Глава 97, Об Алексее Толстом и ценах на яйца

Ваш любимый автор всегда завидовал людям, которые могли вот так вот взять и жениться на ком угодно. Просто понравился кто-нибудь — взял и женился. А потом разонравилось — раз, и развёлся. И снова женился. Пошло что-то не так — раз, и развёлся. Или даже не развёлся, а просто опять женился. Ну и что? Если не заладилось — не жить теперь, что ли?
А дети… Ну, как-нибудь. У них своё приключение, у меня — своё. В конце концов, мы с ними ни о чём не договаривались.
Литературные страсти — это вам не лобио кушать, как любил говорить грузинский вор Джаба Иоселиани, правда, по поводу политики, а не литературы, но одно от другого недалеко ушло.
Если человек поверил, что он писатель, — как говорится: хоть образа выноси.
Вот, скажем, Александра Толстая, происходившая из той же ветки, что и Тургеневы, — мама писателя Алексея Толстого. Того самого Алексея Толстого, который Алексей Николаевич, что «Петр Первый» и «Приключения Буратино», а не Алексей Константинович, что «Князь Серебряный».
Жила себе спокойно с графом Николаем Толстым, родила четверых детей, была беременна пятым. Казалось бы… Прекрасное поместье в Самарской губернии, крестьяне повсюду воркуют, муж — аж предводитель уездного дворянства, боевой офицер.
Но вот взяла и увлеклась литературой. И ладно бы просто читала — так нет, начала писать. Муж, тот самый граф, бесчувственное животное, говорит супруге:
— Сашенька, ну ужас, ну нечитабельно. Давай лучше кофею выпьем. А хочешь, в Ниццу съездим? Лето кончается, устрицы стали более плотными, менее «молочными», они сейчас так хороши с «Шабли» — нотки йода, пронзительная кислинка, всё, как ты любишь.
А супруга Александра — в дикую истерику: я, мол, писательница, романист, а не твоя самка, ты во мне губишь главное — моё творческое начало, моё божественное предназначение. Романы «Воля» и «Неугомонное сердце» перевернут мировую литературу.
Граф ей, тихонько так:
— Ты моего дальнего родственника, Льва Николаевича, почитай — «Анну Каренину», скажем, или «Войну и мир», а потом свой сборник «Захолустье». И всё, успокойся, хватит валять дурака, поехали в Париж: как раз мюскаде из долины Луары в ресторанчики на Муфтар привезли, так хорошо фондю оттенить хрустящей свежестью и лёгкой солоноватостью. А то, что ты пишешь, дорогая, — детский сад, штаны на лямках.
Большинство мужчин считает, что сердце женщины завоёвывается титулом, путешествиями, ратными подвигами, деньгами и красивым поместьем, в конце концов.
Но даже не вздумайте смеяться над творческим началом! Пишет жена что-то, или рисует… И слава Б-гу. Нахваливайте и восторгайтесь. Будет вам и крепкая семья, и яркий секс. Так нет — Николай Толстой, хоть и происходил из приличной фамилии, а в этом простом вопросе оказался сущим профаном.
А вот Алексей Бостром — уездный чиновник, в сегодняшних терминах, начальник местного управления ЖКХ, — времени зря не терял: уложил замужнюю графиню в постель на простых восторгах её «литературным дарованиям», сказать по правде, начисто отсутствующим.
Учитесь, дорогие мои! Ничего не надо — просто скажите: «Дорогая, ты же Серов! Нет, не Серов, Репин! Да какой там Репин… Гойя, Веласкес, Зинаида Серебрякова!» Нет, про Зинаиду Серебрякову не надо. В общем, вы поняли. А про мужа — не ценит, мол, не понимает, дубина стоеросовая, солдафон неотёсанный. И подпустите сразу, не откладывая, про рассвет, верхушки сосен во мгле, искрящийся снег, красный закат — в общем, добавьте романтики, пока она раздевается.
Беременная на шестом месяце супруга плюнула на мужа — между прочим, офицера лейб-гвардии гусарского полка, графа, опять же, — собрала манатки и переехала в Николаевск к коммунальщику Бострому, видевшему в ней… ну, в общем, что-то там в ней видевшему.
Муж, в смысле граф Николай Толстой, свои ошибки, кстати, поздно, но осознал. Помчался в Петербург, дожал Некрасова и за свой счёт издал шедевр жены «Неугомонное сердце» в журнале «Отечественные записки». Некрасов, конечно, сам был тот ещё агнец — жил с Авдотьей Панаевой и её мужем, не говоря уже об актрисе Лефрен, — но в литературе Гоголя от Гегеля прекрасно отличал. С другой стороны, деньги — они и в Африке деньги, хотя Салтыков-Щедрин категорически воспротивился семейному подвигу самарского Толстого и высказался в том духе, что как такое написать, он ещё может понять, а вот как это читать — совсем неясно. Ну, в общем, скрипнули зубами и издали.
Ваш любимый автор, между прочим, нашёл в себе силы и прочитал «Неугомонное сердце», правда, не до конца — позвали к ужину. Нормальная такая графомания: «ушла-пришла-расплакалась-как-он-мог». Некрасов ладно, его не жалко, а бедный Салтыков-Щедрин — он-то как это читал.
Семейной жизни, однако, издание нетленки не помогло — муж поздно спохватился, раньше надо было пытаться печатать жену, за семью бороться: четыре с половиной ребёнка всё же…
Граф, естественно, предложил Бострому дуэль, тот отказался — какая уж тут мужская честь, когда не все колодцы в округе проинспектированы и кругом марксизм (коммунальщик-интеллектуал увлекался мыслями о диктатуре пролетариата).
Но судьба-индейка распорядилась иначе: Толстой как-то случайно встретил любящую парочку в поезде и вместо того, чтобы вежливо поздороваться, прострелил Бострому ногу. Суд, надо сказать, с пониманием отнёсся к этому событию и согласился с тем, что Бостром легко отделался — граф всё же был боевой офицер: хотел бы попасть не в ногу, попал бы не в ногу. Правда, коммунальщик после этого неудачного рандеву захромал, и крестьяне с тех пор называли его «колченогий барин» — не без трудностей, однако.
Кстати, сбежавшая Толстая, чтобы толпа из четверых детей не мешала творчеству, оставила их всех брошенному супругу, хотя тот и ничего не смыслил в литературе. А к понимающему и чувствующему тонкие струны женской души коммунальщику Бострому переехала уже без хвоста, чистая, как майское утро, — правда, слегка «заминированная» на следующего сыночка и немного мучимая сомнениями по поводу его отцовства. Тяжёлое было время, ДНК-тесты ещё не делали, ориентировались больше на ощущения и всякие расчёты — расскажи сегодня кому, засмеют.
Этот сыночек с неопределённым отцовством, собственно, и был будущий писатель земли русской Алексей Толстой — тот, что написал «Буратино». Ну, не совсем написал, конечно, а переписал «Пиноккио». Но тогда все так делали, время было такое. Тяжёлое было время.
Соцсетей, мобильников и всей прочей ерунды в те суровые годы ещё не существовало, перебивались письмами, поэтому слегка оторопевшему от всей этой творческо-сексуальной истории мужу и его маме — кажется, это называется свекровью — любительница литературы написала просьбу передать детям, что мама умерла. Вот что значит вера в своё место в литературе, а вы тут — Набоков, Набоков…
Да, так вот. Как мы все любим, чтобы не мучиться запоминанием разных имён, сыночка назвали в честь нового папы-Бострома — Алексеем. С точки зрения графини с недооценённым литературным дарованием, имя, на случай неизбежных сомнений в отцовстве, должно было потрафить свежеиспечённому отчиму — Алексею Бострому.
Алексей Бостром-младший подписывался до тринадцати лет «Лёля Бостром», называл управляющего ЖКХ папой, но потом социальные конструкты взяли своё — хотелось всё же быть графом, дворянином. Лёля начал бороться за фамилию: а то неудобно перед людьми — какой-то Бостром, понимаете ли.
Мама тоже очень мечтала, чтобы единственный сыночек был графом (других четверых мы помним — их сбросили, как вышедшие карты в преферансе), и бегала по дворянским собраниям, посылала письма адвокатам — в свободное, разумеется, от написания романов время. Эпик-фейл в Петербурге ничему её не научил, и она строчила романы просто непрерывно, ничуть не смущаясь тем, что печатать их никто не желал даже за деньги — которых, впрочем, у Бострома не было. Когда сынок Лёля станет совсем большим мальчиком, он в своих воспоминаниях напишет об ужасе, который испытал при ознакомлении с маменькиными шедеврами.
В общем, эта дружная беготня по дворянским собраниям могла спокойно продолжаться вплоть до радикального решения товарищем Ульяновым и его друзьями дворянского вопроса. Но граф Николай Толстой умер, дав Лёле возможность на своих похоронах познакомиться с родными братьями и сестрой, и оставил завещание. По завещанию Лёля Бостром таки стал графом и заодно получил тридцать тысяч рублей.
Надо сразу оговориться, что коммунальщик Бостром с мамой, несмотря на некоторое безумие с написанием романов, люди были земные и определили Лёлю сначала в реальное училище — даже не в гимназию, — а потом в Технологический институт в Питере, знаменитую «Техноложку»: граф не граф, а мальчик должен иметь профессию.
Осознав себя графом, Лёля принял решение немедленно жениться. Юля Рожанская была совершенно очаровательна: вместе с полу-Бостромом-полу-Толстым играла в водевилях в театральном кружке, тоже поехала учиться в Петербург, только в медицинский. Родила сыночка — Юрочку.
Жизнь в столице, как это обычно и бывает, быстро раскрыла потенциал будущего литератора: он играл в карты, любил одеваться у Альфреда, научился курить пахитоски и освоил любимый маршрут — от ресторана «Палкин» до телеграфа на Почтамтской улице, откуда он выскабливал деньги из Бостромов. Надо сказать, Джейн Остин русской литературы, то есть мама, к этому времени в своём Бостроме уже разочаровалась и стала посматривать в лес, но сыночка любила и деньги на коляску и кроватку для Юрочки слала исправно, прекрасно зная, как он их потратит.
Как говорят в современных российских «судах»: «нет оснований не доверять дневникам» — Юрочка так и остался без коляски, а юный Алексей Толстой ударился в богемную жизнь города на Неве: барышни менялись непрерывно, отнюдь не урологическим ручейком лилась вдовушка Клико, деньги барин одалживал у всех, у кого мог, никогда не отдавал, пока не начинали бить, а о чертежах и «Техноложке» просто забыл — какая там инженерия, когда тут такое…
Юля собрала вещи, взяла Юрочку, так и оставшегося без коляски и рванула к родителям в Казань. По молодости лет Толстой ещё рефлексировал, поехал за ней и приготовил в поезде рыбку к масштабной извинительной речи на тему «никогда больше вовеки веков, аминь». Но, только прибыв в третью столицу России, сразу начал адюльтер с симпатичной блондинкой, да так активно бросился брать штурмом эту крепость, что её муж, по совместительству известный в Казани адвокат, отхлестал Толстого плёткой. Это было неприятно, но мало того — Толстой сам почему-то рассказал об этом тестю и тёще, когда пришёл просить прощения; может, решил, что лучше уж от него узнают… В общем, с восстановлением семьи не задалось.
Помните у Пятницкого, хотя многие думают, что это Хармс: «Тургенев испугался и в ту же ночь уехал в Баден-Баден…»? А Алексей Толстой тут же уехал в Дрезден — приобщаться к мировой культуре. И приобщился: вернулся с перспективной художницей Соней Дымшиц. Соня интересничала:
— Вы любите слушать дождь ночью? Будто маленькие духи шлёпают босыми ножками по земле.
Не то что эта скучная Юля с коляской для Юрочки и неприятными вопросами вроде «сдал ли ты экзамен по сопромату?».
В общем, отойдя от всех приключений, Толстой решил, что пора наконец жениться. Юля после адвоката с плеткой легко дала развод, а вот Сонин муж, Розенфельд, заартачился — иудейская религия, понимаешь, ему помеха. Да-да, вы уже поняли, что у Сони муж тоже имелся — Розенфельд, между прочим, старший брат жены Марка Шагала. Вообще, Соня Дымшиц бойкая девушка была — училась у Бакста, Петрова-Водкина, Добужинского.
Вам пригодится на заметку: племянником Сони, сыном её сестры, был Абрам Костеланец — дирижёр Нью-Йоркского симфонического оркестра, в сущности, создатель жанра лёгкой музыки.
Долго ли, коротко — уехала Соня по совету Бакста в Париж учиться, Толстой за ней увязался. Жена родила дочь Марианну, занималась в студии, а вот графу на чужбине стало скучновато - вспоминались чудесные скандалы: например, как он вылил бутылку шампанского на голову Бальмонта в кафе «Бродячая собака», дуэль Волошина и Гумилёва. В Париже ничего такого не было. Чем прикажете заниматься?  Ну не мог же он вместе с женой осваивать офорт, потянуло обратно.
В Петербурге Толстому удалось рассориться с Сологубом до такой степени, что пришлось переехать уже в Москву. Диспозиция сложилась следующим образом: в Москве скучновато было Соне, в Париже — Толстому. Выход нашёлся: у Толстого начался бурный роман с прелестной шестнадцатилетней балериной Маргаритой Кандауровой — и понять его можно, погуглите портрет на досуге. Лето с девушкой граф провёл у Волошина, а вот осенью ситуация осложнилась: завертелся ещё один, параллельный, роман с Наташей Крандиевской-Волькенштейн.
Этим романом была очень недовольна очаровательная балерина Маргарита и особенно муж Наташи — адвокат Волькенштейн. Кстати, если что: Толстой с Маргаритой к моменту начала романа с Наташей уже были помолвлены и планировали по осени сыграть свадебку, благо вторая жена Соня начала уставать от методов борьбы супруга со скукой.
Первое знакомство с Тусей (так домашние звали Наташу Крандиевскую) произошло на литературном вечере. Они обменялись парой фраз, и Туся заметила:
— С такой фамилией можно писать и получше.
На том и разошлись. Она — к мужу и ребёнку, он — ко второй жене Софье Дымшиц и дочке Марианне.
Если вы вдруг слегка запутались: роман с юной балериной Маргаритой Кандауровой был параллельным, понимаете? Параллельным, не считая жены, разумеется, кто же ее считает! Есть такие романы. Но — с помолвками, встречами после спектаклей в Большом, цветами и прочим. А потом граф обычно ехал либо к супруге Софье Исааковне с дочкой Марианной, либо к Наташе Крандиевской, хотя, повторимся, её мужу Фёдору Акимовичу и маленькому сыну — тоже Феде — это почему-то не нравилось, особенно то, что Алексей всё время подлавливал момент остаться с Тусей наедине и что-нибудь ей нашептать на ушко.
Муж, Волькенштейн, как-то неосторожно отъехал по своим адвокатским делам — Толстой за розовое ушко взялся всерьёз, и вуаля! А ведь так хорошо всё начиналось: пили вместе с Фёдором Акимовичем чай, обсуждали литературу, один раз граф им даже привёл Маргариту Кандаурову, представил как невесту. Та посидела за столом, а потом пошла играть с маленьким Федей, благо по возрасту была к нему ближе, — в общем, нож в спину…
В итоге, как в фильмах Вуди Алена, все наладилось: муж Волькенштейн получил полную отставку, балерина Маргарита объявила, что помолвка разорвана и так это продолжаться не может, Толстой вычеркнул своё посвящение ей из всех изданных на тот момент стихов, Софья с Марианной тоже снялись с площадки.
Кстати, у Софьи Дымшиц потом был творческий, и не только творческий, союз с великим художником Татлиным, она вообще сыграла серьёзную роль в советском изобразительном искусстве. Как теперь говорят сорокалетние, считающие себя молодёжью, «для олдов»: Соня ещё была художественным редактором журнала «Работница и крестьянка», его потом разделили на два — с соответствующими названиями. Многие поколения зэков вывешивали в камерах обложки этих журналов, испытывая лучшие ночные минуты стараниями Сони Дымшиц, подбиравшей самых сексуальных «работниц» и «крестьянок» - хоть какая-то конкретная польза от изобразительного искусства.
Из забавного: Туся и Софья обе учились у Бакста — как говорится, узок круг этих революционеров, страшно далеки они от народа, а вот нам надо двигаться дальше.
Туся Крандиевская в смысле таланта Соне Дымшиц в подмётки не годилась, но тоже не без способностей была. Даже желчный Бунин, от которого доброго слова не дождёшься, выражал всяческое одобрение её стихам. Ну и внешности, конечно, тоже. Скорее внешности, чем стихам. Ну, мы друг друга поняли.
«Она пришла ко мне однажды в морозные сумерки, вся в инее — иней опушил всю её беличью шапочку, беличий воротник шубки, ресницы, уголки губ, — я просто поражён был её юной прелестью, её девичьей красотой и восхищён талантливостью её стихов…» — это Бунин.
В общем, Крандиевская тоже была выдающаяся девочка, Толстой не сбавлял оборотов.
Итак, участники движения развелись, прошли через скандалы и травмы, всё как-то если не успокоилось, то затихло. Туся родила писателю сына Никиту, Федя, тот, что от Волькенштейна, стал называть Толстого «папой», казалось бы, можно пожить, но тут — революция. Троцкий с Лениным начали шкодничать, и Толстой с женой и детьми отправился в Одессу, оттуда в Париж, а потом в Берлин.
В Париже, надо сказать, Алексей Николаевич показал себя не столько писателем, сколько Остапом Ибрагимовичем Бендером — продал, например, какому-то простаку за восемнадцать тысяч франков несуществующее имение в Каширском уезде, привычно одалживал деньги у всей эмиграции, морочил головы эмигрантским издательствам, продавая нескольким одновременно «Хождение по мукам».
Туся работала у Толстого всем — шила платья и шляпки, бросила собственное творчество, занималась у него редактурой, литературным сопровождением, заодно родила ещё одного сына — Дмитрия.
Когда в Советской России гражданская война с голодом закончились и ситуация начала как-то устаканиваться, чета Толстых засобиралась в дорогу: больших денег и роскошной жизни в эмиграции не предвиделось — писать по-английски, как Набоков, граф не мог, а русская эмигрантская аудитория — это же слёзы.
Толстой пишет открытое письмо советскому правительству: «Совесть меня зовёт ехать в Россию и хоть гвоздик свой собственный, но вколотить в истрёпанный бурями русский корабль». Получает, разумеется, разрешение и выезжает — ближе к гонорарам.
Характерный эпизодик: перед отъездом он продал Тэффи фарфоровый чайник с условием, что та заплатит вперед, а он до последнего дня будет им пользоваться. После отъезда выяснилось, что вперёд за чайник уплатило человек двадцать, при этом сам чайничек граф таки увёз с собой.
В Советском Союзе Толстой пишет глобальный и идеологически правильный роман «Пётр Первый». Тут тебе и ломка старого мира, и неизбежные жертвы, и народ — стружка… Всё, как надо. Даже Бунин прислал записку: «Алёшка, хоть ты и сволочь, мать твою, но талантливый писатель».
В Москве Толстой жил в основном на даче в Барвихе, которую обставил мебелью из карельской берёзы, а городскую квартиру — старинными гарнитурами красного дерева; имелась и ленинградская резиденция — дом в Царском Селе.
Рассказывают, что дверь на этой даче Толстого в Царском Селе открывал седой лакей в мундире с позументами и произносил:
— Их сиятельства дома нет-с, уехали на заседание горкома партии…
Девушки менялись непрерывно; в конце концов, Туся забрала детей и съехала, чтобы дать мужу разобраться и распутаться с бумагами и романами.
Граф разобрался и распутался — секретарша Мила Баршева захватила пустующее пространство через две недели после отъезда жены. Графа можно понять: нельзя же жить больше двадцати лет с одной и той же женщиной! Ситуация с возрастом Крандиевской — сорок семь — и так стала патовой: кто же такое выдержит. А Мила очаровательна, нет ещё и тридцати. Толстой женится в четвёртый раз.
Алексей Толстой был «выездным», кстати, в отличие от Горького: у того паспорт, во избежание недоразумений, забрали сразу по возвращении на родину. И как только Франция освободилась от оккупации, писатель земли русской поехал в Париж. В кафе на Монмартре увидел Бунина, читавшего газету. Налетел:
— Дружище, можно тебя поцеловать? Не боишься большевика?
— Толстой! Ты откуда и почему в роскошной шубе? — (Стояла тёплая парижская осень.)
— Медвежья! А что, немодно? Совсем я за войну отстал от жизни… Ничего, вот теперь и приоденусь. Ну а ты-то как, всё проедаешь Нобелевскую премию? Надолго ли ещё хватит? Ей-богу, поезжай в Россию, тебя же с колоколами встретят! Ты знаешь, как я у большевиков живу? У меня дворец в Москве, два поместья — в Царском Селе и в Барвихе, три автомобиля, у меня коллекция английских трубок — в Букингемском дворце не сыщешь! Что ни говори, а Советы ценят писателей!
— Я слышал, Сталин называет тебя «наш советский граф»? — усмехнулся Бунин.
— Ну да, я и рад соответствовать. Завёл у себя галерею фамильных портретов: важные старики, в мундирах, при лентах и орденах. По всему Сухаревскому рынку «предков» скупал!

Да, так к чему это всё?
У вашего любимого автора Алексей Толстой и Максим Горький — наверное, правильно в обратной последовательности — лежат на одной полочке памяти. И ясно почему: других по-настоящему больших литераторов, работавших на советский режим, просто не было.
В Москве на Спиридоновке, как раз там, где бродил в кальсонах и со свечкой в руке поэт Бездомный в погоне за Воландом, есть одно намоленное местечко. Я не буду утверждать, что Булгаков в своей библии для советских инженеров намеренно отправил Воланда со свитой гулять именно туда, — думаю, просто совпало.
Я имею в виду особняк Степана Рябушинского, старообрядца из Рогожских, на углу с Малой Никитской. Как раз в этом особняке архитектора Шехтеля, принадлежавшем до революции миллионеру Рябушинскому, Виссарионыч поселил Горького, вытащенного им с Капри.
Спорно, хотел ли Горький жить в небольшом дворце с легендарной винтовой мраморной лестницей, или просто купился на прогулку по главной улице советской столицы имени себя, но Воланд в его случае действовал ползуче: тут была и имитация всеобщей народной любви — «страна ждёт, ты нужен здесь, а не там», — и разводка на то, что родина, мол, строится, как быть — «лес рубят, щепки летят», и привычный вывих Максимыча — «надо помогать голодной писательской молодёжи».
Хотя за «если враг не сдаётся, его уничтожают», восторг от посещения Соловецкого лагеря и оду талантливому строителю Беломорканала — НКВД, — мы все великому гуманисту товарищу Горькому безмерно благодарны. И за тех, кто рассказал ему правду, сунул записку и кого зверски пытали и расстреляли после его визита на Соловки. Но Горький, по крайней мере, прошёл свой путь, попался во все медовые и иные спецслужбистские ловушки, поплатился сыном и испортил себе некролог, став соучастником криминальной коммунистической катастрофы.
А вот Алексей Николаевич, то ли Бостром, то ли Толстой, продал свой талант Воланду изначально. Я бы даже сказал, отдал добровольно. Уж не знаю, кто поселил в его душу безмерный цинизм — мама ли, Бостром, ещё кто… И в тот же особняк Рябушинского он, в отличие от Горького, попасть как раз мечтал. И таки попал, правда, только во флигель, и только на два года, — как и положено добровольцам.
У одного знакомого автора по фамилии Тэппер имелась присказка: «Главное — устроиться с питанием». Этот приятный во всех отношениях господин в своё время уехал в Буэнос-Айрес, и когда автор поинтересовался, как там жизнь, Тэппер, всегда глядевший в корень вещей, ответил коротко:
— Яйки тут на рынке дешёвые.
Тем и закончим сегодняшний «Рабочий полдень».

Литература об А.Н. Толстом:
1. А. Н. Толстой. Новые материалы и исследования. — М.: 1995
2. Варламов А. Н. Алексей Толстой. — М.: «Молодая гвардия», 2008. — 624 с. — (Серия «Жизнь замечательных людей»).
3. Варламов А. Н. Алексей Толстой. Биография. — М.: «Эксмо», 2009. — 736 с.
4. Гавренкова Н.В. Золотой ключик, или Приключения Буратино: Викторина по сказке А.Н. Толстого к 135-летию со дня рождения писателя // Открытый урок: методики, сценарии, примеры. — 2017. — №12. — Стр. 58-67.
5. Новодворская В. Золотая рыбка на посылках // Валерия Новодворская // Медведь: Первый мужской журнал. — 2008. — №122.
6. Стрельникова И. Алексей Толстой: превратности жизни и любви великого писателя / Ирина Стрельникова // Караван историй. — 2015. — №2.