- С Новым годом!
- С новым счастьем!
Глаза у мамы в эту минуту были как правило тёплыми и беззащитными. Почти детскими.
Ни мама, ни отец никогда не обращались ко мне «сын» или «Серёжа». Тут роман я приукрасил. Родители говорили мне или ты, или вообще безлично, глагольно: послушай, подскажи, сходи, позвони, принеси, помоги, не надо.
Раньше я внимание на это не обращал. Но теперь, существуя ежедневно рядом, стал замечать свою безымянность.
Те, кто помоложе, речь по отношению ко мне начинали так: слушай! Я почему-то всегда говорил имена или мама и папа. Иногда я думал, что здесь вообще с радостью использовали бы короткие позывные, как при радиосвязи: «Первый, я второй, как слышишь?.. Приём!.. Отбой!..»
Может быть, об этом писать здесь не стоило. Но моя неподвижная жизнь заостряла мне слух и обостряла чувства. Было так, что я порой срывался. Позволял себе кричать на племянника или повышать голос на отца. Потом понял, что делаю это потому, что племянник и папа здесь как бы самые безответные. Кирилл из-за своего пофигизма, а отец из-за своего состояния вечной депрессии и самовольной отключки от жизни.
Конечно, я был неправ. Всё-таки родных надо любить или хотя бы принимать такими, как они есть. Других родных у меня не будет. В этом глубина жизни и её однозначность. 
Чуть позже я осознал, почему никак не разгляжу в маме то, чего хочу. Скажем, какой-то близости ко мне, откровенности, желания посекретничать со мной, поскрытничать, поинтимничать. Ошибка моя заключалась в том, что я хотел в настоящем увидеть прошлое. То есть её и себя такими, какими мы давно уже не были. Тридцать лет жизни наособь, разными семьями, интересами, успехами, болезнями и несчастьями сделали меня и маму такими, какие мы есть сейчас, а тех двух, бывших, давно растворили в прошлом.
Мне казалось, что рядом мама из моего детства и моей молодости. И заблуждался. Потому что мне не хватало ума экстраполировать время. Жизнь каждого напоминает космическое межпланетное путешествие, где идёт преобразование пространства и времени. Там, на вашем корабле, проходит тридцать лет, а на Земле уже нет никого из тех, кого вы покинули в час отлёта. Прошло столетие или тысячелетие, сколько угодно.
Расстался я с мамой, когда ей было 55, а встретился с нею накануне её 80-летия. Той мамы уже не было, была новая реальность и новая мама.
Я никак не мог этого понять. Мне не хватало простого участия, чтобы сесть с мамой в уединении, расспросить её, как она жила эти годы, о чём думала, чему радовалась, над чем страдала, что переживала, чем была огорчена и на что надеялась.
Я был поражён MS и думал всё время о своей болезни и о себе. О родной маме почти не вспоминал. Так только, чисто номинально. Теперь за это пора было платить.
Думаю, что переезд в дом к родителям и родным был счётом, выставленным мне судьбой. То есть я переживал не отлуп от нелюбимой женщины, а возврат на родину после долгого отсутствия за границей.
Мама была переводчиком на местный язык, который я давно забыл. Странно, что я, литературный и языколюбивый человек, в это не врубался. Мама была душой этого дома, следовало бы мне это понять. Вот так!      
Говорят, поэзия – сильные руки хромого. Человеческое внимание – это приведение в разум тупого. Три года жизни в доме родителей стали трёхлетним сроком восстановления и укрепления моего ума.
Главную вещь, которую я понял – я здесь провинциал, а мама - настоящий житель столицы. Думать провинциал может что угодно, но вслух высказываться должен с осторожностью. 
Провинциалу подарено спокойствие. Основные заботы столичный человек берёт на себя. Не потому что я, провинциал, глуп, а потому что в столице лучше знают жизнь. В итоге получилось, что от меня требуются лишь выдержанность и терпение. Как от дитя. Я легко это условие принял.
Заботилась обо мне, то есть о своём ребёнке, мама.
Она ходила за продуктами в магазин, готовила мне еду три раза в день, мыла меня в комнате, так как принимать ванну и душ я уже был физически не способен, вообще следила за моей гигиеной, ночью вставала по моему звонку и приходила, если требовалось, мне помогать.
Чего это ей стоило в её возрасте, я как-то не задумывался. Наоборот, чувствовал её малейшие недостатки. То не совсем уместные высказывания по поводу политики и некоторых известных политических деятелей, то косные вкусы к кино и книгам, почерпнутые из телевизора, то чересчур резкие высказывания в адрес родственников, подогретые самолюбием, то слишком выстраданное отношение к своему мужу – моему отцу, к дочери – моей сестре, к её мужу, сыну, ну и так далее. Мама хотела, чтобы я любил то, что любит она, и понимал всё так, как понимает это она. То есть и сейчас оставалась педагогом для всех и вся.
Я видел, что в семье от этого уставали. Усталость то и дело переформатировалась в короткие стычки. Мама от них страдала. Тем более что понимала, как она порой сама неправа, и многие вспышки и недоразумения – собственно, производные её характера.   
Я на эту тему с мамой никогда не разговаривал. Держаться в стороне, всё принимать как есть, ничему не противоречить и толерантить – в моём характере.
Иногда ночами я размышлял об этом. Выводы были чаще всего печальными. Но я молчал. Как когда-то тот двухлетний головастый малыш с кубиками в палисаднике.
Наверное, с мамой мы бы об этом поговорили. Но мне не хватало переживаний на эту тему где-то в глубине души, в сердце и в крови. Потому я молчал и тихо ждал от жизни, сам не понимая чего.
Некоторый выход я находил в своей писанине. За три года я написал две больших повести, два романа и два киносценария. Ну и пару десятков рассказов. В некоторых журналах их опубликовали.
Выпустил книжку о своей дочке Полине. Подарил её маме.
- Интересно, - сказала мама. – А я о Полине всего этого и не знала. Ты хорошо написал. Читается легко. Мне книжка понравилась.
А я чувствовал, что всё это - не то, и что сказать маме что-то самое главное у меня никак не получается.
Такие, значит, дела.
Весной 2017 года я простился с мамой и другими жителями дома на Краснодонской улице, и навсегда уехал к своей любимой женщине на Алексеевскую.
Из-за своей прямо таки болезненной нерешимости целый месяц я оттягивал разговор с мамой насчёт своего отъезда. Ира (моя Ива), моя любимая женщина и будущая жена, терпеливо ждала. У нас с нею всё уже было уговорено, она подготовила квартиру к моему переезду, а я всё мямлил с разговором. Мне было жаль огорчать маму такой новостью. Я подбирал момент и верные слова.
Наконец до меня дошло, что мама обо всём уже догадалась и к расставанию давно себя подготовила.
К тому же в разговорах с Ивой мне постоянно слышалось невысказанное ею: «Ну, и?..» Поэтому мне пришлось вспомнить, что я мужчина, который обязан решаться на дело, исход которого самими женщинами, очевидно, за меня решён.
В общем, заздравные кубки на столе шипели и пукали пузырьками, отступать было некуда, я собрал волю в кулак и сказал:
- Мама! Дело в том…
- Хочешь уехать к ней? – лицо у мамы напряглось, резко потемнели щёки, обострились скулы и глаза как бы отвердели металлом. – Ты хорошо подумал? А если опять ошибёшься, что тогда?
- Я её очень люблю. Я поеду за счастьем, а не просто так.
Тут мама посмотрела на меня как на маленького мальчика и очень тихо произнесла:
- Тогда будьте счастливы. Мне твоя Ирочка очень нравится. Смотри, не обмани её. Ну а я как-нибудь буду доживать свой век. Жаль только, что он такой долгий.
Что тут можно было ответить? Видимо, прощание – это горький напиток, который мамы пьют всю жизнь. И сластить его нельзя. Как давать воду тому, кто тяжело ранен.
3 мая я справил условное новоселье у Ивы. Рядом с её домом была станция метро «Алексеевская», храм Живоначальной Троицы и парк Сокольники, знакомый мне с детства. По квартире бродили чёрные кот Скотт с кошкой Тусей и шотландский золотистый ретривер Бэла.
Здесь было тихо и всегда много-много солнца за окнами.
Я чувствовал, что мы с мамой отпустили друг друга на свободу. Я и Ива по-настоящему любили друга, что было самой лучшей частью этой свободы      
           Там мы прожили два года, но маму в гостях у нас я никогда не видел. Дело в том, что квартира была на последнем этаже пятиэтажки и мама уже не могла туда подняться. У мамы с возрастом ослабели ноги, и лестница превратилась в нашу разлучницу. Мы лишь перезванивались и с охотой обсуждали странности современной московской жизни.
- У нас опять засорился мусоропровод, - возмущалась мама. - А соседи не чешутся вызвать «Жилищник», чтобы его прочистить.
- Беда, - соглашался я, посмеиваясь про себя, что чистка по смыслу маминой фразы, требовалась и мусоропроводу, и жилищной конторе.
- Наташа привезла мне таблетки из аптеки, - сообщала мама. - На две с половиной тысячи. Цены стали просто безумными!
- Я подкину тебе денег.
- Не надо. Я же откладываю с пенсии. Распределяю по надобности. Квартплата, электричество, лекарства, продукты, - и помолчав, добавляла. – Господи! Чем же всё это закончится? 
В октябре 2018 года в возрасте 80-и лет умер внезапно папа. Никто его смерти не ожидал. Он страдал и физически, и душевно, но долгие страдания пожилого почему-то чаще обнадёживают родных, превращаясь для них как бы в нудную рутину, а не в жалость к ближнему.
                «… Его пример другим наука;
                Но, боже мой, какая скука
                С больным сидеть и день и ночь,
                Не отходя ни шагу прочь!..»
Мы с Ивой заказали санитарную перевозку, так как ходить я уже не мог, и в назначенный день отправились на кладбище.
Тот октябрь был солнечный, звонкий и очень тёплый, словно напоминавший живым, что жизнь чудесна, прекрасна, но всё-таки коротка, как и любой такой погожий день.
Мы с мамой увиделись в кремационном зале. Там стоял гроб с телом отца, читал отходную молитву бородатый священник, я молчал, мама как-то осторожно, будто случайно и совсем не к месту плакала.
В сущности, это был конец если не всего, то, как мне тогда показалось, огромной части её жизни.
И маме предстояло ещё мучительное до-переживание утраты. В течение долгих лет она говорила мне, что часто ночами слышит, как в их комнате её как будто зовёт его голос:
- Валя! Валюша! Ты где?
И потом долго не может уснуть. Потому что Валюшей когда-то её называл он, любимый Володечка. 
Я говорил маме что-то успокоительное, она говорила, что собирается пойти в районную небольшую церковь, поставить в память о папе свечки, потом пригласить священника освятить квартиру, читать дома молитвы и как-то убедить загробного духа оставить её в покое.
- У него в шкафах столько осталось костюмов, книг, записок, инструментов, - жаловалась мама, - что я от них никогда не избавлюсь. Отнести бы всё это на помойку, но у меня на это сил не хватает!
Наша семья – атеисты. И я думал, что никакие молитвы, священники, свечи маме в её горе не помогут. Психологи говорят, что страдающий человек должен отгоревать. То есть освободиться от страдания, только до конца и до самого дна его пережив.
Они, конечно, правы. Два года я терпеливо слушал мамины жалобы на голос в комнате и бессонницу, упования на церковь, молитвы и свечи, ожидая маминого постепенного избавления от этого классического и тяжкого морока.
Тут произошло то, что люди называют счастливой случайностью.
Ива приобрела одноэтажный дом и огромный участок с соснами и берёзами в ближайшем Подмосковье, и мы с ней переехали туда в августе 2019 года. Москва как бы разжала свои крокодильи челюсти. Компас жизни переназвал направления своих стрелок. Теперь остренькие кончики указывали не на С, Ю, З, В, а на Н, Т, Ч и Р – небо, тишину, чистоту и радость.
Три лета подряд к нам приезжала моя мама. Её на своём «Кашкае» привозили в деревеньку Саморядово Наташа и Альберт. Она не спеша гуляла по участку, восхищалась домом, чистым воздухом и непривычно огромным, никому кроме нас с Ивой не принадлежащим пространством.
Естественно, мы получали от неё подарки: всякие съестные припасы, хозяйственные штуки и угощения, сами же дарили ей в ответ выращенные нами огурцы и сваренные варенья, ели вместе на обед купленную нами специально к её приезду любимую мамину красную рыбу, гоняли чаи, слушали жалобы на Москву, похвалялись Саморядовым и болтали, болтали, болтали до самого вечера.
- Только не ссорьтесь никогда, - просила мама каждый раз, уезжая. – Живите счастливо. Любите друг друга. А если что понадобится, я вам всегда помогу. Так и будем жить., не забывая друг о друга, в любви и радости! Ира – чудесная женщина. Помни об этом, Сергей. Тебе наконец повезло в жизни. Не у всех так бывает. Поверь мне, я много чего видела, и чувствую, когда всё по-настоящему. Эх, завидую я вам, ребята!
Через пару часов они уже были в Москве. Солнце садилось, и всё окрашивалось акварелью. Засыпая, я думал о том, как же мне повезло с мамой.
С подсказки Ивы этой весной мы подарили маме заказанный через интернет фотоальбом с нашими семейными фотографиями и моими стишками. На обложке стояло: «Маме в День рождения. 5 апреля 2024».
Курьер доставил ей подарок прямо на квартиру.
Она перезвонила мне на мобильник.
- Какой подарок! – мама была рада. – Я всё просмотрела и перечитала. Очень хорошо! Я не ожидала и просто потрясена.
И вдруг печально добавила:
- Этим летом я к вам уже не приеду. Ноги очень сильно болят. В машину не заберусь и такой долгой дороги не выдержу. Жаль, конечно. Но делать нечего. Буду понемногу лечиться. Сил на это пока хватает.
Мне показалось, что у неё в голосе надорванной струной гундит безысходность. Я испугался и с какой-то больничной жалкой уверенностью сказал:
- Значит, будем общаться по телефону!
Сначала молчание. Потом тихое мамино:
- Значит, будем. Кстати, как там у вас с Ирой дела?   
Дописывая эту последнюю главу, я вдруг понял, что больше маму не увижу никогда. Из-за болезни я не в силах добраться к ней в Москву, а она – ко мне в Саморядово.
Значит, всё? Значит, никогда?
Мне стало сначала очень жарко, потом жутко холодно. Слово «никогда» значило то, чего я раньше не понимал. Теперь понял. Понимание было похоже на лопатку, которой мне когда-то в детстве удаляли аденоиды. Врач орудовала ею у меня под нёбом. Было больно и страшно. Казалось, что боль и страх никогда не кончатся.
Ни за что! Никогда!
Но вот теперь в мозгу колоколом, качнувшимся назад, рядом с «никогда» билось: «Мамочка милая! Боже! Как же я тебя люблю!»
То есть признался всё же, хоть и с опозданием.
               
               


                *   *   *
И вот начало весны, канун лета, минуло чуть больше года, работа окончена, можно встать из-за письменного стола и, потянувшись в охотку, улыбнуться.
Сукин сын я, ребята! Мемуарнейший роман сочинил я понемногу!
Булат Окуджава говорил: я не тщеславный, я честолюбивый. Александр Володин то и дело сетовал, что он сентиментальный. Юрий Левитанский повторял: спаси меня, моя работа. Честолюбие, сентиментальность и работоспособность есть и во мне. Это не похвальба. Скорее, это признание в себе того лучшего, чему я всегда подражал и что упрямо в себе выращивал.
Исповедь в две сотни страниц – на самом деле, это итог моим лучшим посевам и всходам. Пока что-то проклёвывается сквозь почву, подрастает и тянется вверх, наполняясь соком и энергией, сеятель может размышлять над тем, хороши ли были зёрна, плодородна земля, чиста и вкусна вода для полива, достаточно солнца и не много ли тени, правильны ли инструменты для сева, возделывания и сбережения урожая, ну и так далее. Тут ещё тысячи компонентов, упоминать которые безрассудно.
Главное в наблюдении заключается в заведомо неизвестном соотношении полезных и вредоносных генов там, внутри стеблей, цветков и наконец плодов. Человек жив надеждой. Хватит честолюбия, сентимента, пота и терпения сберечь надежду, тогда можно будет оправдать своё существование ухаживанием за корешками настоящего, готовыми питать будущее.
Мне пришло в голову исповедаться своим романом перед его персонажами. По существу, ответить перед всеми ними за каждый свой шаг, свою мысль, свою удачу или ошибку перед любым колоском, травинкой и былинкой на этом поле. То есть за здоровье корешка.
Я надеюсь, что никого не измучил своим двухсотстраничным признанием в любви к ним ко всем и к каждому в отдельности.
Теперь прощу прощения за многословие и пишу наконец слово «конец».
               
                2023-2024 гг.