Гуманизация. Чистая Сила III

Чистая Сила, без лжи и мечей,


О расчеловечивании.


Опыт, мысль, взгляд о том что расчеловечивание начинается не тогда, когда человек совершает что то чудовищное, а гораздо раньше — когда другой человек перестаёт восприниматься как человек. Когда за действием уже не видят живого существа, за болью — переживания, за слабостью — достоинства.
Во что постепенно превращается реальность, если из неё убрать человеческое отношение.

Свидетельствование.

Есть вещи, которые меняют реальность не громкостью, а тем, что постепенно лишают её человеческого лица.
Расчеловечивание начинается почти незаметно. С человека снимают имя — и оставляют функцию. Снимают историю — и оставляют ярлык. Снимают достоинство — и оставляют действие. Снимают право на боль — и требуют доказательств того, что ему вообще может быть больно. Так человек постепенно превращается в объект.
В проблему.
В статистику.
В препятствие.
В «них».
В тех, о ком уже можно говорить иначе, чем говорили бы о живом человеке рядом с собой. И, пожалуй, самое ужасное здесь не сама жестокость. Ужасно привыкание к ней.. Когда чьё либо страдание перестаёт вызывать внутреннюю остановку. Когда человек способен пройти мимо боли не потому, что он жесток по природе, а потому, что слишком долго учился не замечать. Расчеловечивание освобождает совесть от необходимости видеть. Если перед тобой уже не человек — тебе не нужно спрашивать, что он чувствует. Если перед тобой только «враг» — его страх становится неважен. Если перед тобой только «неудачник» — его унижение можно назвать заслуженным.
Если перед тобой только «чужой» — его одиночество перестаёт быть твоей нравственной проблемой. Так создаётся удивительно удобная реальность, в ней можно причинять боль и одновременно сохранять ощущение собственной правоты. Но человек, привыкший расчеловечивать других, постепенно расчеловечивает и самого себя. Потому что способность видеть в другом человека — это не только милосердие к другому. Это ещё и способ сохранить в себе собственную человечность. Когда исчезает сострадание, исчезает не только Бесценность других.

Обедняется и тот, кто больше не способен её распознать..

И тогда реальность становится холоднее. В ней всё ещё много людей, но всё меньше человеческого присутствия.
Много слов — но мало свидетельства. Много оценок — но мало понимания. Много требований быть сильным — и почти нет пространства, где человеку разрешено просто быть Живым. А затем наступает момент, когда расчеловечивание перестаёт быть направленным только наружу.
Общество, привыкшее считать одних недостойными сочувствия, однажды обнаруживает, что сочувствие вообще стало дефицитом. И тогда уже неважно, кто перед тобой, слабый или сильный, виноватый или невиновный, чужой или близкий. Человеческая жизнь начинает восприниматься как нечто, что необходимо сначала доказать.

Вот к чему способен привести акт расчеловечивания….

Он способен изменить не только отношение к отдельному человеку. Он способен изменить саму ткань реальности. Потому что реальность становится такой, какой мы позволяем себе видеть другого. И если однажды мы перестаём видеть в нём человека, мир ещё может продолжать существовать.

Но человеческим он уже не будет.

Поэтому свидетельствовать о человечности — иногда значит не совершать ничего великого.
Это значит остановиться там, где все уже прошли мимо.
Увидеть лицо там, где другие увидели ярлык. Услышать голос там, где привыкли слышать только категорию. И сказать самое простое, но, возможно, самое необходимое

перед нами человек.

И этого уже достаточно, чтобы не позволить реальности окончательно стать бесчеловечной.
Натуральная гуманность способна одновременно видеть и вину, и человека.

Но видеть в человеке человека — не значит закрывать глаза на зло.

Это важное различие.

Человечность не требует назвать жестокость добротой.
Не требует оправдывать преступление. Не требует отменять ответственность. Она требует другого — не позволить злу убедить нас, что перед нами уже не человек. Потому что именно здесь проходит одна из самых опасных границ. Когда мы говорим «он поступил бесчеловечно», — мы осуждаем проступок.

Но когда начинаем говорить «он сам больше не человек», — мы совершаем уже другой акт.
Мы отнимаем у него не только оправдание, но и саму принадлежность к жизни. И тогда наказание перестаёт быть восстановлением справедливости и легко превращается в разрешение на унижение. А унижение, как ни странно, никогда не делает человека более человечным.
Оно только продолжает цепь.
Один расчеловечивает другого.
Другой отвечает тем же.
Третий наблюдает и привыкает.
Четвёртый уже не замечает ничего необычного. То есть, ненормальность становится нормальностью….

Так жестокость становится культурой.

Не обязательно громкой.
Не обязательно кровавой.
Иногда она выглядит совершенно прилично. Она может говорить правильными словами. Может ссылаться на справедливость. На порядок.
На мораль. На общественное благо. И именно поэтому её бывает особенно трудно распознать. Потому что настоящее расчеловечивание не всегда выглядит как ненависть. Иногда оно выглядит как равнодушие. Как раздражение чьей то слабостью. Как насмешка над чьей то болью. Как удовольствие от чьего то унижения. Как привычка обсуждать чью либо трагедию так, будто речь идёт не о жизни, а о событии для развлечения, это является пустословием..
Как способность, спокойно смотреть на страдание, если оно происходит не с нами. И постепенно человек обнаруживает страшную вещь, он уже не спрашивает, «Что с этим человеком произошло?»

Он спрашивает только

«Что он заслужил?»

В этом вопросе может исчезнуть целый МИР..

Потому что прежде чем решить, что человек заслуживает, мы должны хотя бы увидеть его. Увидеть (рассмотреть) его страх. Его одиночество. Его историю. Его ошибки. Его попытки быть лучше..

И даже его падение.

Не для того, чтобы всё простить.

А для того, чтобы не превратить человека в собственную ошибку.

Ведь человек всегда больше своего худшего проступка.

И, возможно, одна из главных обязанностей человечности — сохранять это различие. Проступок можно осудить, не уничтожая человека. Можно поставить границу, не испытывая наслаждения от чьей либо боли. Можно требовать ответственности, не превращая наказание в месть, в расправу.. Можно не соглашаться, не ненавидя.

Можно защищать слабого, не становясь жестоким к сильному.

Можно противостоять злу и при этом не позволить злу определить способ нашего противостояния. Потому что иначе происходит не победа над бесчеловечностью.
Происходит её передача из одних рук в другие. И тогда самое ужасное наследство сегодняшней реальности — даже не количество жестокости. А её способность становиться нормальной.
Когда человек уже не ужасается тому, чему вчера ужаснулся бы. Когда чья либо боль становится фоном И Не Фонит…..

Когда унижение превращается в шутку. Когда жестокое слово произносится легко, потому что за ним уже не видят лица. И здесь, возможно, начинается наше свидетельствование. Не с великих деклараций. А с очень маленького внутреннего отказа. Я не буду переставать видеть человека. Даже если не понимаю его. Даже если не согласен с ним. Даже если он виноват. Даже если он чужой.
Потому что человеческое достоинство не должно зависеть от того, насколько удобно нам его признавать. И если сегодня реальность всё чаще предлагает нам смотреть на людей как на категории, группы, функции, угрозы, ошибки или статистику — возможно, человеческое начинается именно там, где мы возвращаем человеку лицо. Имя. Голос. Историю. Право на боль. Право на изменение.
Право остаться человеком. И, быть может, именно поэтому свидетельствовать о человечности сегодня — не наивность.

Это форма ответственности, потому что такое время пришло..

Потому что каждый раз, когда мы отказываемся расчеловечить другого, мы словно говорим самой реальности

«Нет.
Я всё ещё вижу человека.
И поэтому не позволю тебе сделать бесчеловечным и меня».













Существует ещё одна форма расчеловечивания, очень распространённая, и она возникает в, Семейном Кругу.

Зависимость.

Когда круг перестаёт быть спасением.

Что происходит с человеческим отношением, когда разрушительную зависимость пытаются включить в норму под видом принятия и гуманности?
Речь пойдёт о людях, чьи жизни оказались подчинены разрушительной зависимости, где фигурантами становятся вещества самого разного спектра — начиная с марихуаны и заканчивая алкоголем и другими токсично-психоактивными веществами. Такими как уличные наркотики, после которых происходит эйфория, галлюцинации, не законные изменения сознания в целом распад личности, самооценки, социализации.. Но предметом этого свидетельствования будет не осуждение самого человека.
Напротив.
Речь пойдёт о том, кАк продолжать видеть в человеке человека, не превращая не осознанно его разрушение в норму. Потому что именно здесь — в Семейном Кругу, возникает одна из самых сложных подмен гуманности..

Нам говорят

«Давайте хотя бы на праздники будем собираться вместе».

«Пусть побудет среди нормальных людей».

«Пусть привыкает к семейной атмосфере».

«Может быть, постепенно научится быть с нами и бросит губить себя».

На поверхности это выглядит как принятие. Но действительно ли это всегда Гуманизация? Или иногда семейный круг, желая сохранить привычную форму единства, начинает приспосАбливаться уже не к человеку, а к его завИсимости? Где проходит граница между тем, чтобы не отвергАть человека, и тем, чтобы не принимАть разрушительный образ существования как допустимую норму? Можно ли любить человека и одновременно не соглашаться с тем, что его разрушает?
Можно ли оставить ему место среди людей, не создавая впечатления, будто ничего существенного не происходит?
И не становится ли иногда привычное праздничное застолье не пространством возвращения человека к жизни, а пространством, где окружающие учатся существовать рядом с его разрушением? Именно здесь возникает необходимость различить принятие человека или принятие его зависимости.

Это не одно и то же.

Человек не становится менее человеком оттого, что оказался в зависимости. Но и зависимость не становится менее разрушительной оттого, что рядом с ней продолжают накрывать семейный праздничный стол.. Поэтому это свидетельствование — не о том, что «с человеком у которого разрушающая  зависимость, бессмысленно общаться». Это было бы слишком простым и, в конечном счёте, тоже расчеловечивающим выводом.
Речь о другом, что происходит с человечностью, когда ради сохранения привычного семейного круга люди перестают различать человека и то разрушение, которое завладело его жизнью? И где проходит та самая линия, за которой Забота перестаёт помогать человеку возвращаться к жизни — и начинает помогать окружающим привыкать к его саморазрушению? Потому что здесь проблема не просто в том, что человек употребляет наркотики, а в том, что зависимость постепенно меняет его способность строить нормальные отношения с окружающими. Праздничный стол сам по себе предполагает определённое пространство. Взаимность, присутствие, уважение, безопасность, способность разделить с другими смысл происходящего. А при активной наркотической зависимости человек оказывается в совершенно другой реальности. Почему совместное застолье может становиться бессмысленным, и даже пагубным.
Праздник превращается в формальность. Люди физически сидят рядом, но эмоционально и ценностно находятся в разных мирах.
Невозможно получить Полноценную Взаимность. Разговор, внимание, интерес к другим, способность радоваться вместе могут быть серьёзно нарушены.
Окружающим приходится постоянно адаптироваться. Следить за СОСтоянием человека, предугадывать его поведение, сглаживать конфликты, делать вид, что всё нормально (вид самообмана, и намеренная трансляция лжи, построение разрушающей иллюзии в пространстве).

Нарушается само значение праздника.

Вместо встречи людей получается поПЫТКА сохранить видимость полноценности семьи или компании при отсутствии необходимых для этого отношений. Зависимость начинает занимать место личности. Особенно при активном употреблении человек может всё больше воспринимать окружающих через призму собственной потребности, а не как самостоятельных людей, с которыми можно быть в отношениях. Совместное присутствие может невольно нормализовать ненормальное. Если каждый праздник проходит по принципу «главное, чтобы все сидели за одним столом», реальные разрушительные последствия зависимости остаются без внимания. Но здесь есть важное различие, бессмысленно не само общение с человеком у которого зависимость. Бессмысленно делать вид, что одними праздничными застольями можно заменить здоровые отношения и решение проблемы зависимости. Как раз именно отказ от привычного «ну давайте хотя бы на праздник соберёмся» становится честнее. Потому что любовь к человеку и участие в его жизни не требуют делать вид, будто его зависимость ничего не меняет. И ещё прозрачнее рассмотрим, то что праздничный стол — это не просто мебель, еда и присутствие родственников. Это своего рода свидетельство того, что между людьми существует связь. Если один человек систематически разрушает эту связь своим образом существования, а остальные лишь садятся рядом с ним по календарной традиции, получается не единение, а его имитация, а со временем превращается и в иллюзию..
Вот такая вот особенно незаметная линия расчеловечивания, которую современный человек нередко принимает за гуманность.

Она звучит почти благородно,

«Давайте хотя бы на праздники будем собираться вместе. Пусть человек старается. Пусть привыкает. Пусть учится быть с нами. Нельзя же его совсем исключать».

На первый взгляд здесь слышится любовь.

Но если всмотреться глубже, иногда оказывается, что за этой «гуманностью» скрывается совершенно иное — отказ видеть реальность человека такой, какова она есть. Потому что человек, находящийся в активной разрушительной зависимости — алкогольной, наркотической или иной — не становится здоровым от того, что его посадили за праздничный стол.

Праздничный стол не является терапией.

Привычный семейный круг не является реабилитацией.

И присутствие среди внешне благополучных людей само по себе не обучает человека благополучию.

Более того, когда разрушительное СОСтояние человека принимают в общий круг как нечто, к чему все должны просто привыкнуть, происходит подмена гуманизации.

Человеку как будто говорят,

«Мы принимаем тебя таким».

Но фактически это означает,

«Мы готовы принять и твоё разрушение как часть нормы, лишь бы не нарушать привычный порядок».

И вот здесь, возникает линия расчеловечивания.

Потому что гуманизация — это не приспособление к человеческому разрушению.
Гуманизация начинается там, где человека продолжают видеть человеком, но одновременно не перестают видеть правду о том, что с ним происходит. Если человек тонет, гуманно не сказать ему,

«Давай хотя бы по праздникам посидим вместе — привыкнешь к воде».

Гуманно — признать, что он тонет.

Гуманно — протянуть ему спасательный круг.

Гуманно — не прыгать следом в воду, называя это состраданием.

Гуманно — не делать вид, будто вода является его естественной средой обитания.

И особенно опасна здесь привычка общества путать принятие человека с принятием его разрушительного поведения.

Можно не отвергать человека — и отвергать наркотик.

Можно сохранять любовь — и устанавливать здоровые границы.

Можно желать человеку возвращения к здоровой жизни — и не участвовать в создании декораций, в которых его зависимость выглядит терпимой и почти бытовой.

Можно сказать,

«Ты нам не чужой. Но то, что с тобой происходит, — не нормально. И мы не будем делать вид, что нормально».

В этом гораздо больше человеческого достоинства, чем в механическом приглашении за праздничный стол. Потому что иногда человека «принимают» настолько бездумно, что перестают свидетельствовать ему правду о наркотической пьянке.. А человек, лишённый правды о собственном разрушении, лишается и возможности увидеть путь обратно.

Есть и другая сторона.

Когда семья годами собирается вокруг человека, который находится в активной зависимости, остальные постепенно начинают жить по законам этой зависимости.
Все знают, что нельзя сказать.
Все знают, о чём лучше промолчать. Все знают, когда нужно сделать вид, что ничего не произошло. Все знают, что «сегодня праздник». И постепенно праздник перестаёт быть праздником. Он становится ритуалом сокрытия разрушения.
За столом сидят люди, которые улыбаются, разговаривают, поднимают бокалы, поздравляют друг друга — и одновременно коллективно соглашаются не смотреть на очевидное.

Это уже не единение.

Это совместное поддержание иллюзии, которая тоже имеет тяжёлую форму саморазрушения даже для тех кто не споткнулся об какую либо зависимость. И здесь возникает ещё более глубокая проблема. Расчеловечивание происходит тогда, когда человека перестают воспринимать как субъекта, способного отвечать за собственную жизнь.

Ему оставляют только роль,

«У него зависимость. Что с него взять?»

Или,

«Пусть хотя бы посидит с нами — может, когда-нибудь изменится».

Но за этой жалостью скрывается страшное снижение здоровых требований к человеку. От него перестают ждать Ответственности.. Перестают ждать трезвости. Перестают ждать уважения к другим.
Перестают ждать участия в собственной жизни. Ему натурально словно заранее отменяют человеческую способность выбирать, отвечать, восстанавливаться, трудиться над собой. А ведь это тоже форма расчеловечивания.
Человека нельзя гуманизировать, лишая его субъектности.

Если мы говорим,

«Он ничего не может, у него же зависимость»,

мы уже видим не человека, а диагноз его поведения.

Если мы говорим,

«Ну пусть хотя бы будет с нами, пусть привыкает к нормальной жизни»,

мы рискуем превратить нормальную жизнь остальных в декорацию для его продолжающегося разрушения.

И это Не помощь.

Помощь начинается не с того, чтобы поставить человека в центр здорового круга и заставить этот круг терпеть его СОСтояние. Помощь начинается с того, чтобы поставить перед человеком возможность вернуться в человеческую жизнь. Не унижая. Не изгоняя. Не презирая. Но и не нормализуя то, что его разрушает. Потому что любовь — это не,

«Мы примем всё, что ты делаешь».

Любовь может сказать,

«Мы не откажемся от тебя. Но мы не станем называть разрушение жизнью только потому, что нам страшно признать его существование».

И, возможно, именно здесь проходит одна из важнейших линий между гуманизацией и расчеловечиванием.

Расчеловечивание — это не только жестокость. Иногда оно выглядит как чрезмерная снисходительность. Как отказ требовать от человека человеческого. Как привычное застолье, на котором все знают правду, но никто не имеет права её произнести. Как забота, превращённая в прикрытие. Как жалость, отменяющая ответственность.
Как «семейная традиция», которой приносят в жертву важную реальность. А гуманизация — это гораздо ТРУДнее. Это продолжать видеть в человеке человека настолько ясно, чтобы не отнять у него ни достоинства, ни ответственности, ни права на возвращение.

Не сказать,

«Будь таким, какой ты есть».

А сказать,

«Я вижу, кем ты являешься. Поэтому не буду помогать твоему разрушению. И именно потому, что вижу в тебе человека, буду ждать от тебя возвращения к человеческой жизни».

Вот здесь, уже не изгнание.

Не жестокость.

Не презрение.

Это — граница, за которой начинается настоящее человеческое отношение.